2.

Три месяца. Или четыре. Или год. Время внутри их квартиры — бывшей мастерской сквиба на Лилли-лейн, где окна заколочены, а магия кондиционирования сдохла ещё до их рождения — текло как застывшая смола. Иногда Драко казалось, что они здесь уже тысячу лет. Иногда — что они просто никогда не уйдут. Не потому что некуда. А потому что «отсюда» означает «жить по-настоящему», а эта мысль была страшнее любой ломки. Квартира пахла зельем. Не аристократическими амарантами из Малфой-мэнора. Резким, лекарственным аммиаком переваренных корней аконита, сладковатой горечью лунного камня и потом. Всё здесь пахло потом и чем-то ещё — разложением. Не тел. Надежд. Гермиона сидела на продавленном матрасе, прислонившись спиной к стене с облупившейся штукатуркой. На ней была только мужская рубашка — когда-то белая, теперь серая, с оторванными пуговицами. Волосы висели паклей. Она смотрела на свои руки. На тонкие синие вены под кожей. Уже не шрамы от Беллатрисы — они были старые, белые, как паутина. Новые: следы от игл, проколы в неловких местах, где Драко промахивался, потому что руки тряслись. — На сегодня хватит, — сказала она тихо. Не утверждение. Вопрос. Драко стоял у подоконника, заколоченного досками. Тоже полуголый. В джинсах, расстёгнутых на бедрах. Кожа бледная, на рёбрах можно считать каждый позвонок. Татуировки не было — он содрал клеймо Пожирателя сам, тупым ножом, ещё до того, как начали колоться. Теперь там был рубец. — Ты правда хочешь этого? — спросил он, не оборачиваясь. — Я хочу забыть, что я Грейнджер. Он повернулся. Глаза — опущенные, красные, но какая-то искра ещё теплилась. Может, злость. Может, то, что они оба называли любовью, потому что другого слова не знали. — Тогда сделаем так, чтобы сегодня ты забыла всё. Он подошёл к ней. Сел на корточки, протянул ампулу. Та самая голубая жидкость, что мерцала как северное сияние, запёкшееся в стекле. Veletum Oblivio. Дурман. Их господь и их дьявол. Гермиона взяла ампулу. Они не делили дозу уже давно — каждому своё, иначе начинались ссоры. Кто больше, кто меньше, кто дышит чаще, кто тяжелее. Сегодня она выпила свою залпом. Драко — следом. Первые минуты — ожидание. Зуд под кожей. Потом тишина. Потом — волна. Она ударила в голову, как шторм в скалы. Тепло разлилось от макушки до пяток, и Гермиона впервые за день услышала, как перестаёт болеть внутри. Не голова. Не спина. То место, где прятался крик о помощи, который никто никогда не услышал. Драко выронил пустую ампулу. Она покатилась по полу, звякнула о пустую бутылку из-под огневиски. Он посмотрел на Гермиону. — Иди сюда. Это не было просьбой. Он потянул её за рубашку. Грубо. Она не сопротивлялась — её тело уже плыло в тёплой реке наркотического покоя. Драко сорвал последние пуговицы, ткань упала. Её грудь — бледная, с синеватыми венами, с розовыми рубцами на рёбрах. Он провёл ладонью от ключицы до соска, не нежно, почти агрессивно, но она выгнулась навстречу. Потому что под зельем любое прикосновение переставало быть насилием. Даже если оно им было. — Ты чувствуешь? — спросил он хрипло. — Ничего. — она улыбнулась. Пьяная, счастливая, пустая. — Я ничего не чувствую. Это так хорошо. Он поцеловал её. Глубоко, грязно. С языком и прикусом. Не потому что не хотел быть нежным — нежности в них не осталось. А потому что под зельем даже боль становилась эйфорией. Гермиона вцепилась ему в плечи, ногти впились в старые шрамы. Драко зарычал — не от боли, от удовольствия. Они повалились на матрас. Скомканные простыни, запах пота и спермы. Он навис над ней, тяжёлый, горячий. Она раздвинула ноги без команды. Это было механически. Автоматически. Как будто их тела давно знали этот танец и не ждали от него спасения — только забвение. Драко вошёл в неё резко, без подготовки. В обычном мире это было бы больно. Под зельем Гермиона всхлипнула — но от наслаждения. Или от того, что боль и наслаждение поменялись местами, и она больше не могла их различить. — Смотри на меня, — приказал он. Схватил за подбородок, сжал щёки. — Смотри, когда я тебя трахаю. Я хочу видеть твои глаза. Она посмотрела. В его глазах не было любви. Не было ненависти. Только то же самое, что у неё: абсолютная, выжигающая пустота. И в этой пустоте они наконец стали равными. Он двигался жёстко, ритмично. Матрас скрипел. Головка кровати билась о стену — тук-тук-тук, как счётчик, отмеряющий их последние дни. Гермиона обхватила его ногами за талию, впилась пятками в ягодицы. Тише, глубже. Она хотела, чтобы он заполнил её всю. Не только тело. Ту дыру в груди, которая зияла после войны. Она знала, что это невозможно. Но под зельем — возможно всё. — Скажи что-нибудь, — прошептала она. — Что? — Что угодно. Обмани меня. Драко замедлился. Остановился на секунду, заглянул ей в лицо. Его зрачки были расширены до чёрных провалов. Он провёл большим пальцем по её губам — они были сухие, потрескавшиеся, с запёкшейся кровью от того, что она кусала их в ломке. — Ты — единственное, что у меня осталось, — сказал он. — Если ты умрёшь, я пойду следом. Это была правда. Самая страшная из всех. Потому что это не было романтикой. Это было констатацией факта: они оба уже настолько мёртвы внутри, что существовать могут только в паре. Как два трупа, связанные одной верёвкой. Гермиона заплакала. Беззвучно. Слёзы катились по вискам в грязные волосы. Драко поцеловал их — одну, другую. Солёные. И продолжил двигаться. Она кончила первой. Судорога прошла по телу, как разряд молнии, и на секунду ей показалось, что она падает. В чёрную, абсолютную пустоту. Без звуков, без запахов, без Драко. И это было так хорошо, что она закричала. Драко кончил следом. Зарылся лицом в её шею, вжался всем телом, как будто хотел вплавиться в неё, стать единым организмом. Они лежали так несколько минут. Тяжело дышали. Зелье всё ещё пульсировало в крови, размазывая границы между «я» и «ты». Потом Драко откатился. Лёг на спину, уставился в потолок с трещинами, напоминающими карту звёздного неба. — У нас почти не осталось, — сказал он. — Зелья. Деньги кончились вчера. Я продал часы отца. — Знаю. — Ты знаешь, что будет дальше. Гермиона повернула голову. Посмотрела на профиль, который когда-то ненавидела. Острый нос, впалые щёки, тень щетины. Он был красив — так, как красивы разрушенные статуи. — Последняя доза, — сказала она. Не вопрос. План. Они обсуждали это раньше. В трезвые моменты, которых становилось всё меньше. Не вместе навсегда. Вместе в никуда. Драко кивнул. — Мы сделаем это завтра. Утром.  — Не завтра, — Гермиона села. Её тело болело, но под остатками дурмана даже боль была мягкой. — Сегодня. Он посмотрел на неё. Долго. Так, как будто хотел запомнить навсегда. Хотя знал, что после «сегодня» не будет никакого «навсегда». — Ты уверена? — Я никогда не была ни в чём уверена сильнее, Драко. Мы оба это заслужили. Не спасение. Покой. Он сжал её руку. Пальцы переплелись — горячие, влажные, дрожащие. — Хорошо, — сказал он. — Тогда сегодня. Гермиона улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне. Они не стали вставать с матраса. Не стали одеваться. Драко достал из тайника под половицей последнее — большую колбу с густой серебристой жидкостью. В ней плавали искры. Смертельная доза. Та, после которой не просыпаются. Они сели рядом. Плечо к плечу. Голые, грязные, счастливые в последний раз. — Ты боишься? — спросил он. — Нет, — сказала она. И поняла, что не врёт. Драко поднёс колбу к её губам. — Тогда пей первая. Она отпила. Тёплая, как дыхание. Сладкая, как первый поцелуй. Потом он взял колбу и поднес к свои губам. Он посмотрел в её глаза — широко открытые, ясные, без единой капли страха. — Твоя очередь, Драко. Он отпил. Колба упала на пол. Разбилась. Они легли рядом. Драко обнял её за талию, прижал к себе. Гермиона положила голову ему на грудь. Сердце билось — часто, громко. А потом медленнее. Ещё медленнее. — Спасибо, что не оставил меня одну, — прошептала она. — Спасибо, что была последней, — ответил он. Зелье накрыло их одновременно. Та самая волна. Только теперь она была не голубой, не серебристой, не иллюзорной. Она была настоящей — той самой тишиной, которую они искали всё это время. Гермиона закрыла глаза. Драко закрыл глаза. Их руки так и остались сплетёнными. Утром в квартиру никто не пришёл. И на следующий день тоже. Их нашли через неделю — потому что сосед-сквиб пожаловался на запах. Волшебный мир снова вздохнул и пожал плечами. Ещё двое наркоманов. Мало ли. Только «Пророк» написал короткую заметку на пятой странице: «Бывшая Героиня войны и наследник Малфоев найдены мёртвыми в притоне. Предположительно — передозировка зельем неизвестного состава. Гарри Поттер отказался от комментариев. Нарцисса Малфой госпитализирована с нервным срывом». Никто не знал, что они умерли, сжимая пальцы друг друга так, что их не могли разжать даже целители. Никто не знал, что за секунду до конца Гермиона улыбнулась. И Драко улыбнулся в ответ. И это была единственная правда, которая имела значение. Конец.