Краски сгущаются

Новая ночь.

Гермиона лежала на кровати, обнажённая, с руками, прикованными магическими кандалами к столбикам кровати. На её коже уже были свежие следы — красные засосы на шее, отпечатки пальцев на бёдрах и новые, ещё свежие татуировки, которые Люциус нанёс сам с помощью древней тёмной магии. На внутренней стороне её левого бедра красовалась изящная буква «L», выжженная серебристой магией. На правой груди — маленький Малфойский герб. Каждый раз, когда он смотрел на эти метки, его глаза темнели от больного удовольствия. — Ты стала ещё красивее, — прошептал он, медленно раздеваясь. Его голос был ниже обычного, почти лихорадочный. — Моя. Навечно моя. Он забрался на кровать и сразу лёг сверху, прижимаясь всем телом. Его уже полностью твёрдый член упирался ей в живот. — Я думал о тебе весь день, — признался он, целуя её грубо и глубоко. — Даже на заседании Совета. Сидел и представлял, как ты лежишь здесь, связанная, и ждёшь меня. Как я буду входить в тебя снова и снова, пока ты не забудешь, что когда-то существовала без меня. Гермиона отвернула голову в сторону, не желая смотреть на него. Люциус схватил её за челюсть и резко повернул лицо к себе. — Смотри на меня, — рыкнул он. В его глазах плескалось настоящее безумие. — Ты больше не имеешь права отводить взгляд. Он спустился ниже и начал жадно сосать её грудь — сильно, до боли, оставляя новые фиолетовые метки вокруг уже существующей татуировки. Его пальцы грубо проникли между её ног, сразу три, растягивая её без подготовки. — Ты будешь мокрой для меня всегда, — шептал он, двигая пальцами резко и глубоко. — Даже если мне придётся использовать зелья. Даже если придётся наказывать тебя каждый день. Он перевернул её на живот, поднял за бёдра так, чтобы она стояла на коленях, лицо в подушке. Не дожидаясь, он вошёл в неё одним толчком до самого конца. — А-а-х… — вырвалось у Гермионы. Люциус застонал громко, почти животно, и начал трахать её с одержимой силой. Каждый толчок был глубоким и яростным, будто он пытался достать до самой её души. — Скажи, кому ты принадлежишь, — потребовал он, сильно шлёпая её по уже чувствительным ягодицам. Гермиона молчала. — Скажи, кому ты принадлежишь! — …тебе… — выдавила она сквозь зубы. — Громче! — Тебе! Я принадлежу тебе, Люциус! Он зарычал от удовольствия и усилил темп. Одна рука вцепилась в её волосы, вторая обхватила горло, слегка пережимая. — Я хочу, чтобы ты родила ребенка. Нашего ребёнка, — внезапно прошептал он ей в ухо, продолжая жёстко вбиваться. — Я буду кончать в тебя каждый раз, пока ты не забеременеешь. Тогда ты точно никогда не сможешь меня покинуть. Гермиона замерла от ужаса, но Люциус только сильнее возбудился от её реакции. — Да… ты будешь беременна от меня. Родишь мне наследника. Нашего с тобой общего ребёнка. И все будут знать, что ты — моя собственность. Он трахал её почти без остановки почти час. Заставил кончить три раза — два от грубых толчков и один, когда резко вошёл в её задницу, не используя смазку, и начал одновременно стимулировать клитор. Боль и удовольствие смешались в её голове в кашу. Когда он наконец кончил, он вошёл максимально глубоко и излился длинными, мощными струями, заполняя её полностью. — Прими всё… каждую каплю…ради наше будущего ребенка — рычал он, дрожа всем телом. Даже после оргазма он не вышел из неё. Остался лежать сверху, обнимая её сзади, всё ещё глубоко внутри. На следующий день Люциус зашёл ещё дальше. Он приказал домовым эльфам принести древний ритуальный кинжал. В полночь, при свете чёрных свечей, он провёл над ней новый ритуал связи. Вырезал на её коже (неглубоко, но болезненно) две маленькие руны на запястье — символы вечной принадлежности. Пока она шипела от боли, он гладил её по волосам и шептал: — Теперь даже если ты каким-то чудом сбежишь… часть меня всегда будет внутри тебя. Ты будешь чувствовать меня. Каждый день. Каждую ночь. Он стал ещё более ревнивым и контролирующим. Кормил с рук, заставлял спать, прижавшись к нему, даже если она плакала, читал ей вслух книги по Тёмным искусствам и спрашивал, что она думает, а потом наказывал, если ответ ему не нравился. Каждый раз, когда он входил в комнату, первым делом проверял — на месте ли его метки. Целовал каждую. Иногда просто стоял над ней и смотрел по несколько минут, не говоря ни слова и удовлетворял себя. Его одержимость росла с каждым днём. Однажды ночью, после особенно жёсткого секса, он прижал её к себе и прошептал с почти пугающей нежностью: — Если ты когда-нибудь умрёшь… я найду способ воскресить тебя. И даже после смерти ты будешь моей, Гермиона. Я не отпущу тебя. Никогда. Гермиона лежала в темноте, чувствуя пульсирующую боль в теле и жжение от рун. Огонь в её глазах всё ещё теплился… но он становился всё меньше. А Люциус улыбался в темноте, перебирая её волосы. Его одержимость превращалась в настоящее безумие — и ему это нравилось.