Глава 15. Серебро

1. Мы с тобою две капли разные Одной воды – слёзы облака Разобьемся об землю стразами Разлетимся вокруг да около После школы Семён не пошёл домой. Вообще-то он собирался. У него были планы: физика, сорок седьмой параграф, конспект, который он откладывал с понедельника. Но ноги сами свернули не в тот коридор — не к выходу, а к кабинету, где у второй группы английского только что закончился урок. Он сам не понял, как это вышло. Только что он шёл к лестнице, думал о конспекте и о том, что в столовой сегодня давали рыбные котлеты, которые пахли так, будто рыба умерла дважды, — и вдруг оказался у кабинета с аквариумом на подоконнике. Аквариум был старый, с треснувшим уголком и одной-единственной рыбкой, которая плавала кругами уже, наверное, десятый год. Семён зачем-то уставился на неё и сделал вид, что изучает расписание кружков, висевшее рядом. Драмкружок — вторник и четверг. Кому это вообще надо? Кружок кройки и шитья. Юный натуралист. Он стоял и смотрел на расписание так, будто от этого зависела его жизнь, а сам краем глаза следил за дверью. Ждал. Он не планировал ждать. Он вообще ничего не планировал. Просто на большой перемене он увидел, как Варя сидит на подоконнике в рекреации и читает учебник биологии, закусив губу, — и что-то внутри него сжалось и сказало: «Сегодня. Просто подойди и скажи что-нибудь. Не важно что». И он подошёл. Точнее, пытался. Но когда он оказался в трёх метрах от неё, из-за угла вырулил Костик с дурацким вопросом про домашку по алгебре, и момент рассыпался. И тогда Семён решил: после уроков. Будто это был стратегический план, а не просто желание её увидеть. Варя вышла последней. Она всегда выходила последней — не потому что медленная, а потому что не спешила. У неё была эта привычка: не толкаться в дверях, не бежать по коридору, сшибая всех локтями. Она выходила так, будто у неё в запасе было всё время мира — хотя Семён знал, что это не так. Ни у кого из них не было времени мира. У них было время школы, уроков, домашки, а у неё ещё и репетитор по химии три раза в неделю. — Лесков? Ты чего здесь? Твой английский на другом этаже. — Я знаю. мы раньше закончили просто. Он помялся. Засунул руки в карманы. Вынул. В кармане лежала скомканная бумажка от жвачки и мелочь. Он вынул руки. Засунул обратно. Господи, подумал он, я веду себя как идиот. Полный, клинический идиот. Сейчас она скажет «ну ладно, пока» — и уйдёт, и будет права. — Алиса просила передать, что Лиса грустит без тебя. Варя подняла бровь. — И всё? — Ну... ещё она нарисовала тебя с тремя хвостами. Короче, надо идти проверять. — Кого проверять? Лису или хвосты? — Всё сразу. Пошли. Она хмыкнула, но пошла. Спустилась по лестнице, перепрыгивая через ступеньку на каждом пролёте — привычка, которую Семён заметил ещё в сентябре и почему-то запомнил. Он шёл чуть позади, смотрел на её затылок, на то, как хвост подпрыгивает в такт шагам, и думал: «Я ничего не планировал. Я просто хотел её увидеть. Но это же не считается, да?» Считалось. Ещё как считалось. Они вышли из школы. Октяборьский воздух был прозрачным и холодным — не тот холод, что пробирает до костей, а тот, что бодрит, заставляет дышать глубже. Пахло прелой листвой, дымом откуда-то с частного сектора и близким дождём. Небо было серым, но не мрачным — просто серым, как старая фланелевая рубашка, которую носишь дома, когда никто не видит. — А что Алиса на самом деле сказала? — спросила Варя, не оборачиваясь. — Что хочет тебя видеть. Она соскучилась. — А ты? Он запнулся. Буквально — споткнулся о край тротуарной плитки, которая торчала из земли, как гнилой зуб. Но споткнулся он не из-за плитки. Он споткнулся о вопрос. «А ты?» Два слова. Всего два. Но они повисли в воздухе, как тот самый дым из сна, как старая песня, которая звучит и не отпускает. Варя обернулась — смотрела на него и ждала. И в этом ожидании было что-то такое, от чего у него перехватило дыхание. Она ведь тоже рисковала. Она задала вопрос, на который можно получить дурацкий ответ. Или шутку. Или «ну да, тоже». И тогда она бы отвернулась и пошла дальше, и ничего бы не случилось. — Я тоже, — сказал он. — Но я не рисую тебя с тремя хвостами. — Жаль. Мне бы понравилось. Она отвернулась и пошла дальше. А он остался стоять на полшага позади, чувствуя, как где-то под диафрагмой разливается тепло — не горячее, а так, комнатной температуры. Как чай, который забыли выпить и он остыл до состояния «можно пить не обжигаясь». Они шли через дворы. Район был старый, ещё советский, с панельными пятиэтажками и ржавыми качелями, которые скрипели даже без ветра. У трансформаторной будки валялась чья-то перчатка — серая, намокшая, одинокая. Варя обошла её, как обходят что-то живое. У арки, где плитка была серой с розовыми прожилками, она замедлилась — на секунду, не больше, — но Семён заметил. Он теперь многое замечал. Например, что она всегда замедляется у этой арки. Что она поправляет волосы, только когда нервничает. Что она не носит шапку, даже когда холодно, — говорит, что шапки её «старят». Как будто в семнадцать можно выглядеть старше. Он смотрел часто. Слишком часто. Но она, кажется, ещё не поняла. Или делала вид, что не понимает. И это было даже лучше. — Ты сегодня без толстовки, — заметил он. — Постирала. — Мою? — Твою. Она была грязная. — Она была чистая. — Теперь она чище. Он не нашёлся. Вообще-то он хотел сказать: «Ты можешь не стирать. Ты можешь оставить её себе. Ты можешь вообще не возвращать». Но вместо этого он сказал: — Понятно. И они пошли дальше. 2. Квартира Семёна встретила их запахом детского шампуня и жареной картошки — Вера, уходя на работу, оставила ужин в духовке и записку на холодильнике: «Картошка. Котлеты. Алису заберёт тётя Нина в семь. Люблю. Мама». Почерк у Веры был быстрый, летящий, как будто она всегда писала на бегу — и это было правдой. Семён скомкал записку и бросил в ведро. Алиса сидела на полу в гостиной, окружённая фломастерами, как маленькое солнце в окружении лучей. Фломастеров было штук сорок — всех цветов, включая те, названий которых Семён не знал. Салатовый? Бирюзовый? Ализариновый? Нет, последний он выдумал. Хотя кто знает. Алиса сосредоточенно выводила что-то на альбомном листе, высунув язык и нахмурив брови — точь-в-точь как Вера, когда правила его сочинения по литературе. Это сходство каждый раз его поражало: у Алисы были Верины брови, Верин разрез глаз, Верина манера хмуриться, когда она увлечена. Как будто природа решила: этот ребёнок будет напоминанием. Маленьким, тёплым, живым напоминанием. — Лисёнок, у нас гости. Алиса подняла голову. Увидела Варю — и её лицо озарилось такой радостью, что Семёну на секунду стало завидно. Ему никто так не радовался. Может, Лиса. Но Лиса — собака, это не считается. — Валвала! Пливет! Смотли! Она вскочила — фломастеры раскатились в стороны, как бильярдные шары, — схватила лист и подбежала к Варе, размахивая им, как флагом. Варя, не раздумывая, присела на корточки, чтобы быть с ней одного роста. Семён смотрел на это и чувствовал, как внутри что-то теплеет — медленно, но верно. Она не осталась стоять, глядя на ребёнка сверху вниз. Она опустилась. Сделала шаг вниз — и оказалась рядом. — Это ты! — Алиса ткнула пальцем в центр рисунка. — У тебя тли хвоста. Один — для ктасоты. Один — для ловли бабочек. А один — птосто так. Варя взяла рисунок. На нём была рыжая девушка — действительно рыжая, Алиса не пожалела оранжевого фломастера, — с тремя хвостами, которые торчали в разные стороны, как лучи. Рядом сидела собака: один глаз закрашен зелёным, другой — чёрным, уши разной длины, хвост с белым кончиком. А с другой стороны стоял мальчик с тёмными волосами — в синей футболке и с жёлтым пятном в руках. Кардиган. Алиса нарисовала кардиган. — Это Сёма, — пояснила она. — А это Лиса. А это ты. Вы все вместе. Это самый лучший лисунок в миле. Варя молчала. Семён видел, как её пальцы чуть крепче сжали лист. Как она моргнула — раз, другой, — и ресницы стали влажными. — Спасибо, Лисёнок, — сказала она тихо. — Это лучший рисунок в моей жизни. Правда. — Плавда-плавда? — Правда-правда. Алиса просияла. Потом, видимо решив, что миссия выполнена, убежала обратно к фломастерам — рисовать ещё один шедевр. Варя выпрямилась и посмотрела на Семёна. В её глазах всё ещё стояла влага, но она уже улыбалась — той самой улыбкой, уголком рта, которую он видел в первый вечер у Лисы. — Ты чего? — спросил он. — Ничего. Просто... у вас хорошо. И рисунок классный, правда. — У нас? — Ну да. Ты, Алиса. У вас... тепло. Он не ответил. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел, как она держит рисунок — бережно, за уголок, чтобы не смазать фломастер. И думал: «Ты тоже можешь быть частью этого тепла. Если захочешь. Если останешься». Но вслух не сказал. Потому что такие вещи вслух не говорят. По крайней мере, не сейчас. По крайней мере, не ей. 3. Они вышли, когда небо уже начало темнеть. Вера задерживалась на работе, за Алисой должна была зайти тётя Нина — та самая, которую Семён всё время путал с другой тётей Ниной и которая пахла пирожками с капустой, даже когда пирожков не было. В общем, вечер был свободен. И Семён, сам не зная зачем, сказал: — Сегодня ночью будет звездопад. Варя, завязывавшая шнурок на кеде, подняла голову. — Откуда знаешь? — Слышал по радио. Ну, не по радио. В интернете. Какая разница. — Звездопад, — повторила она. — Ты меня зовёшь смотреть на звёзды? — Ну да, а что? — Ничего. — Она выпрямилась, отряхнула джинсы. — Просто это неожиданно. — Я неожиданный. — Ты странный. — Я знаю. Она посмотрела на него — пристально, чуть прищурившись. Потом кивнула. И от этого кивка у Семёна внутри всё подпрыгнуло, как Алиса, когда она радовалась рисунку. Он не ожидал, что она согласится так просто. Думал, она скажет: «Лесков, ты опять со своими штучками». Или: «Мне домой надо». Или: «Звёзды? Серьёзно?» Но она просто кивнула и пошла за ним. Они пошли через район — туда, где за гаражами начинался пустырь. Семён помнил это место с детства: здесь когда-то стояли качели, а теперь только две покосившиеся опоры, между которыми ветер гонял фантики. Дальше был овраг, за оврагом — лесополоса, а за ней — поле. Место было не то чтобы романтичное, но открытое: небо видно во все стороны, и фонари не мешают. Идеально для звездопада. По дороге они почти не разговаривали. Не потому что не о чем — наоборот. Просто слова были не нужны. Бывает такое: идёшь с человеком и молчишь, и это молчание не давит, а держит, как вода держит тело на плаву. Семён вспомнил реку. Сейчас это воспоминание не обожгло — просто скользнуло по краю сознания и ушло. Пустырь встретил их запахом сухой травы и близкого дождя. Небо над головой было серым, с редкими просветами, в которых уже загорались первые, ещё робкие звёзды. Семён задрал голову и прищурился. — Туч много. Может, не увидим. — Может, — согласилась Варя. За оврагом начиналась лесополоса — узкая полоска берёз и осин, посаженных ещё в советское время, чтобы отделять район от поля. Деревья стояли голые, мокрые, и пахло грибами, хотя грибов уже не было — только сырость и прель. Под ногами хлюпало. Варя наступила в лужу и тихо выругалась. — Замёрзла? — спросил он. — Нет. Просто мокро. — Можем вернуться. — Нет уж. Ты обещал звездопад. Я требую. Он улыбнулся. Она не видела — он шёл впереди. Но, кажется, почувствовала. Потому что добавила: — Что, Лесков, думаешь, я не умею требовать? — Умеешь. Ещё как. — То-то же. Они всё равно пошли дальше. Через овраг —Через него вела старая лестница с деревянными ступенями, которые прогибались под ногами и скрипели так, что, казалось, вот-вот провалятся. Семён шёл первым, Варя — за ним. Он слышал её дыхание за спиной: ровное, спокойное, без одышки. Она не боялась. Она вообще редко боялась — по крайней мере, того, чего боятся нормальные люди. Тёмных дворов? Нет. Заброшенных мест? Нет. Его? Тем более не по старой, скрипучей лестнице, которую ещё не снесли, потому что никому не было дела. Наконец вышли на поле. Оно было огромное, плоское, как стол. С одной стороны — трасса, далёкая, едва слышная. С другой — церковь, чёрный силуэт на сером небе. Посередине — стог сена. Настоящий. Как в учебнике по природоведению за третий класс. — Ничего себе, — выдохнула Варя. — Я думала, таких уже не бывает. — Бывает, — сказал Семён. — Просто мы их не видим. Они залезли на стог. Сено было колючее и пахло летом — той самой серединой июля, когда трава уже высохла, но ещё не стала пылью. Варя легла на спину, раскинув руки. Семён лёг рядом. Небо нависало над ними — огромное, серое, с рваными краями туч, подсвеченных луной. — О чём мечтаешь? — спросил он. — В смысле? — Ну, в глобальном. Не «какую юбку купить». А вообще. Варя помолчала. Потом сказала: — Я хочу стать педиатром. — Я помню. — Ну да, я говорила. — Она повернула голову к нему. — А ты? — Не знаю. Может, психологом. Или кем-то, кто слушает. — Ты умеешь слушать. — Умею, но не всех. Она фыркнула. Он тоже. Она думала о том, как странно лежать на стогу сена с человеком, которого она знает всего ничего — пару месяцев от силы, — но чувствовать, что он знает о ней больше, чем люди, которые рядом всю жизнь. Он знал, что она не носит шапку. Что она хочет лечить детей. Он помнил, что она говорила о педиатрии, — она сама почти забыла этот разговор, он был мимолётный, на перемене. Почему он? Почему именно он? Я не искала этого. Я вообще ничего не искала. И от этой мысли ей становилось тепло. Не жарко — тепло. Как от толстовки с «Наутилусом», которую она постирала сегодня утром и которая всё ещё пахла порошком. Она постирала её не потому, что та была грязная. Она постирала её, чтобы вернуть. Чтобы не быть должной. Чтобы... Нет. Врёт. Она постирала её, потому что хотела, чтобы толстовка пахла ею. Хотя бы немного. Хотя бы чуть-чуть. Звёзд пока не было. Тучи сгущались, но они всё равно лежали и смотрели вверх. Разговаривали о мечтах, о прошлом, о будущем — легко, без нажима, как будто перебрасывались мячом. Варя рассказала, что в детстве хотела быть ветеринаром, но потом поняла: лечить животных — это значит видеть, как они умирают, а она не готова. Семён рассказал, что после реки боялся воды, но потом переборол — заставил себя пойти в бассейн и просто лежать на спине, пока страх не уйдёт. — Ушёл? — Не совсем. Но теперь я хотя бы могу смотреть на воду и не чувствовать, что задыхаюсь. — Это уже много. Она снова замолчала. Сено шуршало под головой. Где-то далеко, на трассе, проехала фура — звук был низкий, утробный, как ворчание огромного зверя. Потом стихло. — Ты когда-нибудь думаешь о том, что будет дальше? — спросила она. — В смысле? — Ну, через год. Через пять лет. Через десять. — Думаю. Иногда. Но мне не нравится то, что я вижу. — Почему? — Потому что я не знаю, будешь ли там ты. Она повернулась на бок — резко, так что сено зашуршало громче. Теперь они лежали лицом к лицу, и расстояние между ними было меньше вытянутой руки. Да что там — меньше ладони. Семён видел каждую её ресницу. Видел, как ветер шевелит выбившуюся из хвоста прядь. Видел, как её губы чуть приоткрылись — будто она хотела что-то сказать, но передумала. — Я здесь, — сказала она наконец. — Сейчас. Разве этого мало? — Мало, — сказал он. — Но достаточно. Она не ответила. Только протянула руку и положила ладонь ему на грудь — туда, где под тканью толстовки колотилось сердце. Он накрыл её ладонь своей. Так они лежали и смотрели друг на друга, и звёзд всё ещё не было, но это уже не имело значения. 4. Первая капля упала ему на лоб. Он подумал: показалось. Птица. Или с дерева что-то капнуло (какие еще деревья в поле?). Но вторая капля — на щёку — была уже не случайной. И третья. И четвёртая. А потом небо разверзлось. Град пошёл не постепенно, не как дождь, который сначала предупреждает — накрапывает, даёт время добежать. Нет. Он обрушился сразу, стеной, лавиной белых горошин, которые барабанили по земле, по сену, по их головам. Семён вскочил первым. Варя — следом, смеясь и заслоняя лицо рукой. — Бежим! — крикнул он, хватая её за руку. Она не сопротивлялась. Её пальцы сжались на его запястье — крепко, доверчиво. И они понеслись через поле. Трава хлестала по ногам, мокрая, высокая, спутанная. Град колотил по плечам — мелкий, с горошину, не больно, но ощутимо, как будто кто-то швырялся сухим горохом. Варя взвизгивала, хохотала, спотыкалась о невидимые кочки — он подхватывал её за локоть, тянул за собой, не давая упасть. Лесополоса. Овраг. Лестница, на которой они чуть не поскользнулись оба разом. Пустырь. Гаражи. К тому моменту, как они добежали до первого жилого двора, оба были мокрые насквозь. С волос текло, с одежды текло, в кедах хлюпало. Семён чувствовал, как вода стекает по спине — холодная, но не противная, а бодрящая, почти весёлая. Он огляделся. Они были в трёх кварталах от его дома. Во дворе, которого он не знал, — типовом, спальном, с покосившейся лавочкой и ржавой вертушкой у бывшего заводоуправления. Подъезд был приоткрыт. Точнее, козырёк над подъездом — бетонный, с облупившейся краской, — давал ровно столько тени, чтобы можно было спрятаться. Или может быть в стекла оконные Сердцем осени постучимся Разбудить нам печали сонные Тихим стоном души случится Они влетели под козырёк и остановились, тяжело дыша. С них текла вода. Варя отжимала волосы — тщетно, потому что дождь всё равно продолжал хлестать в паре сантиметров от них. Семён пытался отряхнуть кофту — ещё более тщетно. Они посмотрели друг на друга и расхохотались. — Ты видел, какой град? — выдохнула она. — Я был внутри этого града! — Я тоже! — Я знаю, мы бежали вместе вообще-то! Они снова засмеялись. Смех был громкий, свободный, как будто смывающий всё, что накопилось за последние дни. Всю тяжесть. Всю тишину. Всю смерть. Сейчас, под дождём, мокрые и продрогшие, они чувствовали себя живыми — по-настоящему, до кончиков пальцев, до мурашек на коже. Смех стих. Остался только шум дождя — ровный, монотонный, как белый шум в наушниках, когда хочешь уснуть. И тишина между ними. И взгляд. Варя стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела на него. Вода стекала по её лицу — капли на ресницах, капли на губах, — и в тусклом свете лампочки над подъездом они блестели, как та самая слюда, которую они когда-то находили в асфальте. — Варь, какая твоя мечта? — спросил он. — Чтобы меня кто-то поцеловал под дождём, — сказала она. Голос был тихий, почти шёпот. — А твоя? — Чтобы дождь не кончался. Она смотрела на него. До неё медленно доходило — он видел, как расширяются её зрачки, как губы приоткрываются чуть шире, как щёки заливает румянец. Или это от холода. Или нет. Он шагнул вперёд — прямо под дождь. Она — за ним. Вода обрушилась с новой силой, заливала лицо, шею, плечи, но им было плевать. Он взял её за плечи — мокрую ткань куртки, холодные пальцы, — и притянул к себе. Она положила ладони ему на грудь, туда, где всё ещё колотилось сердце, — теперь быстрее, громче, сильнее. — Ты дрожишь, — сказал он. — Нет. — Дрожишь, я же чувствую. — Это потому что ты меня держишь. — Я могу отпустить. — Не смей. Он наклонился. Она приподнялась на цыпочки. Их губы встретились — мокрые, холодные, дрожащие. И это был самый тёплый поцелуй в её жизни. И самый тёплый поцелуй в его. И, возможно, самый тёплый поцелуй в истории этого района — серого, спального, панельного, — где такие вещи случаются редко, но случаются. Где дворы-полукруги хранят чужие тайны. Где собаки с разными глазами видят всё, но молчат. И нас с тобой не отыскать, всё что мы есть – вода Лишь остается ждать серебро дождя Дождь продолжал идти. Град давно кончился, остался только дождь — мелкий, осенний, затяжной. Он барабанил по крышам, по асфальту, по бетонному козырьку, под которым они только что стояли. И будет идти ещё долго. Может быть, всю ночь. Но они этого уже не заметят.