Часть 1

Как заполучить сердце маленькой госпожи Хан, если она воротит свой крохотный носик от каждого действия Чоля? Кабинет наполняла та особенная, вязкая тишина, какая бывает только перед оглашением приговора. За окном цвела поздняя весна, и выпускной класс «3-А» замер в томительном ожидании, пока классный руководитель, господин Ким, поправлял очки на переносице и раскладывал на стопки ведомости с итоговыми оценками за семестр. Хан Джея сидела за третьей партой у окна, выпрямив спину так, словно проглотила шпагу. Её длинные темные волосы были собраны в аккуратный, почти строгий хвост, перехваченный бархатной лентой, а пальцы с идеальным маникюром лежали на столешнице совершенно неподвижно. Со стороны могло показаться, что она спокойна. Но это было обманчивое впечатление: внутри у Джеи всё кипело и переворачивалось. — Итак, — голос господина Кима разрезал тишину. — Я озвучу общие результаты перед завтрашней поездкой в Пусан. В целом, класс показал достойный уровень подготовки к выпускным экзаменам. Учитель начал перечислять фамилии в алфавитном порядке. Джея слушала, не дыша, и когда прозвучало «Хан Джея», она чуть подалась вперед. — Хан Джея. Средний балл — 4.0. Внутри что-то хрустнуло, как тонкий лед под каблуком. С губ девушки едва не сорвалось возмущенное «Что?!», но она сдержалась, лишь ресницы дрогнули, а на скулах заиграли желваки. Четыре. Всего четыре. Не 4.2 и не 4.1, как обычно, а ровно четыре. Она знала, по какому предмету вышел недобор, и прекрасно понимала, кто в этом виноват. Её взгляд, острый, как хорошо заточенный карандаш, метнулся на последнюю парту. Туда, где в живописной позе, закинув ноги в дорогих кроссовках на соседний стул, сидел он. Чхве Сынчоль. Школьный задира — слишком мягкое определение для этого человека. Он не был отморозком, который отбирает карманные деньги у первогодок. Нет, Чхве Сынчоль был хуже. Он был королём. Королём, которому все сходило с рук. Сын владельца сети отелей, капитан футбольной команды, обладатель ленивой, но убийственно красивой улыбки и тяжелого взгляда, который мог заставить замереть любого, кто ему не нравился. Учителя закрывали глаза на его выходки, одноклассники боялись или боготворили, а дисциплина и прилежание в его картине мира были просто пустым звуком. Сынчоль поймал её взгляд. Его темные глаза блеснули знакомым опасным весельем. Он медленно, демонстративно слизнул с нижней губы крошку от съеденной булочки и одними губами, беззвучно, прошептал: «Не смотри на меня так, маленькая госпожа. Ты же сама согласилась». Джея резко отвернулась к окну, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Не от смущения — от бешенства. Ведь она действительно согласилась. И как только это вышло? Две недели назад, контрольная по математическому анализу — её конек, её олимпийский резерв. И он, возникший за минуту до звонка перед её партой, как всегда без спроса, усевшийся на край стола и загородивший свет. — Джея-я, — протянул он тогда, растягивая гласные в её имени так, будто пробовал его на вкус. — Мне нужна твоя помощь. — Обойдешься, — отрезала она, не поднимая головы от тетради. — Если я завалю эту работу, меня не возьмут на выездной матч в Тэгу. — Мне-то что? Может, хоть на футбольном поле станет тише без тебя. Сынчоль тогда усмехнулся, наклонился ниже, почти касаясь губами её уха, так что Джея почувствовала запах его парфюма — дорогого, с нотками кедра и мускуса. — А если я пообещаю неделю тебя не трогать? Целую неделю покоя, Хан Джея. Разве не сказка? И она, думая, что избавляется от него хотя бы на время, совершила роковую ошибку. Она подвинула свой листок с ответами на край парты. «Только попробуй списать слово в слово — убью», — прошипела она. Но поздно. Учитель заметил идентичные ошибки в их работах. Сынчолю, конечно, вынесли обычное предупреждение — портить аттестат звезде школы никто не хотел. А вот ей, «прилежной ученице, подающей дурной пример», снизили балл за семестр. — Чхве Сынчоль, — господин Ким нахмурился, дойдя до конца списка. — У тебя тройка, но, благодаря дополнительным баллам за спорт, допущен. Попрошу в поездке вести себя прилично. Музей — не стадион. Сынчоль картинно прижал руку к сердцу и склонил голову в шутовском поклоне: — Не извольте беспокоиться, учитель. Буду тише воды, ниже травы. Джея хмыкнула про себя. «Тише воды». Как же. Этот человек был подобен цунами, сметающему всё на своем пути. Утро поездки выдалось солнечным и ветреным. У ворот школы гудел огромный туристический автобус, а ученики, предвкушающие целый день без уроков, возбужденно гудели роем пчел. Для них организовали экскурсию в Пусанский музей планет — огромный ультрасовременный комплекс на берегу моря, где находился один из самых больших цифровых планетариев в стране. Джея стояла чуть поодаль, придерживая у горла легкий шелковый платок и наблюдая за тем, как её лучшая подруга, Чве Херим, буквально светится от счастья, вцепившись в руку Джошуа Хона. С недавних пор эти двое стали парой, и смотреть на них без умиления было невозможно. — Джея, ты не против? — Херим подлетела к ней, сияя глазами. — Мы с Шуа сядем вместе? Это так романтично — три часа в дороге, смотреть фильм на его планшете... Джея мягко улыбнулась, поправив выбившуюся прядь волос подруги: — Конечно, иди. Не беспокойся обо мне. Она проводила парочку взглядом. Хорошо, что у Шуа хватило такта сесть не на самые задние сиденья, а в середине автобуса. Джея поднялась по ступенькам, и её сердце пропустило удар. Автобус был забит практически полностью. Свободных мест оставалось ровно два: одно в середине салона, и одно — последнее у окна в самом конце. Рядом с которым, вытянувшись во весь рост и выставив локоть в проход, сидел Чхве Сынчоль. Остальные одноклассники, видимо, подсознательно боялись занимать место возле него. — О, Джея, — Херим обернулась, виновато закусив губу. — Может, попросим кого-нибудь пересесть? — Не стоит, — отрезала Джея, стараясь, чтобы голос звучал максимально беспечно. Она уж точно не покажет этому нахалу, что его общество её хоть капельку беспокоит. Она прошла в конец салона с гордо поднятой головой, как королева, идущая на эшафот. Сынчоль, заметив её приближение, лениво убрал ногу, освобождая проход, но сделал это так медленно, что Джее пришлось практически перешагивать через его кроссовки. Она плюхнулась на сиденье у окна, демонстративно отвернувшись и уткнувшись лбом в прохладное стекло. Автобус тронулся. Первые пятнадцать минут прошли в относительной тишине, нарушаемой лишь шумом мотора и приглушенным смехом с передних сидений. Джея почти убедила себя, что Сынчоль о ней забыл, когда почувствовала, как его плечо нагло упирается в её плечо. — Убери, — не оборачиваясь, бросила она. — Не могу. Места мало. Я слишком широк для этого автобуса, — его голос звучал низко, с ленцой, прямо над её ухом. — Широк не в плечах, а в своей самоуверенности. — О-о-о, у маленькой госпожи Хан прорезались зубки? — он наклонился еще ближе, нарушая все мыслимые границы личного пространства. — А как же твоя хваленая дисциплина? Ты же у нас само спокойствие? Кстати, как там твой средний балл? Четверка — это ведь для тебя катастрофа, да? Почти что кол, позор семьи. Джея резко повернулась к нему. Её глаза метали молнии. — Если бы не ты и твой дешевый шантаж, мой балл был бы идеальным. У тебя совсем нет совести? — Есть немного, — Сынчоль пожал плечами. — Но знаешь, что интересно? Ты злишься не потому, что я списал. А потому, что я заставил тебя сделать то, что ты не хотела. Я увидел ту маленькую трещинку в твоей броне. И это сводит тебя с ума. Джея задохнулась от возмущения. Он был прав. Сто процентов прав, и от этого было еще невыносимее. Она видела в его глазах, что он читает её, как открытую книгу, написанную крупным шрифтом. — Ты омерзителен, — выдохнула она и снова уткнулась в окно, игнорируя его тихий смех. Она вытащила наушники и вставила их в уши, сделав музыку погромче, чтобы заглушить стук собственного сердца и его дыхание. Прошел час. Пейзаж за окном сменился с городских коробок на зеленые холмы, приближающиеся к побережью. Джея даже немного задремала под мерный гул мотора, но её разбудил громкий гогот с передних сидений. Компания из трех парней, всегда ошивавшихся возле Сынчоля, что-то громко обсуждала. Один из них, Доюн, внезапно развернулся всем корпусом назад и кинул смятой бумажкой в Джею. — Эй, староста! — крикнул он, не обращая внимания на её взгляд. — Ты бы со своим занудством лучше занялась рожей, а не учебой. Сидит тут, как фарфоровая кукла, которой пыль сдувать надо. Нос задрала, слова не вытянешь. Кому ты такая сдалась? Джея сжала зубы. Она привыкла к колкостям, научилась их игнорировать, но в этот раз слова попали в цель. Обида обожгла горло кислотой. Она уже открыла рот, чтобы достойно и колко ответить, но не успела. Ситуация изменилась в секунду. Джея не видела этого, она лишь почувствовала, как тело Сынчоля, сидящего рядом, стало каменным. Воздух вокруг него сгустился и похолодел, как перед грозой. Он не закричал, не вскочил с места. Сынчоль лишь медленно, очень медленно поднял подбородок и впился взглядом в Доюна. Это был тот самый взгляд. Тяжелый, гипнотический, без тени улыбки. Взгляд хищника, заметившего, что кто-то посмел прикоснуться к его добыче. Улыбка сползла с лица Доюна быстрее, чем тает мороженое в пустыне. Он побледнел, что-то пробормотал себе под нос и так же резко развернулся обратно, вжав голову в плечи. Больше он не пикнул до самого конца поездки. Джея замерла. В горле пересохло. Она не знала, как реагировать. Зачем он это сделал? Она бросила на него короткий, ничего не выражающий взгляд, но Сынчоль уже снова выглядел абсолютно расслабленным, словно минуту назад не испепелял человека одним лишь взором. — А ты бы отпустила свои волосы, — сказал он внезапно, не глядя на неё и копаясь в телефоне. — Что? — Джея даже забыла поблагодарить или возмутиться. — Волосы. Ты всегда ходишь с этим скучным хвостом. Как монашка. В них нет ветра. Я хочу увидеть твои волосы распущенными на ветру в Пусане. — Ты в своем уме? — она нервно усмехнулась, потрогав бархатную ленту. — Какая разница, чего ты хочешь? — Может, никакой, — он наконец повернул голову и посмотрел на неё в упор. — Просто констатирую факт. Как факт и то, что ты только что чуть не лопнула от ярости, но испугалась ответить тому идиоту. А вот передо мной ты никогда не боишься распускать свои колючки. Любопытно, да? Его лицо было угрожающе близко. Слишком красивое для того, кто ведет себя так по-свински. Слишком уверенное. Джея ощутила острое желание ударить его сумкой, но вместо этого демонстративно поправила ленту на волосах, затянув её еще туже. — Этот идиот, — процедила она, — хотя бы не притворяется. А ты — ходячая проблема, замаскированная под человека. — Возможно, — Сынчоль ухмыльнулся, и его взгляд на секунду упал на её губы. — Но пока мы в этом автобусе, только я могу доводить тебя до белого каления, маленькая госпожа. Запомни это. Оставшуюся часть пути Джея сидела, неестественно прямо застыв, глядя в одну точку впереди себя. Она была опустошена, зла и почему-то смущена. Поездка обещала быть катастрофой. Музей планет теперь не казался убежищем — скорее, ещё одной ареной для их странной, удушающей войны. А Чхве Сынчоль, судя по его довольному молчанию, уже строил план следующего нападения. Где-то глубоко внутри, в том месте, которое Джея тщательно прятала даже от самой себя, раздался тихий звоночек. Он хотел увидеть её волосы распущенными на ветру. Самая простая, идиотская фраза, прозвучавшая как приказ, засела в голове крепче, чем интегралы, которые она учила ночами напролет. И это пугало её больше всего. Музей планет встретил их футуристическим сиянием стекла и металла, огромным атриумом, где под потолком парили в невесомости макеты планет Солнечной системы, подсвеченные изнутри мягким неоновым светом. Казалось, здание дышало космосом — холодным, бескрайним и завораживающе чужим. Едва переступив порог, ученики рассыпались по холлу, задрав головы и забыв о правилах приличия, на которые обычно сетовал господин Ким. Хан Джея на мгновение замерла, втягивая в легкие прохладный воздух с легким запахом озона и пластика интерактивных панелей. Это место должно было стать её убежищем. Она обожала астрономию — науку, в которой всё подчинялось строгим законам физики и математики, где не было места хаосу, школьным сплетням и назойливым хулиганам с опасными улыбками. — Джея, Джея, смотри! — Херим дергала её за рукав, глаза подруги сияли, как две маленькие звезды. — Мы с Шуа хотим пойти в зал «Черных дыр», там, говорят, можно увидеть симуляцию горизонта событий! Пойдешь с нами? Джея перевела взгляд на Джошуа, который терпеливо стоял чуть поодаль, уже держа в руках два билета на интерактивный сеанс. В его глазах читалась та же тихая, обожающая покорность, с которой он всегда смотрел на Херим. — Идите, — Джея мягко высвободила руку. — Я хочу посмотреть экспозицию по образованию галактик. Мы встретимся позже. Херим секунду колебалась, но Джошуа уже взял её за руку, и она, бросив на подругу извиняющийся взгляд, потонула в толпе вместе с ним. Джея осталась одна у огромной светящейся карты звездного неба. Впрочем, одна она была ровно пятьдесят три секунды. Она знала это точно, потому что начала отсчитывать их про себя с того самого момента, как краем глаза заметила черную бейсболку и широкие плечи у соседнего стенда. — Серьезно, Чхве? — произнесла она, не поворачивая головы и продолжая разглядывать схему Млечного Пути. — Даже в музее наук тебе нечем заняться, кроме как преследовать меня? — Астрономия — свободная наука, маленькая госпожа, — отозвался Сынчоль, подходя ближе с пластиковым стаканчиком холодного кофе в руке. — Не думай, что ты единственная, кто интересуется звездами. Может, я мечтаю стать космонавтом. — Единственный космос, в который ты попадешь, — это вакуум в твоей голове. Он тихо рассмеялся, и звук этот прокатился по нервам Джеи, словно вибрация от низкой басовой ноты. Вместо того чтобы уйти, Сынчоль устроился рядом с ней у стенда, делая вид, что внимательно изучает состав колец Сатурна. — Ты грубишь мне при каждом удобном случае. Раньше ты хотя бы игнорировала. — Я и сейчас пытаюсь. — Нет, — он наклонил голову, и она увидела в отражении стеклянной витрины его профиль. — Теперь ты реагируешь. Ядовито, остро, колко. Мне нравится. Джея сжала лямку рюкзака так, что побелели костяшки пальцев. Он нарывался. Он всегда нарывался, но сегодня в его словах проскальзывало что-то иное — не просто желание позлить, а какое-то болезненное любопытство. Будто она была для него сложной головоломкой, которую он вознамерился разгадать любой ценой. От этого становилось неуютно. Группа пошла дальше — в огромный зал, где под куполом планетария демонстрировали движение небесных тел. Джея заняла место в последнем ряду кресел-трансформеров, надеясь затеряться в темноте, но Чоль, конечно, уселся через одно кресло от неё, закинув руку на спинку сиденья и вытянув ноги так, что его кроссовки упирались в пол прямо перед ней. — Свет гасят, — шепнул он в полутьме. — Не бойся, если станет страшно, я рядом. — Единственное, что меня пугает — это мысль, что ты существуешь со мной в одной вселенной. Она откинулась на спинку и уставилась вверх. Под куполом разворачивалась грандиозная картина: миллиарды звезд, туманности, рождение сверхновых. Голос диктора завораживал. На какое-то время Джея действительно забылась, растворилась в этой холодной красоте, где все расстояния измерялись световыми годами, а человеческие проблемы казались незначительной пылью. Она не заметила, когда именно Сынчоль перестал смотреть на купол и начал смотреть на неё. А он смотрел. Звездный свет, льющийся с экранов, падал на лицо Джеи, выхватывая из темноты её профиль. Чоль задержал дыхание — всего на миг, сам того не ожидая. Её ресницы дрожали, губы были чуть приоткрыты, а в широко распахнутых глазах отражалась целая галактика. Сейчас она не огрызалась. Сейчас она была настоящей — той Хан Джеей, которая жила под броней из дисциплины, гордости и вечного напряжения. Той, которую он, кажется, хотел увидеть уже очень давно. «Что за бред я творю?» — мелькнула у него мысль, и он резко отвел взгляд, сделав глоток уже остывшего кофе. Но осадок остался. Экскурсия пошла дальше. Они переходили из зала в зал, и Джея всё больше отделялась от основной группы, стараясь держаться особняком и впитывать информацию, а не участвовать в шумных обсуждениях одноклассников у каждого интерактивного экрана. Сынчоль не отставал. Он держал дистанцию ровно в три шага, не больше и не меньше. Иногда отпускал шуточки в затылок, иногда просто молчал, но его присутствие ощущалось кожей. В зале, посвященном марсианским экспедициям, они пересеклись с господином Кимом. Учитель смерил их долгим взглядом поверх очков, на мгновение задержавшись на том, как близко стоит Чхве Сынчоль к лучшей ученице класса, но ничего не сказал — лишь устало вздохнул и пошел подгонять остальных. Джея ускорила шаг, почти побежала к следующей двери, ведущей в галерею метеоритов — полутемный коридор, где под стеклом лежали осколки внеземного вещества, а стены были стилизованы под поверхность Луны. Она надеялась, что там, в благоговейной тишине, он отстанет. Не отстал. — Тебе не кажется, что это уже переходит все границы? — не выдержала она, резко останавливаясь посреди прохода. — Здесь сотни экспонатов. Сотни. Почему ты идешь именно за мной? — Потому что смотреть на метеориты скучно, — ответил он, сунув руки в карманы. — А смотреть, как ты злишься, когда я рядом — вот это настоящее шоу. У тебя даже уши краснеют. Мило. — Мои уши не... Договорить она не успела. С громким, пронзительным криком «Осторожно!» откуда-то сбоку, из-за огромного макета лунного модуля, выскочил парнишка лет десяти-одиннадцати — видимо, из младшей школьной группы, которая тоже была здесь на экскурсии. Он несся сломя голову, запрокинув лицо к потолку, совершенно не глядя под ноги, очарованный звездной инсталляцией. В руках он держал подсвеченный макет ракеты. Удар пришелся Джее прямо в бок. От неожиданности она не удержалась на ногах, пошатнулась на своих аккуратных туфельках и рухнула на пол, выставив руку и ударившись коленом и голенью о край металлической подставки витрины с метеоритами. Вспышка боли была мгновенной и ослепляющей. Перед глазами заплясали искры, воздух выбило из легких, и она лишь беззвучно ахнула, закусывая губу до металлического привкуса. — Эй! — голос Сынчоля прозвучал неожиданно громко и жестко, так, что мальчишка замер, словно налетел на невидимую стену. — Ты совсем не смотришь, куда прешь?! Но его ярость в долю секунды сменилась чем-то другим, когда он упал на одно колено рядом с Джеей. Она сидела на полу, прижимая ладонь к разбитой ноге. Сквозь порванные колготки проступала алая кровь, смешанная с пылью музейного пола. Ссадина была глубокой, кожа содрана, и вокруг уже начал образовываться некрасивый отек. — Джея? Джея, посмотри на меня, — его голос утратил обычную насмешливость. Он звучал тревожно, почти приказным тоном. — Сильно болит? Где еще ударилась? Рука? Голова? — Нога... только нога... — прошептала она, пытаясь справиться с подступившими к глазам слезами боли и унижения. — Господи, как глупо... — Тихо, не дергайся. Сынчоль бросил быстрый взгляд на мальчишку, который уже начал хныкать, и рявкнул: «Стоять здесь. Никуда не уходить». Тон был такой, что ребенок буквально прирос к месту, вцепившись в свою игрушечную ракету. Подбежал господин Ким, за ним еще несколько одноклассников, включая встревоженную Херим, которая вынырнула из толпы с криком «Джея! Боже мой!». Учитель быстро оценил ситуацию, нахмурился, осмотрел ногу девушки и прищелкнул языком. — Плохо дело. Глубокая ссадина, нужен аптечка и покой. Херим, срочно найди охранника и попроси проводить вас к медпункту музея. Джея, ты можешь встать? Джея попыталась приподняться, опираясь на руку учителя, но острая боль тут же прострелила от колена до щиколотки, и она со сдавленным стоном опустилась обратно. — Явно растяжение или сильный ушиб, — констатировал господин Ким. — Экскурсия продлится еще около часа, а потом сразу посадка в автобус. В музейном медпункте могут обработать рану, но ей нужен покой. Не дело это — скакать по музею на одной ноге. — Он обвел глазами столпившихся учеников. — Чхве Сынчоль. — Да, учитель? — Сынчоль тут же выпрямился, стерев с лица последние следы беспокойства и надев привычную маску невозмутимости. — Проводи Хан Джею до автобуса. Сейчас. Медпункт по пути, там её перевяжут, но потом сразу в автобус. Пусть сидит и ждет группу. В толпе пробежал едва слышный шепоток. Кто-то из парней негромко хмыкнул, но поймал тяжелый взгляд Сынчоля и мгновенно заткнулся. — Я могу сама... — начала было Джея, но учитель отрезал: — Хан Джея, это не обсуждается. Ты даже наступить на ногу нормально не можешь. Чхве Сынчоль — единственный, кто с тобой вровень по комплекции и сможет помочь, не уронив вас обоих. Остальные пусть продолжают экскурсию. Херим мялась рядом, явно разрываясь между желанием помочь подруге и нежеланием оставлять Джошуа. Джея поймала её взгляд и слабо улыбнулась: — Иди. Со мной всё будет в порядке. Через несколько минут они остались вдвоем в опустевшем коридоре лунной галереи. Мальчишку уже забрали подоспевшие учителя младшей группы, рассыпаясь в извинениях. Господин Ким ушел, уводя класс. Стало очень тихо. — Ну что, маленькая госпожа, — Сынчоль присел перед ней на корточки. Теперь, когда никто не смотрел, его голос звучал странно — без обычной едкости, глухо. — Давай без геройства. Ты можешь опереться на меня, или... — Или что? — Джея дерзко вскинула подбородок, хотя на глазах всё ещё блестели непролитые слезы. — Или я просто возьму тебя на руки, — пожал он плечами так спокойно, будто это было что-то само собой разумеющееся. — Ты весишь не больше пушинки, а я выжимаю штангу в два раза тяжелее тебя на тренировках. — Только попробуй, Чхве Сынчоль, и я... — И ты что? Укусишь меня? Поцарапаешь? — он криво усмехнулся, но взгляд оставался серьезным. — Давай, покажи свои знаменитые зубки. Но до автобуса ты всё равно не доковыляешь сама. Выбирай: либо висишь у меня на плече, как раненый солдат, и сохраняешь остатки достоинства, либо я несу тебя на руках, и ты краснеешь до самых корней волос на глазах у всего музея. Джея заколебалась. Он был прав. Дико, отвратительно, невыносимо прав. Нога пульсировала болью, каждый шаг обещал быть пыткой. Позволить ему нести себя было немыслимо. Позволить ему тащить себя, вцепившись в его плечо — тоже пытка, но хотя бы вертикальная. — Плечо, — процедила она сквозь зубы, отводя взгляд. — И попробуй только отпустить какую-нибудь шуточку. — Я весь — само рыцарство, — хмыкнул он и, поднявшись, протянул ей руку. Она оперлась на неё, поджав губы, и через мгновение уже стояла, придерживаясь за его твердое, как скала, плечо. От него пахло кофе, парфюмом и едва уловимым запахом спортивного зала. Он был теплый, слишком теплый, слишком близко. Её ладонь лежала на его куртке, и она чувствовала рельеф мышц под тканью. Джея ненавидела это чувство — эту внезапную, неуместную уверенность, что он не даст ей упасть. — Вот так, — тихо сказал Сынчоль. — Маленький шаг. Не торопись. Они медленно двинулись к выходу из галереи. Каждый шаг отдавался в ноге тупой болью, но Джея стиснула зубы и молчала. Сынчоль, к её удивлению, тоже молчал. Не комментировал, не насмехался, лишь крепче сжимал её руку на своем плече и подстраивался под её медленный, хромающий ритм. Только когда они проходили мимо панорамного окна, из которого открывался вид на море и золотой песок Пусана, он заговорил снова: — Я же говорил, что хочу увидеть твои волосы распущенными на ветру. — Что? — Джея чуть не споткнулась от неожиданности. — Лента, — пояснил он, кивая на её хвост. — Она почти развязалась. Когда ты упала. Так что технически Пусан всё равно доберется до твоих волос. Она вскинула свободную руку к затылку и обнаружила, что он прав. Бархатная лента едва держалась, и несколько прядей уже выбились из хвоста, обрамляя лицо. Должно быть, она выглядела ужасно — растрепанная, с разбитой ногой, красными от слез глазами. — Какая тебе разница? — пробормотала она. Он не ответил. Лишь на мгновение сильнее сжал её пальцы на своем плече и повел дальше — мимо планетария, мимо макетов ракет, мимо толп школьников, которые оборачивались им вслед. К автобусу, который ждал на стоянке, чтобы отвезти их домой. И где-то на полпути к выходу Джея вдруг осознала, что он ни разу не посмотрел на неё сверху вниз. Ни разу не дал почувствовать себя слабой или жалкой. Он просто шел рядом, шаг за шагом, держа её на плаву, и молчание между ними было тяжелым, густым, наполненным чем-то, чему она пока отказывалась давать имя. В музейном атриуме всё ещё парили планеты, подсвеченные изнутри неоном, но Хан Джее было не до их холодной красоты. Каждый шаг отдавался в разбитой ноге тупой пульсирующей болью. Она вцепилась в плечо Чхве Сынчоля так, словно от этого зависела её жизнь, хотя самой ей безумно хотелось оттолкнуть его и доковылять до автобуса самостоятельно. Но гордость гордостью, а физиология — вещь упрямая: едва она попыталась перенести вес на повреждённую ногу, перед глазами всё поплыло. — Медпункт в другом крыле, — произнесла она сквозь зубы, когда они миновали стойку информации и направились не налево, где висела табличка с красным крестом, а прямо — к стеклянным дверям выхода на парковку. — Ты что, не видишь указателей? Или в твоей голове действительно вакуум? — В моей голове — стратегический план, маленькая госпожа, — отозвался Сынчоль, даже не сбавляя шага. Он подстраивался под её хромоту с какой-то неестественной для него терпеливостью. — В музейном медпункте сейчас очередь из трёх начальных классов — я видел, когда мы проходили мимо фойе. Там дети с разбитыми носами после столкновения с макетом Сатурна. Ты хочешь сидеть на жёстком пластиковом стуле, истекая кровью, в окружении орущих первоклашек и ждать, пока практикантка найдёт бинт? Или хочешь в тишину, покой и качественную обработку? Джея скосила на него взгляд. Сынчоль смотрел прямо перед собой, и его челюсть была сжата. Он явно был зол. Не на неё — на ситуацию, на мальчишку, который её сбил, на то, что она пострадала. И от этого открытия где-то под рёбрами потеплело, что было совершенно некстати. — И какой же у тебя план? — спросила она, когда автоматические двери разъехались в стороны и в лицо ударил солёный морской ветер. — Опереться на твоё плечо и молиться? — Почти. У меня в автобусе аптечка. Полноценная, спортивная. Всегда вожу с собой на выездные матчи. Бинты, антисептик, охлаждающий гель, пластыри всех размеров. Позабочусь о тебе лучше любого музейного эскулапа. — Позаботишься обо мне? — Джея горько усмехнулась и тут же поморщилась от боли, когда неудачно наступила на носок. — Чхве Сынчоль, ты — причина моего сниженного балла, головной боли последних трёх лет и вот этого, — она указала на порванные колготки, — косвенно, потому что если бы ты не приклеился ко мне, я бы не шла так быстро и не стояла бы именно в том месте. Так что слово «позабочусь» в твоём исполнении звучит как издёвка. Он остановился. Резко, так что Джея по инерции качнулась вперёд и вынуждена была ухватиться за его куртку обеими руками. Сынчоль повернул голову и посмотрел на неё сверху вниз. В тени бейсболки его глаза были почти чёрными, и в них читалось что-то такое, от чего все колкости застряли у Джеи в горле. — Я знаю, — сказал он тихо, почти шёпотом, так что слова унесло ветром, но она всё равно их услышала. — Знаю, что я — причина многих твоих проблем. Но сейчас я — причина, по которой ты не валяешься на полу в галерее метеоритов, пока остальные делают селфи на фоне макета чёрной дыры. Так что позволь мне хотя бы довести тебя до автобуса и обработать эту чёртову рану, а потом можешь ненавидеть меня сколько влезет. Идёт? Джея замерла. Это было... неожиданно. Не извинение — он вряд ли вообще знал значение этого слова, — но что-то очень близкое к нему. Она сглотнула и коротко кивнула. — Идёт. Но если ты сделаешь мне больно... — То ты меня укусишь. Я помню, — уголок его губ дрогнул в намёке на улыбку. — Твои зубки я уже изучил. Оставшийся путь до парковки они прошли в молчании. Автобус стоял в дальнем ряду, огромный и белёсый под лучами послеполуденного солнца. Водитель курил неподалёку, облокотившись на ограждение, и лениво кивнул им, не проявив особого интереса. Сынчоль помог Джее подняться по ступенькам — она шипела и цеплялась за поручни, но в конце концов оказалась внутри. Пустой салон встретил их тишиной, запахом искусственной кожи сидений и едва уловимым ароматом чьего-то забытого апельсинового сока. Сынчоль, не спрашивая разрешения, повёл её в самый конец автобуса — туда, где они сидели утром. Его место. Место, которое она прокляла три часа назад. — Садись к окну, — скомандовал он. — Тебе нужно вытянуть ногу, а я сяду рядом и не выпущу тебя, пока не закончу. — Звучит как угроза. — Так и есть. Джея, морщась, опустилась на сиденье и осторожно вытянула раненую ногу в проход. Юбка школьной формы задралась чуть выше колена, открывая вид на рваную рану и расплывающийся вокруг неё синяк. Выглядело это отвратительно. Она поспешно одёрнула подол, но Сынчоль уже успел увидеть и нахмурился так, что между бровей залегла глубокая складка. — Не смотри, — буркнула она. — Уже посмотрел, — отрезал он и, развернувшись, направился к водительскому отсеку. Джея смотрела, как он роется в багажном отделении над сиденьем водителя, и чувствовала себя до странного беззащитной. Пустой автобус, тишина, боль в ноге, и где-то через полчаса сюда набьются тридцать одноклассников, шумных и любопытных. А пока они вдвоём, и от этого было не по себе. Сынчоль вернулся с ярко-красной спортивной сумкой. Поставил её на соседнее сиденье, расстегнул молнию и начал выкладывать содержимое с методичностью человека, который делал это сотни раз. Бинты. Флакон с хлоргексидином. Охлаждающий гель в тюбике. Упаковка стерильных салфеток. Тонкий лейкопластырь. Маленькие ножницы. Всё это было аккуратно разложено по кармашкам и явно не раз использовалось. — Ты действительно возишь это с собой, — пробормотала Джея, наблюдая за ним. — Говорю же, спорт, — пожал плечами Сынчоль. — За сезон мы с командой собираем больше травм, чем вся остальная школа за год. Я привык. Теперь давай сюда свою ногу. Он протянул руку, и Джея инстинктивно отпрянула. — Я сама. — Хан Джея. — Я в состоянии протереть ссадину антисептиком, Чхве. — Ты в состоянии ещё больше разбередить рану, потому что тебе неудобно к ней тянуться под таким углом, — он говорил спокойно, но в голосе прорезались властные нотки. — Кроме того, тебе нужно снять колготки, а это значит — задрать юбку выше. Хочешь делать это сама? Пожалуйста. Но перевязывать я буду я. Щёки Джеи вспыхнули. Колготки. Тонкие чёрные колготки, которые теперь были безнадёжно порваны и испачканы запёкшейся кровью. Она действительно не могла нормально добраться до раны, не оголив ногу почти полностью. И перспектива делать это перед ним была... унизительной. И одновременно волнующей, что она тут же подавила в зародыше. — Отвернись, — потребовала она. Сынчоль, к её удивлению, послушался. Отвернулся к окну и принялся изучать пустую парковку с таким сосредоточенным видом, будто там происходило что-то захватывающее. Джея набрала в лёгкие воздуха и, стараясь не думать о том, что он всё равно слышит каждое её движение, задрала юбку до середины бедра и осторожно, морщась от боли, скатала испорченный чулок вниз. Ткань прилипла к ране, и когда она попыталась её оторвать, из глаз брызнули слёзы. Она зашипела и замерла, пережидая новый приступ боли. — Я же говорил, — раздался его голос, всё ещё отвернувшись. — Дай я. — Нет, — всхлипнула она, но это прозвучало жалко. — Джея, — впервые за всё время он назвал её по имени без «маленькая госпожа» и без ехидства. Просто «Джея». И от этого звука что-то внутри неё дрогнуло. — Пожалуйста. Я не буду смотреть... ну, туда. Мне нужно только обработать рану, честно. Я не сделаю тебе больно. Она колебалась секунду, другую. Затем молча откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза, сдаваясь. — Хорошо. Но если ты посмеешь... — Я помню. Зубки. Он повернулся и без лишних слов опустился на корточки в проходе перед её сиденьем. Джея почувствовала, как его пальцы — тёплые, сухие, с лёгкими мозолями от футбольных тренировок — осторожно касаются её колена, фиксируя ногу в удобном положении. От этого прикосновения по всему телу пробежали мурашки. Она зажмурилась сильнее. Сынчоль работал молча. Сначала он обильно смочил стерильную салфетку антисептиком и одним точным движением приложил её к краю прилипшей ткани колготок. Холодная жидкость потекла по коже, и Джея вздрогнула, но он держал крепко. Ткань размокла и отошла почти без боли. Он аккуратно убрал остатки колготок, оголив рану полностью, и тихо присвистнул. — Глубоко. Но не настолько, чтобы накладывать швы. Повезло. — Я бы не назвала это везением, — пробормотала она. — Могла сломать коленную чашечку. А так — просто мясо. Заживёт, — он взял новую салфетку и начал обрабатывать края ссадины, двигаясь медленно и тщательно. — Будет немного жечь. — Я не боюсь. — Знаю, что не боишься. От его уверенного тона Джея почувствовала, как напряжение понемногу отпускает плечи. Он действительно знал, что делал. Его прикосновения были удивительно бережными — не такими, каких она ожидала от человека, который привык хватать, дёргать и подчинять. Сейчас Чхве Сынчоль был собран, сосредоточен и абсолютно серьёзен. Джея открыла глаза и посмотрела на него сверху вниз. Он стоял на коленях в проходе автобуса перед ней, склонив голову, и его пальцы двигались по её коже с точностью хирурга. Чёрная бейсболка скрывала выражение лица, но она видела, как дрожат его ресницы, как сжаты в линию губы. Это было неправильно. Всё неправильно. Он — хулиган, задира, причина её испорченного аттестата. Он должен был сейчас где-то в музее ржать с друзьями над глупыми шутками, а не стоять на коленях перед ней с окровавленными салфетками в руках. — Зачем тебе это? — вопрос сорвался с губ прежде, чем она успела его остановить. — Зачем ты возишься со мной? Сынчоль замер на мгновение. Затем продолжил обрабатывать рану, не поднимая головы. — Я тебе уже говорил. Может, мне нравится, как ты злишься. — Это не ответ. — Других ответов у меня нет. — Врёшь. Он наконец поднял голову и посмотрел ей в глаза. В полумраке автобуса его взгляд был тёмным, глубоким, и в нём плескалось что-то такое, что заставило Джею забыть, как дышать. — Хорошо, — произнёс он медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом. — Ты хочешь правду? С первого класса, Хан Джея. С первого грёбаного класса я смотрю, как ты сидишь за своей идеальной партой с идеальной осанкой и смотришь на меня так, будто я — пятно на твоей идеальной картине мира. Ты никогда не боялась. Ни разу. Все вокруг либо лебезили, либо шарахались, а ты просто задирала свой маленький нос и говорила «обойдёшься». Знаешь, каково это — быть для кого-то просто пятном? Она молчала, потрясённая. Он говорил тихо, но каждое слово било наотмашь. — И я пытался, — продолжил он, возвращаясь к её ноге и нанося охлаждающий гель на края раны, отчего Джея чуть не подпрыгнула от холодка. — Пытался выбить тебя из колеи. Заставить реагировать иначе. Чтобы ты наконец увидела не «школьного хулигана», не «сынка богатеньких родителей», а просто... меня. Но ты всегда смотрела сквозь. Как сквозь пустое место. И я заводился всё сильнее. Списывание на контрольной — это был просто предлог. Я знал, что тебе снизят балл. Знал и всё равно сделал. Потому что это был единственный способ заставить тебя обратить на меня внимание, пусть даже негативное. Пусть даже ты возненавидишь меня сильнее. Но ты хотя бы будешь смотреть. Видеть. Джея сглотнула комок, подступивший к горлу. Его признание оглушало. Она действительно никогда не воспринимала его всерьёз. Даже когда он бесил, даже когда мешал — она всегда считала это просто глупыми играми избалованного мальчишки. А за играми, оказывается, скрывалось... это. — Ты идиот, — прошептала она, но в голосе не было прежней стали. Только усталость и что-то ещё — возможно, нежность, которую она сама от себя не ожидала. — Знаю, — согласился он, не переставая работать. Теперь он разматывал бинт, аккуратно оборачивая его вокруг её колена и голени. — Самый большой идиот в этой школе. Но я устал, Джея. Устал притворяться, что мне просто весело тебя доставать. Мне не весело. Мне больно. Каждый раз, когда ты отворачиваешься — больно. Он закончил перевязку и закрепил бинт лейкопластырем. Провёл пальцами по краю повязки, проверяя, не туго ли, и его прикосновение было почти невесомым. Джея смотрела на его склонённую голову, на руки, которые только что так бережно касались её, и чувствовала, как внутри рушится какая-то стена — та самая, которую она выстраивала годами. — Сынчоль, — позвала она едва слышно. Он поднял голову, и их взгляды встретились. В тёмных глазах не было ни тени насмешки, ни привычной ленивой самоуверенности. Только обнажённая, пульсирующая искренность, от которой у Джеи перехватило дыхание. Он подался вперёд — всё ещё стоя перед ней на коленях в проходе автобуса, — и медленно, очень медленно, словно давая ей шанс оттолкнуть его, приблизил своё лицо к её. — Я сейчас кое-что сделаю, — прошептал он, и его дыхание коснулось её губ. — Если не хочешь — скажи. Я остановлюсь. Она не сказала. Может быть, потому что не успела. Может быть, потому что не хотела. Может быть, потому что всё то, что она подавляла в себе годами — то странное волнение при его появлении, ту дрожь в коленях, когда он смотрел на неё слишком долго, ту тайную радость от их перепалок, — всё это наконец вырвалось наружу и лишило её воли. И когда его губы накрыли её — мягко, осторожно, совсем не так, как она ожидала от вечного задиры Чхве Сынчоля, — Джея не оттолкнула. Она ответила. Это был первый поцелуй в её жизни. Неуклюжий, немного влажный от слёз, застывших на её ресницах, и с привкусом соли и музейной пыли. Но для неё он был совершенным. Его губы были тёплыми и настойчивыми, одна рука легла на её затылок, путаясь в растрепавшихся волосах, а вторая всё ещё лежала на её колене, поглаживая край бинта. Джея закрыла глаза и позволила себе раствориться в этом моменте. В его запахе, его тепле, его тихом, почти страдальческом выдохе, который он издал, когда она робко ответила на поцелуй. Это длилось вечность. Или несколько секунд. Время потеряло смысл. А потом где-то вдалеке раздались голоса. Смех, крики, топот десятков ног по асфальту парковки. Класс возвращался. Джея отдёрнулась так резко, что ударилась затылком о стекло. Перед глазами заплясали звёзды — уже не музейные, а самые настоящие. Сынчоль отпрянул одновременно с ней, тяжело дыша, и в его глазах плескалось смятение пополам с ликованием. — Они идут, — выдохнула она, судорожно одёргивая юбку и пытаясь привести себя в порядок. — Если кто-то увидит... — То что? — спросил он хрипло, но уже с отголоском прежней дерзости. — Подумают, что я тебя совратил? Так это я тебя совратил, маленькая госпожа, или всё-таки наоборот? — Не сейчас, Чхве! Она резко встала, опираясь на спинку сиденья, и едва не вскрикнула от боли в ноге. Адреналин, затуманивший разум во время поцелуя, схлынул, и реальность ударила со всей силой. Она не могла оставаться здесь, рядом с ним, когда весь класс набьётся в автобус и начнёт задавать вопросы. — Джея, сядь, тебе нельзя нагружать ногу, — начал он, но она уже ковыляла по проходу прочь. Первые ученики уже поднимались по ступенькам. Херим влетела первой, с букетом каких-то сувенирных магнитов в руках, и тут же кинулась к подруге. — Джея! Ты как? Боже, тебя перевязали! — её взгляд метнулся к Сынчолю, который всё ещё стоял в проходе на коленях, окружённый разбросанными бинтами и салфетками. — Это... Чхве Сынчоль тебе помог? — Да, — коротко бросила Джея, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У него была аптечка. Всё в порядке. Я в порядке. Она заметила, как Джошуа, стоящий позади Херим, бросил на Сынчоля долгий, понимающий взгляд. Слишком понимающий. Но, слава богу, промолчал. Автобус быстро наполнялся. Джея, прихрамывая, двигалась вперёд, подальше от заднего ряда, и наконец нашла свободное место в середине салона — рядом с тихим парнем по имени Сокмин, который всегда сидел у окна с наушниками и ни с кем не разговаривал. Он удивлённо покосился на неё, когда она без приглашения плюхнулась на соседнее кресло, но ничего не сказал — только подвинулся, давая ей больше места. — Ты чего? — удивилась Херим, занимая свои законные места с Джошуа через ряд. — Почему не с... — Так удобнее, — оборвала её Джея, и по её тону подруга сразу поняла: расспросы откладываются. Сынчоль тем временем не спеша собрал аптечку, закинул сумку обратно в багажный отсек и сел на своё место в конце салона. Он не смотрел на неё. Просто сидел, откинувшись на спинку и прикрыв глаза, но Джея кожей чувствовала его присутствие. И когда автобус тронулся и выехал на трассу, ведущую обратно в город, она поймала себя на том, что вместо того, чтобы смотреть в окно, украдкой наблюдает за его отражением в стекле. Три часа обратной дороги тянулись бесконечно. Сокмин, благослови его бог, ни о чём не спрашивал и через полчаса уснул, уткнувшись лбом в стекло. Херим и Джошуа смотрели фильм, тихо смеясь и держась за руки. Где-то сзади Доюн и его компания играли в карты, периодически разражаясь гоготом. А Джея сидела неподвижно, перебирая в памяти каждое слово, каждое прикосновение. «С первого класса, Хан Джея». «Я устал притворяться». «Мне больно». И поцелуй. Первый поцелуй, случившийся так неожиданно, так неправильно и так... правильно одновременно. Когда за окнами замелькали знакомые многоэтажки, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в оттенки розового и золотого. Джея почувствовала, как внутри нарастает странное, тянущее чувство пустоты. Она не хотела, чтобы поездка заканчивалась. Потому что когда автобус остановится у школьных ворот, им придётся разойтись в разные стороны. И что тогда? Сделать вид, что ничего не было? Вернуться к их войне? Автобус затормозил у знакомых школьных ворот. Двигатель затих. Господин Ким поднялся с переднего сиденья и объявил об окончании поездки. Ученики зашевелились, зашумели, начали собирать вещи. Джея подождала, пока основная толпа выйдет, и только потом, опираясь на руку подоспевшей Херим, медленно спустилась по ступенькам. Каждый шаг отдавался болью, но повязка держала крепко, и идти было чуть легче, чем раньше. — Точно не хочешь, чтобы мы с Шуа проводили тебя? — Херим тревожно заглядывала ей в лицо. — Ты хромаешь, и уже темнеет. — У меня тут недалеко, — соврала Джея. На самом деле ей было прилично идти пешком даже в здоровом состоянии, но она не хотела обременять подругу. — Вы идите, всё хорошо. Я вызову такси. — Точно? — Абсолютно. Иди. Херим ещё раз обняла её — осторожно, стараясь не задеть ногу, — и, взяв Джошуа под руку, направилась в сторону своего района. Джея смотрела им вслед, пока их фигуры не растворились в сгущающихся сумерках, и только тогда позволила себе выдохнуть. Теперь она осталась одна. Вернее... почти одна. Она знала, что он где-то рядом. Знала и ждала. — Такси, значит? Голос раздался прямо за спиной, и Джея вздрогнула, хотя и ожидала его. Она обернулась. Сынчоль стоял, прислонившись плечом к фонарному столбу, и в свете зажигающихся огней его лицо казалось высеченным из мрамора. Сумка с аптечкой висела на плече, бейсболка была надвинута низко, но она всё равно видела его глаза — тёмные, ждущие. — Да, такси, — подтвердила она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — В этот час в нашем районе такси ждать сорок минут, — он отлепился от столба и шагнул к ней. — А твоя нога в таком состоянии не продержится и десяти. Давай без спектаклей, маленькая госпожа. Позволь мне. — Снова «позволь мне»? — она горько усмехнулась. — Ты сегодня уже достаточно позволил себе, тебе не кажется? — Мне не кажется, — он подошёл вплотную. — Мне кажется, что я три года позволял тебе уходить, а сегодня больше не хочу. Она открыла было рот, чтобы возразить, но он не дал ей этой возможности. Просто нагнулся, подхватил её под колени и под спину и одним плавным движением поднял на руки, словно она ничего не весила. — Чхве Сынчоль! — возмущённый возглас прозвучал громче, чем она рассчитывала, и пара случайных прохожих обернулась. — Поставь меня! Немедленно! Я тяжелая! — Тяжёлая? — он хмыкнул, поправляя её поудобнее и начиная идти по тротуару прочь от школы. — Ты легче штанги, которую я разминаю по утрам. И перестань вырываться, ты мешаешь мне держать равновесие. — Я вызову полицию! — прошипела она, но руки её, предательски, уже сами обвились вокруг его шеи, просто чтобы не упасть. По крайней мере, так она сказала себе. — Вызывай. Прямо сейчас. Телефон у меня в заднем кармане, можешь достать. Джея предпочла не комментировать это предложение. Она сдалась, уткнувшись носом в его плечо и вдыхая уже знакомый запах мускуса и кедра. От него исходило тепло, и держал он её крепко, уверенно, и шагал широко, не сбиваясь с ритма. Улицы проплывали мимо: знакомая булочная, сквер с фонтаном, перекрёсток, где она обычно сворачивала к дому. Он знал дорогу. Знал, куда идти. И это означало, что он действительно следил за ней. Раньше это показалось бы жутким. Сейчас — почему-то — умилительным. — Откуда ты знаешь, где я живу? — спросила она тихо, не поднимая головы. — Два года назад, — так же тихо ответил он, — у нас было внеклассное анкетирование. Ты заполняла анкету на первой парте, а я случайно проходил мимо и случайно увидел твой адрес. И запомнил. Случайно. — Ты ненормальный. — Я в курсе. Они прошли ещё пару кварталов в молчании. На улице совсем стемнело, зажглись фонари, и их жёлтый свет ложился на асфальт длинными полосами. Где-то лаяла собака, из открытого окна пахло ужином, и мир вокруг был тёплым и спокойным. Джея чувствовала, как ровно бьётся его сердце под тканью куртки, и её собственное сердце постепенно подстраивалось под этот ритм. — Сынчоль, — позвала она, когда они свернули в её двор. — М-м? — Почему именно я? Ты мог выбрать любую. Девчонки из группы поддержки за тобой табунами бегают. А я... — А ты — единственная, кто никогда не бегал, — перебил он. — Единственная, кому на меня было не плевать, но не так, как остальным. Ты не боялась, не заискивала, не пыталась использовать. Ты просто была собой. И этого оказалось достаточно. Джея замолчала, переваривая его слова. Подъездная дверь приближалась. Он остановился у скамейки рядом с домофоном и осторожно, очень бережно, опустил её на землю. Придержал за талию, пока она обретала равновесие на одной ноге, и только потом убрал руки. — Вот твой подъезд, — сказал он, засовывая руки в карманы и отступая на шаг. — Дальше ты, наверное, сама. Я подожду, пока ты зайдёшь, чтобы убедиться, что ты не рухнешь по дороге к лифту. Он собирался уйти. После всего, что он сказал, после поцелуя, после того, как пронёс её полгорода на руках — он просто собирался развернуться и уйти, давая ей пространство. И от этого осознания что-то в Джее окончательно сломалось. Вернее — окончательно встало на место. — Чхве Сынчоль, — окликнула она, и он замер на полпути к скамейке. — Подойди. Он обернулся, и в его глазах мелькнуло недоверие пополам с надеждой. — Зачем? — Просто подойди. Пожалуйста. Он сделал шаг, другой, и оказался прямо перед ней — высокий, тёплый, настоящий. Джея подняла на него взгляд, и в свете подъездного фонаря её глаза сияли влажным блеском. — Ты сегодня сказал, что хочешь увидеть мои волосы распущенными на ветру, — прошептала она. — Но ветра нет. Так что... Она потянула за бархатную ленту, и та соскользнула с волос. Длинные пряди рассыпались по плечам, обрамляя лицо, и Сынчоль замер, глядя на неё так, будто видел впервые. Воспалённое, разбитое, заплаканное — и самое прекрасное, что он когда-либо встречал. — ...теперь твоя очередь, — закончила она и, привстав на носочки здоровой ноги, сама потянулась к нему и поцеловала. На этот раз поцелуй был другим — не робким и не экспериментальным. Он был жадным, требовательным, полным всего того, что копилось три года. Её пальцы вцепились в ворот его куртки, притягивая ближе, а его руки обхватили её талию, поднимая над землёй и вжимая в себя так, будто он боялся, что она исчезнет. Где-то на грани сознания Джея успела подумать, что это совершенно неприлично — целоваться у подъезда, когда в любую секунду может выйти соседка с собачкой. Но ей было всё равно. Впервые в жизни ей было абсолютно всё равно. Когда они наконец разорвали поцелуй, чтобы глотнуть воздуха, Сынчоль уткнулся лбом в её лоб и хрипло рассмеялся. — Ты невозможная, Хан Джея. Абсолютно невозможная. — Я знаю, — выдохнула она, и губы её расплылись в улыбке — первой настоящей улыбке за весь этот безумный день. — Но, кажется, тебе именно такая и нужна. — Кажется, да, — он поцеловал её в лоб, в кончик носа, в уголок губ — быстро, невесомо, словно ставил точку в затянувшейся игре. — А теперь иди домой, маленькая госпожа. Обработай ногу перед сном. И не снимай повязку до завтра, я проверю. — Ты не можешь проверять, ты не мой врач, — фыркнула она, но в голосе не было прежней колкости. — Нет, — согласился он, отпуская её и пятясь к выходу со двора с дурацкой, сияющей улыбкой на лице. — Но я теперь кое-что большее, правда? Она не ответила. Просто покачала головой и, хромая, скрылась за дверью подъезда. И только когда лифт повёз её наверх, Джея прислонилась к прохладной стене, закрыла глаза и прошептала в пустоту: — Да. Кое-что большее.