Немного психопат

Предупреждение: В этом произведении поднимаются темы психических расстройств, насилия, наркотиков, самоубийства, потери памяти и травмы. Некоторые сцены могут вызвать сильные эмоции. Рекомендуемый возраст — 18+. Если вам трудно читать о подобном, пожалуйста, берегите себя. Запись 1 Миша сидит за столом. Перед ним — новый дневник, который Мира вручила ему сегодня утром с той самой фразой: «Ты ДОЛЖЕН вести этот дневник». Ему двадцать шесть. Он до сих пор не понимает, зачем это нужно. Мира Павловна Бережная — психолог, звукооператор, стерва и друг в одном лице. Как она это совмещает? Он не знает. Он открывает первую страницу и выводит: «Мне 26. Я Михаил Нечитайло. И я до сих пор не знаю, зачем мне дали этот дневник только сейчас. Почему не раньше? Когда мне было 18, когда я только попал к Мире, когда всё было впервые...» Ручка замирает. Мысли лезут, путаются, натыкаются друг на друга. Он смотрит в окно, видит своё отражение — бледное, с тёмными кругами под глазами. Иногда ему кажется, что он смотрит не на себя, а на кого-то чужого. «Я нормальный?» — спрашивает он себя. И не находит ответа. Он пишет дальше: «Привет. Я Миша. Я люблю...» — и останавливается. Любит? А что он любит? Красный цвет. Он напоминает кровь. Это понятно. Это просто. Боль? Не знает. Боль — это больно. Странно, да? Вроде нравится, но не нравится. Собаки. Они хорошие. Их не нужно понимать, они просто есть. Они не спрашивают, почему он такой. А вот коротышка — так он называет Миру — больших собак боится. До паники. Глупая. Она вообще странная. Психолог, звукооператор, стерва, друг. Как она это совмещает? Он не понимает. Но она есть. И она не ушла. «Странная она», — думает Миша и почему-то улыбается. Пол под ладонями был липким. Миша не сразу понял — от крови. Его собственной? Нет. Чужой. «Мама», — попытался сказать он, но губы не слушались. Вокруг — кровь. Много крови. Отец только что выбежал. В ушах до сих пор стоят крики — не о помощи, не о пощаде. А о том, чтобы её убили. Мать сама хотела этого. Она кричала: «Убей меня! Убей!» — и отец... отец послушался. Миша не двигается. Он просто сидит, смотрит на свои руки — в крови. На осколки телефона, который он пытался нащупать, чтобы позвонить. На нож, который валяется в двух шагах. Он не помнит, как всё произошло. В голове — пустота. Только вопросы: «Зачем? Почему? Что мне делать?» Миша тогда выглядит иначе. Ему восемнадцать. Волосы криво, но красиво пострижены. Одевается в закрытую одежду, но яркую. Он ещё не знает, что будет дальше. Он просто сидит и смотрит. В дом заходит Мира. Она оглядывается, но не брезгует, не отворачивается. Мире семнадцать. У неё короткое каре, синие волосы, на ней худи — она совсем не похожа на тех, кто обычно приходит в такие места. — Привет, — говорит она осторожно. — Всё хорошо? — ...Ты кто? — голос Миши тусклый, чужой. — Мира Павловна. Мне семнадцать. Я психолог... ну, почти. И звукооператор. Как-то так. Она протягивает руку. Миша смотрит на свою — всю в крови — и не решается. Но Мира сама берёт его ладонь и пожимает, будто так и надо. — Приятно познакомиться, — говорит она. — Я сейчас проверю, жива ли она. А потом мы с тобой пойдём отсюда. Она подходит к телу матери, проверяет пульс. Миша не понимает: зачем? Мать же мертва. Но молчит. Потом она возвращается, протягивает руку снова: — Всё, валим отсюда. Я тебе раны обработаю. Водой, но хоть что-то. Скорая только через двадцать минут. — ...Угу, — отвечает Миша. — А... я сам. Не надо. — Ладно, как скажешь. Вставай, погнали. Он встаёт — и его шатает. Мира не бросается поддерживать, просто ждёт, пока он выровняется. — Держись, — говорит она. — Я рядом. Они выходят. На улице — полицейский. — Блять, Мира, я же пошутил... Уф, ладно, — говорит он устало. — В квартире женщина, убили минут двадцать назад. Не дышит, — отвечает Мира деловито. — Понял. Помоги парню, потом поговорим. — А может, я ему раны обработаю и мы сразу домой? Всё равно у нас разборки дома, — предлагает Мира. — ...Пиздец у тебя папаша, — вздыхает полицейский. — Но... эх... АНТОН АНТОНОВИЧ! Ты слышал? — Да. Она права, — отвечает Антон Антонович Смирнов издалека. Антон Антонович — отец Миры. У него короткие волосы, стиль одежды более серьёзный, деловой. Он полицейский, и это чувствуется в его осанке и взгляде. Миша смотрит на Миру и тихо спрашивает: — ...Нифига себе. Вы дома разбираетесь с преступниками? Мира усмехается: — Нет. С жертвами, с выжившими. И с детьми преступников. — Ого... Интересно, — говорит Миша. — Тааак, всё готово! — говорит Мира. Миша оглядывает себя — все раны забинтованы. — А когда? — удивляется он. — Пока общались, — отвечает Мира довольно. — Ну всё, домой! Он подходит к Антону Антоновичу Смирнову: — А где я буду жить? Если дома уже нет ма... — Ну поживёшь у нас, Михаил, — отвечает Антон Антонович спокойно. — Куда деваться. Опросим, что да как. — Он вглядывается в Мишу. — Но вопрос: чё ты такой спокойный? — ...А какой я должен быть? — пожимает плечами Миша. — Ну... испуганный. Подавленный. Не знаю, — говорит Антон Антонович задумчиво. Мира вмешивается: — Пап, у него психопатия. Для него это норма. — Ч... а? — не понимает Миша. — Извини, Михаил, — Мира достаёт бумагу из кармана. — Перед тем как подойти, я нашла это. Твой диагноз. — Оу... А вот та... — бормочет Миша. — Блять, если тебя травили таблетками... — Антон Антонович качает головой. — Они не лечат, а ухудшают. Ты перестаёшь чувствовать эмоции. — ...О, значит как... Я не лечился... — тихо говорит Миша. — Ой-ёй. Сколько ты их пил? — спрашивает Мира. — ...С детства, — отводит взгляд Миша. — Беда, — вздыхает Мира. — Зато работать с ним легче, — усмехается Антон Антонович. — Ха-ха. Чёрный юмор неуместен, — фыркает Мира. — Ну я тогда олух, — разводит руками Антон Антонович. Миша смотрит на Антона Антоновича с теплотой: — Блин, у тебя крутой отец, Мира. — Ой, ты ещё Павла Павловича не видел, — усмехается Мира. — Они вообще комбо. Они подъезжают к дому Мира вбегает первой, громко: — ПАААП!!! Мы Миху привезли!! Павел Павлович Бережной выходит из кухни. У него волосы подлиннее, всегда собраны в пучок. Одевается в свободную одежду — в нём чувствуется мягкость и лёгкость, но взгляд серьёзный. — Почему именно к нам... — он видит Мишу, замирает. — О... оу... Я ЗНАЛ, ЧТО У ТЕБЯ В СЕМЬЕ ЧТО-ТО НЕ ТАК, МИША! Если бы ты мне рассказал — может, исход был бы другим! — Здрасте, Павел Павлович, — тихо говорит Миша. — Здравствуй, Михаил, — Павел Павлович протягивает руку. — Ты, я смотрю, уже познакомился с нашей семейкой. — Вы знакомы? — удивляется Мира. — Не совсем, — отвечает Павел Павлович. — Просто... уф... Когда я тебя впервые увидел, Михаил? — Ээ... года два назад, Павел Павлович, — вспоминает Миша. — Я сидел на травке, думал. Вы подошли и спросили... Тогда не было ни крови, ни криков. Был просто газон. Павел Павлович подошёл к нему и спросил: «Хей, всё нормально?» «М?.. А, я упал, встать не могу», — ответил Миша. «...И ты молча сидишь?» — удивился Павел Павлович. «Ну дааа... Сначала больно было, но если не двигать — пройдёт, — пожал плечами Миша. — За два часа, что сижу, вы первый, кто подошёл». «То есть, вместо того чтобы попросить помощи, ты просто сидел?» «Да неее, просто вы первый, кто прошёл». «А, блин, здесь почти никто не живёт... — осмотрелся Павел Павлович. — Ладно, помочь, Михаил?» «Ну... если не сложно, — кивнул Миша. — А вы коп?» «Можно сказать и так, — улыбнулся Павел Павлович. — Я детектив». «О, интересно!» — оживился Миша. «Стоп, а как ты...» «У вас кулон в виде жетона», — показал Миша на его шею. «Ну хоть кто-то заметил!.. — рассмеялся Павел Павлович. — Кхм... ладно. Держись». Он протянул руку, помог встать. Миша пошатнулся. «Держу, — сказал Павел Павлович. — Как звать?» «Миша. А вас?» «Павел Павлович. Приятно, — он оглядел парня. — А где живёшь, Михаил?» «А... да в ***». «Ага. И нафига ты припёрся сюда, Мишаня?» «Ну... господин детектив, решил пройтись по красивому району, — честно ответил Миша. — Отвлечься от родаков. Оступился — и грохнулся на газон». «Хочешь удивлю? — хитро прищурился Павел Павлович. — Он мой». «Вот это поворот...» — восхищённо сказал Миша. «Ага, — вздохнул Павел Павлович. — И как назло, дома никого. Ладно, потопали». Они дошли до дома, и Павел Павлович спросил: «Вопрос, Михаил: ты телефон дома оставил?» «Нет, с собой». «А чего не позвонил родителям?» «Звонил, — ровно ответил Миша. — Не отвечают. В скорую? Ну нафига? Я не умираю». «...А дома всё нормально?» — вгляделся в него Павел Павлович. «Да, не парьтесь, Павел Павлович, — отвёл взгляд Миша. — Спасибо, дальше я сам». «Стой, — Павел Павлович протянул визитку. — Если что — звони. Или в 911». «Спасибо, — Миша улыбнулся. — Если что, позвоню первого апреля. Пхх». «Пххх, за юмор уважаю, — рассмеялся Павел Павлович. — Давай, удачи, Михаил». «Вам тоже, Павел Павлович», — Миша постучал в дверь. Павел Павлович отошёл, но обернулся, задумчиво: «У него даже ключей нет?.. Хм... Может, забыл». Миша не помнит, когда именно он оказался снова за столом. Дневник перед ним. Ручка в руке. Он пишет: «Ну вот. И я каждое первое апреля звонил Павлу Павловичу». Потом долго смотрит на исписанные страницы. Думает. «Странно, — думает он. — Я не помню, чтобы плакал. А Мира плакала? Не помню. А Павел Павлович? Он смеялся. А Антон Антонович? Он был серьёзным. А я? Я просто был». Он закрывает дневник. Кладёт его в ящик стола. Смотрит в окно. Начинается новый день. Детство Миши (до таблеток и после) *Мише пять лет. Первый раз, когда он не заплакал.* Он упал с качелей. Рассек коленку до крови. Другие дети плачут, бегут к мамам. Миша сидит на земле, смотрит на красную полоску, которая течёт по ноге, и молчит. — Миша, тебе больно? — подбегает воспитательница. — Не знаю, — отвечает он честно. — Наверное, да. Но плакать не хочется. Воспитательница отводит его в медпункт, обрабатывает рану. Врач говорит: «Ничего страшного, просто высокий болевой порог». Дома мама плачет, когда узнаёт. Отец молчит. Миша не понимает: с ним всё хорошо. Почему они расстраиваются? Это был первый раз, когда он понял, что он — не такой, как все. *Мише семь лет. Таблетки.* — Пей, сынок, — мама протягивает маленькую белую таблетку. — Это витамины. Миша пьёт. Таблетка горькая. Он запивает водой, морщится. — Зачем мне витамины? — Чтобы ты был спокойнее, — мама отводит взгляд. Он не знает тогда, что это не витамины. Он не знает, что их прописал психиатр. Он не знает, что его мама и папа сказали врачу: «Он слишком странный. Слишком спокойный. Сделайте что-нибудь». Через месяц Миша перестаёт рисовать. Через два — перестаёт обнимать маму. Через три — перестаёт чувствовать. Он думает, что так и надо. Что все взрослые такие — пустые внутри. *Мише десять лет. Отец пьяный.* Отец бьёт мать. Миша стоит в дверях, смотрит. — Иди в свою комнату! — орёт отец. Миша идёт. Не плачет. Не злится. Закрывает дверь, садится на кровать, смотрит в стену. Он хочет чувствовать страх. Или злость. Или что-нибудь. Но внутри — тишина. Только где-то далеко, на самом дне, маленькая точка боли. Она не растёт, не уменьшается. Просто есть. «Почему я не могу плакать?» — думает Миша. И не находит ответа. Запись 2 Прошло несколько дней. Миша снова сидит за столом, открывает дневник и берёт ручку. Ему всё ещё двадцать шесть, и он продолжает записывать то, что помнит. «Антон Антонович стал мне примером для подражания. Он не только хороший отец, но и великий человек. Он делает всё, чтобы Мира — и теперь я — жили в достатке и в любви. Они вдвоём с Павлом Павловичем хотят, чтобы мы жили в любви». Миша останавливается, смотрит в окно. Вспоминает, как Антон Антонович однажды сказал ему: «Ты не виноват, Миша. Такое бывает с каждым». Он тогда не поверил, но запомнил. Тогда Миша только начал жить у Бережных. Ему было восемнадцать. Он узнал, что каждый вторник Антон Антонович проводит в мастерской — чинит вещи. Миша попросился помочь. — Можно я с вами, Антон Антонович? — спросил он. — Конечно, Михаил, — ответил тот. — Только смотри, осторожнее там. Мастерская была царством порядка в хаосе. Инструменты, детали, чертежи — всё лежало на своих местах, но Мише казалось, что это не просто порядок, а какой-то свой, особенный язык. Он обожал смотреть, как Антон Антонович что-то делает с приборами. В тот раз Антон Антонович чинил газонокосилку. Миша стоял рядом, смотрел, как тот возится с болтами и проводами. Потом Антон Антонович сказал: — Я сейчас, Миша, отойду на минуту. Он вышел. Миша остался один. Газонокосилка стояла на верстаке, тихая, безобидная. Миша подошёл ближе, чтобы рассмотреть детали. И вдруг она включилась сама. Миша запаниковал. Он попытался найти кнопку выключения на чертеже, нажал — но ничего не произошло. Он позвал Антона Антоновича, но тот не слышал. Потом — тишина. Миша выдохнул. И тут — БА-БАХ. Взрыв. Осколки. Кровь. Миша заорал. Антон Антонович прибежал через несколько секунд, схватил огнетушитель, быстро всё потушил. Когда дым рассеялся, он увидел Мишу — тот стоял, заикаясь, весь в ранах. Осколки полетели прямо в него. — И.. извините, Антон Антонович, — залепетал Миша. — Я.. я не хотел. Я.. я всё исправлю. Я не специально... — Миша, успокойся, — мягко сказал Антон Антонович. — Ты сам как? Давай обработаем раны. — Я ВИНОВАТ! Я НЕ ХОТЕЛ! — закричал Миша. — Миша, — Антон Антонович взял его за плечи, заглянул в глаза. — Ты не виноват. Слышишь? Это я не туда закрутил. Вот здесь, на чертеже, моя ошибка. А ты просто стоял рядом. Миша не верил. Он привык, что виноват всегда он. Но Антон Антонович обнял его и сказал: — Это ты меня извини, что из-за моей ошибки ты пострадал. Они простояли так несколько минут. Потом пошли в дом — Антон Антонович весь в пене, Миша в крови. Мира и Павел Павлович ахнули, когда увидели их. — Что случилось? — спросила Мира. — Взрыв в мастерской, — коротко ответил Антон Антонович. — Миша пострадал. — Я виноват, — снова начал Миша. — Ты не виноват, — твёрдо сказал Антон Антонович. — И не смей больше так говорить. Миша замолчал. И тогда он впервые подумал: «Может, я и правда не всегда виноват?» Он пишет в дневнике: «И тогда я понял: не надо себя винить, если не знаешь всей ситуации. Так что теперь я буду анализировать свои действия, чтобы такого больше не было. И спрашивать». Семья Бережных. Как Миша впервые улыбнулся при них. Они смотрят дурацкую комедию по телевизору. Мира хохочет, Павел Павлович комментирует, Антон Антонович делает вид, что не смеётся, но у него трясутся плечи. Миша сидит на диване, смотрит на них. И вдруг — ловит себя на том, что уголки губ ползут вверх. Он не понимает, что происходит. Это не боль, не страх, не пустота. Что-то другое. — О, смотрите! — кричит Мира. — Миша улыбается! Все оборачиваются. Миша смущается, опускает голову. — Не стесняйся, — Павел Павлович треплет его по плечу. — Это нормально. Улыбаться нормально. — Я не знал, — тихо говорит Миша. Антон Антонович смотрит на него долго, потом говорит: — Ну, теперь знаешь. Миша пробует готовить с Антоном Антоновичем. — Смотри, — Антон Антонович показывает, как резать лук. — Сначала пополам, потом мелко-мелко. Миша берёт нож, повторяет. Пальцы не слушаются, лук разъезжается. Он режет медленно, неуклюже. — Ничего, — говорит Антон Антонович. — Навык придёт. — А зачем мне это? — спрашивает Миша. — Чтобы ты мог позаботиться о себе. И о других, если придётся. Миша молчит. Режет дальше. Потом вдруг: — А вы... вы меня не боитесь? Антон Антонович поднимает бровь: — Чего бояться? — Диагноза. Психопатии. — Миша, — Антон Антонович откладывает нож, поворачивается к нему. — Ты не диагноз. Ты человек, который не умел чувствовать, потому что его научили не чувствовать. Но ты учишься. Это главное. Миша смотрит на свои руки — в луковых слезах, в мелких порезах. И почему-то хочет запомнить этот момент. Сожитель Вдруг — стук в дверь Это происходит прямо сейчас. Мише двадцать шесть. Это не воспоминание. — Да кого там принесло... — бормочет Миша, закрывает дневник, прячет его в ящик стола и идёт к двери. Стук повторяется — громче. — Да иду я! Иду! Чего долбиться-то... — раздражённо говорит он на ходу. Открывает дверь. На пороге стоит незнакомый мужчина. Андрей. Ему около тридцати. Короткие кудрявые волосы, серьга в левом ухе. Одет во что-то лёгкое и простое, но со вкусом. В руках — бумаги и чемодан. Миша смотрит на него, потом спрашивает: — Здравствуйте. Вы, как я предполагаю, переехали в этот район? Андрей удивлённо поднимает брови, потом улыбается. — А... здравствуйте, — говорит он, и голос его кажется Мише мягким и добрым. — Да, всё верно. Я только что приехал... — он показывает бумаги. — Вот здесь написано, что дом номер 29... Но его здесь нет, хах. Не поможете разобраться? Миша смотрит на бумаги, потом хлопает себя по лбу: — А, точно! Господи, извините, я совсем забыл. Дом только строится. Меня предупреждали, что такое может быть. — Андрей, — протягивает руку мужчина. — Андрей Андреевич Ветров. Приятно познакомиться. — Михаил Нечитайло, — Миша пожимает руку. — Они перед вами извиняются. Пока дом строится, вы будете жить без оплаты за всё. А когда достроят — по обычным тарифам. Андрей задумчиво кивает: — Ясно... А где мне пока жить? — Сказали, что люди здесь добрые, пустят, — пожимает плечами Миша. Андрей смотрит на него с намёком: — Ну заебись... Миша улыбается: — Понял. Я не против. Но сразу предупреждаю: у меня психопатия. Чтобы не было криков: «Ты псих! Я сваливаю!» Просто факт. Андрей пожимает плечами: — Ага. Спасибо, что предупредили. Буду знать. Ну что, сосед? Пустите бедного бомжару? Миша открывает дверь шире. Андрей заходит. Дом Миши Дом Миши — это не просто жильё, а отражение его души. Или Мириной души, потому что это она всё придумала. Прихожая встречает гитарой на стене — старой, потрёпанной, но ухоженной. Рядом картины, в которых есть скрытый смысл: абстракция, которая кажется хаотичной, но если вглядеться — в ней есть порядок. Вешалка совмещена с полками: крючки прикреплены прямо к верхним полкам, образуя стеллаж с квадратными отсеками. В этих отсеках хаотично расставлены фигурки, предметы, безделушки — каждая со своей историей. На другой стене — зеркало в полный рост, сверху полка для головных уборов. И чёрный диванчик — удобный, потёртый, но уютный. Гостиная — просторная, с большими окнами. На стенах — постеры групп, фотографии, ещё картины. В углу — кресло-мешок, в котором любит сидеть Тася. Диван, на котором можно развалиться. Стол, за которым пьют чай. Всё дышит жизнью. Кухня — сердце дома. Здесь всегда пахнет чаем, иногда — выпечкой, которую иногда пытается печь Мира (не всегда успешно). На подоконнике — засохший кактус (Мира притащила, сказала: «будет уютно», а поливать забыла). На стенах — полотенца с дурацкими принтами, календарь с котами, магниты из разных городов. Комната для гостей — нейтральная, спокойная. Бежевые стены, простая мебель, никаких странных картин. Андрей сразу понимает: для гостей сделали отдельно, чтобы никого не смущать. Личное пространство — святое. Дом не идеальный. Где-то скрипит пол, где-то облупилась краска. Но он — живой. И он — Мишин. Миша показывает Андрею дом. Комнату за комнатой. — Уютно у тебя, — замечает Андрей. — Старался, — пожимает плечами Миша. — Точнее, Мира старалась. Это она в основном всё придумала. — Мира? — переспрашивает Андрей, запоминая имя. — Да, — кивает Миша. — Моя... ну, как сестра. Можно сказать. Андрей кивает, не задавая лишних вопросов. В какой-то момент, когда они проходят в гостиную, сверху раздаётся топот. А затем — громкий крик: — ТАСЯ! А ну стой! Из коридора вылетает маленький рыжий щенок — Тася. Она с лаем несётся по комнате, виляя хвостом. А за ней, злая, растрёпанная, с горящими глазами, вбегает Мира. Мире сейчас двадцать четыре — двадцать пять. У неё стрижка под мальчика, одевается она больше в чёрное, но в её стиле есть элементы панка: нашивки, цепочки, небрежность, которая выглядит как продуманная. — Я тебя поймаю! — кричит Мира, пытаясь ухватить щенка. Тася, не слушаясь, забегает за спину Андрея. Мира, не успев затормозить, натыкается на него. — Ой, извините, — говорит она, запыхавшись, поднимает глаза и замирает. — А... это кто? — Андрей, — представляется он. — Новый сосед. Буду жить у Михаила. — Сосед? — Мира переводит взгляд на Мишу. — Ты кого-то пустил? — А что мне было делать? — пожимает плечами Миша. — На улицу выгонять? — Ладно, — Мира вздыхает, наконец ловит Тасю и берёт её на руки. Щенок тут же успокаивается, виляет хвостом и довольно тыкается носом в Мирину щёку. — Я Мира. Сестра его, можно сказать. — Приятно познакомиться, — улыбается Андрей. — Взаимно, — бурчит Мира, но без злости. Она гладит Тасю и смотрит на Андрея с любопытством. — А ты надолго? — Пока дом не достроят, — отвечает Андрей. — Ну, живи, — Мира кивает. — Миша, ты ему всё показал? — Почти, — говорит Миша. — Тогда показывай, — Мира машет рукой. — А я Таську покормлю. Она выходит, унося щенка. Тася успевает гавкнуть напоследок. Примерно в это время Миша смотрит на щенка и ловит себя на странном ощущении — будто она была не всегда, но он не может вспомнить, когда именно появилась. Он гоняет мысль, но она рассыпается. «Ладно, — думает он. — Какая разница». Где-то глубоко, на самом дне памяти, мелькают чьи-то руки, смех и маленький рыжий комок. Но Миша отворачивается от этого, не доглядывает. Вечер Миша и Андрей сидят на кухне. Тася спит на полу, положив голову на лапы. Мира сидела в гостиной и вникала в телефон, иногда можно было услышать смех, а на фоне играли звуки «Шоу историй», которые включила Мира на телевизоре. — Слушай, Миша, — говорит Андрей. — А давай на «ты»? А то всё «Михаил» да «Андрей Андреевич»... Как-то официально. Миша поднимает глаза. Думает. Потом кивает: — Давай. — Вот и отлично, — улыбается Андрей. — А то я уже устал представляться. — А я устал отчеканивать, — усмехается Миша. Они смотрят друг на друга, и в этой тишине что-то меняется. Не становится теплее, но становится проще. — Ну что, Андрей, — говорит Миша. — Живи пока. А там видно будет. — Спасибо, Миша, — отвечает Андрей. — Ты, кстати, с кем-нибудь живёшь? Или один? — спрашивает Миша. — Один, — пожимает плечами Андрей. — А ты? — Сейчас — один. А вообще... — Миша замялся. — Мира иногда приходит. Она с сожителем живёт, но они часто у меня бывают. — С сожителем? — переспрашивает Андрей. — Его как зовут? — Влад, — отвечает Миша. Андрей на мгновение задумывается. «Ха, вот это совпадение... У меня тоже есть интернет-друг по имени Влад. Но он живёт далеко... Или нет? Чёрт, я уже ничего не помню». Он пожимает плечами и возвращается к разговору. — А какие у него шутки? — усмехается Андрей. — Пошлые, — краснеет Миша. — Мира говорит, что хуже твоих. — Мои-то как раз нормальные, — хмыкает Андрей. В этот момент в кармане у Миры, которая заглянула на кухню за чашкой, раздаётся звонок. Она смотрит на экран, вздыхает и закатывает глаза. — Всё, — говорит она. — Мне пора. — Кто звонит? — спрашивает Андрей. — Глупый, — отвечает Мира, показывая экран. На нём высветилось: «Глупый» — Это Влад. Вечно паникует, если меня нет рядом. Она быстро собирается, на ходу бросая: — Пока, мальчики. Не скучайте. — Пока, — отвечает Миша. — Заходи ещё, — добавляет Андрей. Дверь закрывается. Тася, проводив Миру равнодушным взглядом, снова укладывается на пол. — Хорошая она, — замечает Андрей. — Да, — кивнул Миша. — Странная, но хорошая. Он гладит Тасю и думает о том, что в этом доме появляются люди. Врезка. Мира и Влад. Ночь. Их квартира. Мира сидит на подоконнике, поджав ноги. На коленях — ноутбук, но она не работает, просто смотрит в тёмное окно. Влад возится на кухне, гремит чашками. — Влад. — М? — Миша пустил к себе какого-то Андрея. Сосед, говорит. Дом не достроили. — Ну и классно. Меньше будет один сидеть. — Я не о том. — Мира поворачивается. — Он его сразу предупредил про психопатию. Сказал: «Чтобы не было криков». Понимаешь? Влад высовывается из кухни с двумя кружками. — Понимаю. Он боится, что его опять бросят. — Он не боится. Он просто... — Мира забирает чай, делает глоток. — Он уже привык, что все уходят. Поэтому говорит сразу. Как отмазку. — Но ты же не ушла. — Я не все. Влад садится рядом, молчит. Потом говорит: — А этот Андрей... Он похож на того? Ну... на «него»? Мира пожимает плечами: — Не знаю. Пока нет. Но если он сделает Мише больно — я его из района выведу. — Ты милая, когда злишься, — улыбается Влад. — Заткнись. Она отворачивается к окну, но Влад видит, что она улыбается. Тогда он тихо подходит к ней, убирает ноутбук и быстро обнимает. Мира в короткой футболке — мокрые руки Влада (он же только что мыл кружку) ложатся на её талию. — Чёр, Влад! — вздрагивая, кричит Мира. — Хе-хе-хе. Чёрт, но твой же! — Хаха, да-да, мой... — тише, почти шёпотом: Любимый. Мира думает, что он не слышал. Но Влад услышал. Он поворачивает её голову к себе, чтобы глаза смотрели друг на друга. — Ты... чего? — не понимает Мира. — Мирочка, повторите, что вы такое сказали? — Ну... то, что да, мой? — И-и-и? — И... я ничего не... Влад закрывает ей рот рукой: — Не отнекивайся, я услышал. Теперь объясняйся, дорогуша. — ...Ну... это... — Я жду. — ...Я... Блять... Я тебя люблю... Доволен? Влад улыбается, прижимает Миру к себе и говорит спокойно, медленно, по буквам — в своей манере: — В этом предложении есть буква «Я». И «Т». «Е». «Б». И вторая буква «Я». Мира вцепляется в него, утыкается лицом в грудь и бормочет: — Блять... Неужели... После Влад ложится на подоконник, тянет Миру на себя. Так они и лежат — Влад на спине, Мира сверху, как кошка. Разговаривают о Мише и Андрее. — Мирочка, а кто ж такой Андрей, а? — Влад гладит её по волосам. — Ты думаешь, что это твой дружбан... Но это ж мало вероятно. — Да, но шансы есть! — Ой, сам разбирайся. Мне впадлу тебе даже помогать. — Мира привстаёт, смотрит на него сверху вниз. — А мо... Ну, сейчас я наверное буду наглеть, но честно — похуй что-то. Она снова ложится, обнимает Влада как игрушку, прижимается всем телом. — Слишком наглею? — Нет. Мне даже нравится... Влад усмехается, обнимает её в ответ, и они замолкают. Слышно только, как тикает часы на кухне. Запись 3 Миша сидит за столом. Дневник открыт на чистой странице. Ручка в руке. Он смотрит в окно, но не видит улицы — видит другое. Другое время. Другого человека. Он начинает писать. «Привет. Сегодня я снова валял дурака — еееее... А ещё мне стало интересно: почему мне этот дневник дали только сейчас? А не сразу, когда мы встретились? А, точно. Тогда она была ребёнком... Любимым, по крайней мере». Он останавливается. Смотрит на слово «любимым». Перечитывает. Не понимает. «Любимым... А я был любимым? А любовь — это что такое? Я задаюсь этим вопросом с того момента, когда увидел его... Но тогда... Любовь должна быть такой больной? Любовь — это боль, да? А вообще... Любить человека одного пола — это норма? Ничего не понимаю. Может, я не такой, как все...» Он не помнит, когда впервые задумался об этом. Наверное, в тот самый день. Или после. Или сейчас. Время для него всегда было зыбким. «Я тоже должен был убить человека, который мне дорог? Который мне нравится?.. Но... но я не чудовище. Я не хочу быть как он». Он пишет эти слова и чувствует, как внутри что-то сжимается. Он не умеет плакать, но знает, что это похоже на желание закричать и не издать ни звука. «Я НЕ ЭТО ХОЧУ. Не этого. Я НЕ ХОТЕЛ ЭТОГО». Он помнит его голос. Помнит, как тот смеялся. Помнит, как тот впервые не отшатнулся, когда Миша сказал про диагноз. Он был вторым человеком, который не испугался. Первой была Мира. «Может, они все были правы?.. И я монстр, который не способен любить... Но тогда почему так больно? Почему так больно, что я его потерял?..» Миша не знает, что такое любовь. Он знает только, что без него стало пусто. И что когда ему сказали, что он покончил с собой, Миша не поверил. Не хотел верить. «А может, я путал симпатию и любовь?.. Доброту?.. Он был вторым человеком, который не боялся меня... Но... но почему же... ПОЧЕМУ ОН ПОКОНЧИЛ СОБОЙ?» Он не находит ответа. Ищет — и не находит. «Почему?.. Я же много раз ему говорил: не бросай меня... Я... я не справлюсь...» Тогда была толпа Голоса. Кто-то тычет пальцем. Крики. — ЭТО ОН УБИЛ ЕГО!! ОН ЖЕ ПСИХ ЕБАНЫЙ.. А ЕСЛИ ОН ВСЕХ УБЬЁТ? — Я... я... это не я... — голос срывается. — Он сам... сам... Я.. я всего лишь хотел, чтоб он этого НЕ ДЕЛАЛ... Я ЕГО ПРОСИЛ, УМОЛЯЛ... А.. а.. он... — Да он врёт же нагло!! Нормальный человек не может покончить с собой! — ДА ПОЧЕМУ ВЫ МНЕ НЕ ВЕРИТЕ?! — кричит Миша. — БЛЯТЬ, Я ГОВОРЮ ПРАВДУ! ПОЧЕМУ?! ПОЧЕМУ?.. ОН НОРМАЛЬНЫЙ! ВЫ НЕ ЗНАЕТЕ ЕГО ИСТОРИЮ! ВЫ НИ ХУЯ О НЁМ НЕ ЗНАЕТЕ! — Да ты тоже, как я вижу, ни хрена не знаешь, — чей-то голос звучит спокойно, почти равнодушно. — Он за твоей спиной слушки пускал. Говорил: «Он? Да это просто тупая шлюха и всё. Я б с психически больным не встречался». Миша замирает. — Что.. Нет... Ты врёшь).. Да.. да.. он не мог так поступить... Он же.. он же... — А получается, он жертва?.. Блять, извини, пожалуйста... — Да и на убийство это не смахивает... Короче, обвинили человека. Тишина. Миша стоит. Не двигается. Не дышит. В голове — пустота. Вокруг всё ещё говорят, спорят, извиняются, но он не слышит. Он думает только об одном: «Он врал. Всё это время врал». А потом — руки. Кто-то обнимает его сзади. Крепко. — Мишь, всё хорошо, — голос Миры. — Я теперь рядом. Я с тобой. Миша не плакал с детства. Он думал, что разучился. Но сейчас он сгибается, утыкается лицом в её плечо и рыдает. Громко, страшно, некрасиво. Мира молчит. Просто держит. Миша открывает глаза. Дневник перед ним. Ручка в руке. На щеке — мокро. Он не помнит, чтобы плакал. Но следы есть. Он смотрит на чистую страницу, потом на исписанные. Долго сидит, не двигаясь. Потом выводит: «Но я это прошёл. Да, было ужасно... Но, как бы это ни было эгоистично, я остался жив. Мы выяснили правду, из-за чего «ОН» решил покончить собой... Да и всё уже закончено. Ничего не сделаешь. Так что... проехали...» Он закрывает дневник. Убирает в ящик. Смотрит в окно. Тася, дремавшая на диванчике, подходит, тычется носом в ладонь. Миша гладит её, не глядя. «Проехали», — думает он. И знает, что это неправда. Но другого слова у него нет. Мира вспоминает ту толпу. Ночь. Комната Миры. Мира не спит. Она сидит на кровати, обхватив колени руками. Перед ней на тумбочке — тот самый диагноз Миши, который она нашла тогда, в его квартире. Она перечитывает его в сотый раз. «Психопатия. Эмоциональная уплощённость. Снижение эмпатии». — Неправда, — тихо говорит она сама себе. — Он плакал сегодня. Я видела. Она комкает бумагу, потом разглаживает обратно. — Он просто не умеет по-другому. Ему никто не показал. Мира смотрит в потолок. Вспоминает, как Миша сжался в её руках, как дрожал. Как не издал ни звука, но всё лицо было мокрым. — Я не дам тебя больше никому тронуть, — говорит она в пустоту. — Понял? Ты услышишь меня или нет — но я рядом. Она откладывает бумагу, выключает свет. И долго ещё слышно, как она ворочается. В комнату заходит Влад. Без стука, без «всё хорошо?» — сразу с заявлением: — Мируся, ну-ка двинься. И вообще, с этого дня нам нужно сделать ремонт и сделать единую комнату, а то я слышу, что моё солнышко не может уснуть. Так что давай двинься, миледи. Мира не успевает ничего даже предъявить — как большая туша ложится на кровать, кладёт руку за голову Миры и обнимает её. А Мира... Мира просто обнимает его как большую огромную мягкую игрушку и запрокидывает ноги на его ноги. А он свои. Хах, две кувалды... Но интересно. Влад знал, что Мире плохо? Или он просто спонтанно? Кто знает, кто знает... Но Влад пришёл в самый подходящий момент. Он помог Мире спокойно уснуть. Запись 4 Миша сидит за столом. Дневник открыт. Ручка в руке. За окном — обычный день. В доме — тишина. Тася спит на диванчике, свернувшись калачиком. Он думает о Павле Павловиче. «Про Антона Антоновича я рассказал. Теперь про Павла Павловича. Павел Павлович — это невероятно крутой и весёлый отец. Хаха. Никогда не забуду, как он нас с Мирой отводил в школу». Он улыбается, вспоминая. Школа. Утро Мира и Павел Павлович стоят у школьных ворот. Мира уже развернулась, чтобы уйти, когда Павел Павлович окликает её: — Я тебя люблю, доча. — Э... ну окей? — Мира смущённо машет рукой. — Спасибки. Всё, пока! Она почти скрывается за поворотом, но тут из школьного громкоговорителя раздаётся голос Павла Павловича: — Ты не ответила: «Я люблю тебя, пап». Мира замирает. Оборачивается. Миша видит её лицо — в нём читается: «Пххх, бляяя... точно. Ну, смотри, чё будет))». — Ты серьёзно?! — кричит она. — Я жду ответа! — голос Павла Павловича гремит на всю улицу. — Может, хватит кричать на всю школу?! — кричит Мира, но в её голосе уже слышится смех. — «Я люблю тебя, пап», — чётко, как по нотам, произносит громкоговоритель. — Но... Миша же... — Мира оглядывается на Мишу. Павел Павлович делает паузу, потом говорит: — Скажите оба! «Мы тебя любим, пап». — Ты издеваешься? — Мира уже почти смеётся. — «Пап, мы любим тебя», — голос Павла Павловича звучит грозно, но Миша видит, как он прячет улыбку. Мира вздыхает. Наклоняется к Мише, шепчет: — Повторяй за мной. Они кричат вместе, почти в унисон: — Пап... Мы тебя любим! Павел Павлович довольно кивает и скрывается за углом. Миша и Мира заходят в школу, не сдерживая смеха. «Тогда я уяснил: говорить глупости на публику — вообще не стрёмно. Тебе же не на их мнение равняться. У всех свои проблемы в жизни. И может быть, твоей глупостью ты поднимешь кому-то настроение. Как тем людям, кто видел эту красоту. Хаха» — пишет Миша. Он закрывает дневник. Тася поднимает голову, смотрит на него. — Что, Тась? — спрашивает Миша. — Тоже хочешь, чтобы тебя любили? Тася виляет хвостом. Миша гладит её. Новый день Андрей сидит в своей комнате. Телефон вибрирует. Сообщение от: Панк — Привет, как ты? — О, привет, Влад! Извини, что не пишу первым. Дела, всё такое... А ты как? — Сойдёт. Да ничего страшного. — А как у тебя дела? Чем занимаешься? — Дела, нормально. Вот только переехал, раскладываю свои вещички. Бля, прикинь, чё за дела. Дом, значит, купил, а его недостроили. Но мне дали «выгоду»: за то время, пока он строится, столько не будешь платить, когда туда заедешь. И цена не поднимется. А пока живи у соседей. Круто, да? — А как у тебя дела? Чем занимаешься? — Что за совпадение... Мне Мира звонит, говорит: мол, к моему брату переехал сосед, чё-то там с домом случилось. И ты прикинь, чё?! Этот дурень зачем-то задел тему про тебя, и теперь Андрей (это чел, который переехал) хочет с тобой познакомиться. Хах... а может, это ты? Ну, всё может быть)) — Стопэээ... А вы, мистер, где живёте? — А, да ***. — Дай несколько минут. Я, конечно, узнаю и вернусь. — Ээ, ну окей? Андрей смотрит на экран, потом на дверь, потом снова на экран. «Влад... Это же тот самый Влад? Мой интернет-друг? И он живёт в том же районе? А Мира — его сожительница? Какое совпадение... Я ничего не понимаю, но надо проверить». Он выходит из комнаты и идёт к Мише. — Слушай, Миш, а где Мира с сожителем живут? — А тебе зачем? — удивляется Миша. — Хочу кое в чём убедиться. — Ну... ***. Андрей возвращается в комнату, берёт телефон и пишет: — ВЛАД, ЭТО Я!! ЭТО Я ТОТ ДЕБИЛ! Прикинь, мне Миха повторил твой же дом... Подождикаааа... о. — ПРИЗНАВАЙСЯ! ВЫ С МИРОЙ МУТИТЕ?? — А нет, давай лучше по-другому... — ДУЙ К НАМ БЫСТРО! Миру тож можешь притащить)) ЕБАТЬ, Я НАКОНЕЦ ТЕБЯ УВИЖУ, БРООО! — НИХУЯ СЕБЕ... БРОООО, БЛЯ, ВСЁ, ЖДИ)) — ВОТ ЭТО КОНЕЦ СОВПАДЕНИЕ)) — Ага, и не говориии>>> Через несколько часов в дверь позвонили. Миша открыл. На пороге стояли Мира и Влад. Влад — длинные волосы, одевается по-панковски, весь в нашивках и заклёпках. Он хороший, но иногда туповатый. Мира выглядела недовольной — её явно притащили почти силой. — Злая? — тихо спросил Миша. — Не то слово, — буркнула Мира. Влад, радостно шагнув вперёд, чуть не сбил её с ног, но в последний момент резко изменил направление и поймал Миру за руку. — Аккуратнее, — буркнула Мира. — Извини, — виновато сказал Влад. — Просто я так рад... Из гостиной выбежала Тася, с лаем кинулась к ногам Влада, обнюхала его и тут же побежала к Мире, виляя хвостом. — И тебе привет, злюка, — усмехнулась Мира. Они прошли в гостиную, сели на диван. Андрей уже ждал. — Ну что, Андрей, — сказал Влад. — Рассказывай, как ты здесь оказался. — Да вот, переехал недавно, — ответил Андрей. — А тут Миша подсказал, что вы рядом живёте. — А Мира почему злая? — усмехнулся Андрей. — Потому что меня вытащили из дома, когда я хотела спать, — ответила Мира. — И тащили через весь город, потому что «ну надо, ну он же друг». — Зато теперь мы все вместе, — улыбнулся Влад. Мира закатила глаза, но на её губах появилась лёгкая улыбка. Они пили чай, болтали. Влад рассказывал про свои творческие планы, про косплей на Metallica, где он — Ди, а Мира — Хеви. — А ты, Миша, в косплей не хочешь? — спросил Влад. — Мог бы на гитаре, например. — Я подумаю, — ответил Миша. Время пролетело незаметно. Когда чай был допит, Мира посмотрела на часы и встала. — Ладно, нам пора. Она взяла Влада за рукав и потянула к выходу: — Я его тоже забираю, чтоб он не разгромил дом. — Эй! — возмутился Влад. — Я ничего не разгромил! — Пока не разгромил, — парировала Мира. — Пойдём. На пороге она обернулась: — Пока, мальчики. Не скучайте. — Пока, — ответил Миша. — Заходите ещё, — добавил Андрей. Дверь закрылась. Тася проводила гостей равнодушным взглядом и снова устроилась на диване. — Хорошие они, — сказал Андрей. — Да, — кивнул Миша. — Странные, но хорошие. Он гладил Тасю и думал о том, что в этом доме появляются люди. Странные, шумные, иногда глупые. Но они приходят, пьют чай, смеются. И от этого почему-то становится легче. «Может, это и есть семья», — подумал он, глядя на Тасю, на Андрея, на закрытую дверь. Запись ??? (последняя, оборванная) «Я не пишу уже две недели. Мира спросила, почему. Я сказал: «Нет настроения». Она не поверила, но не стала лезть. Правда в том, что я боюсь. Боюсь открыть дневник и увидеть, что я стал другим. Что тот Миша, который писал про газонокосилку и про Тасю, — это не я. Или наоборот — что это я, и я больше не могу так. Андрей говорит: «Пиши, даже если страшно». Но он не понимает. Когда я пишу, я вижу свои мысли. А они… они становятся слишком реальными. Что, если я напишу что-то, что нельзя будет стереть? Что, если я признаюсь в том, чего боюсь признавать? Я думал, что дневник — это легально. Что Мира дала его мне, чтобы помочь. А теперь я думаю: может, она дала его мне, чтобы я увидел, какой я есть. И ужаснулся. Вчера я перечитал Запись 3. Ту, где толпа. Я писал: «Мы выяснили правду, из-за чего «ОН» решил покончить собой». Ложь. Он не решал. Он хотел, чтобы я думал, что он мёртв. А я поверил. Я поверил, потому что мне так было легче. Каждый раз, когда мне легче, оказывается, что это ложь. Я не хочу больше писать. Может, если я перестану писать, я перестану думать. А если я перестану думать — может, я перестану бояться. Сегодня Андрей спросил: «Ты в порядке?» Я сказал: «Да». Я соврал. Это первая ложь, которую я записываю. И последняя. Потому что после этой записи я закрываю дневник. Навсегда. Прости, Мира. Я не смог.» Он вернулся Вечер. Миша один. Андрей на смене, Мира с Владом у себя. Тася дремлет на подоконнике, поджав лапы. Миша пьёт чай, листает дневник — но не пишет, просто перечитывает старые записи. Тишина. Только часы тикают. «Странно, — думает Миша. — Раньше я боялся тишины. А теперь... теперь она успокаивает. Значит, я меняюсь? Или просто старею?» Он не успевает додумать. В дверь звонят. — Андрей ключи забыл, — бормочет Миша, идёт открывать. На пороге стоит человек. Миша узнаёт его не сразу — постарел, под глазами мешки, волосы длиннее, но тот же разрез глаз, та же кривая усмешка. — Здарова, псих. Сердце пропускает удар. Потом ещё один. Миша хватается за косяк, потому что ноги перестают держать. «Этого не может быть. Он мёртв. Я видел... я читал... я плакал на его могиле. Это не он. Это не он. ЭТО НЕ ОН». — Ты... Ты мёртв, — выдавливает Миша. Голос чужой, тусклый. — А вот и нет, — ОН заходит без спроса, плотно закрывает дверь и поворачивает ключ. — Инсценировал. Долгая история. Миша пятится к кухне. Тася просыпается, настораживается, шерсть дыбом. Она не лает — она жмётся к ногам Миши. «Тася боится. Тася никогда не боится. Значит, она чувствует то же, что и я. Значит, это правда». — Зачем? — Миша сжимает кружку. Костяшки белеют. — Пять лет. Пять лет ты... — Эксперимент, — ОН садится на диван, закидывает ногу на ногу, как хозяин. — Хотел проверить, может ли психопат по-настоящему любить. Спойлер: нет. Ты просто боялся одиночества. Как собачонка. — он кивает на Тасю. — И её жалко. Пришлось же щенка подкинуть, чтобы ты хоть к кому-то привязался. Миша смотрит на Тасю. В голове что-то щёлкает. «Тася... значит, Тася — это тоже он? Всё это время? Каждый раз, когда я гладил её, когда она спала у меня на коленях, когда лизала лицо по утрам — это была его подачка?» — Тася... это ты...? — Миша не узнаёт свой голос. — А кто же ещё? Ты думал, чудо? — ОН усмехается. — Нашёл помёт на улице, выбрал самую мелкую. Положил на ладони — ты и размяк. Жалкое зрелище. Где-то в груди что-то рвётся. Не боль. Не стыд. Что-то другое. То, для чего у Миши нет названия. «Он не знает. Он не знает Тасю. Он не знает, как она приходит ко мне, когда мне плохо. Как тычется носом. Он не знает. Он врёт. ДОЛЖЕН ВРАТЬ». — Чего ты хочешь? — глухо спрашивает Миша. — Поговорить. По-человечески. Давай прогуляемся, я расскажу. И Тасю бери — пусть подышит. — Я никуда с тобой не пойду. — Пойдёшь, — ОН поднимается, подходит вплотную. — Ты же хочешь знать, почему я притворялся мёртвым? Почему наблюдал, как ты убивался? Я тебе всё расскажу. Но не здесь. Боишься? Миша смотрит ему в глаза. И видит там не злость — а холодное любопытство. Как у хирурга, который разрезает живое. «Не надо. Не ходи. Позвони Андрею. Позвони Мире. Скажи что-нибудь. Ты же знаешь, чем это кончится. ТЫ ЗНАЕШЬ». — Ладно, — цедит Миша. — Только Тася со мной. «Почему я сказал «ладно»? Почему я вообще согласился?» — Как скажешь. Через несколько минут, когда Миша нацепил Тасю на поводок (машинально, как защиту), они выходят и идут через район. ОН болтает, будто ничего не случилось. — Знаешь, как я подделал смерть? — ОН засовывает руки в карманы. — Купил документы в подземном переходе. Нашёл комнату в другом городе, полтора метра на два. Спал на матрасе. Ел один раз в день. Но оно того стоило. — Чего стоило? — Миша смотрит под ноги, чтобы не споткнуться. — Смотреть, как ты мучаешься. — ОН улыбается. — Я следил за тобой. Через соцсети, через знакомых. Твоя Мира постила фотки — ты на них всегда бледный, с кругами под глазами. Ты не спал, да? Плакал? Миша молчит. — А помнишь, как ты звонил мне каждое первое апреля? Думал, шутка такая. А я просто не брал трубку. Сидел и слушал, как ты дышишь в гудки. Приятно было. — Зачем ты это делаешь? — Миша останавливается. — Развлекаюсь, — ОН пожимает плечами. — Ты — моя игрушка. Всегда был. Просто иногда я отвлекался на других. На ту девку, например. — Какую девку? — А, неважно. Мёртвая она. «Он говорит об этом так спокойно. Как о погоде. Он убил человека». — Ты... — Миша сглатывает. — Не боись, до тебя руки не дойдут. Ты же особенный. Моя любимая игрушка. — ОН похлопывает его по плечу. — Пойдём, не отставай. Они сворачивают на окраину. Дома старые, заброшенные. Фонарей нет. Тася жмётся к ногам Миши, поджимает хвост. — Куда мы идём? — Сейчас узнаешь. ОН останавливается у одного дома — с облупившейся краской, забитыми окнами, с запахом сырости и смерти. — Заходи. — Нет. — Заходи, говорю. — ОН вытаскивает из кармана нож. Не большой, но острый. — Хватит капризничать. Тася начинает рычать — низко, по-взрослому. Миша гладит её по голове, успокаивает. «Не надо. Не заходи. Ещё не поздно. БЕГИ». — Ладно, — говорит Миша и заходит. Внутри пахнет сыростью, плесенью, чем-то кислым и сладким одновременно. Тусклая лампочка свисает с потолка, раскачивается от сквозняка. ОН закрывает дверь на засов. Миша оглядывается. Стол, два стула, топчан в углу, на стене — какие-то пятна. На полу — тряпки, окурки, пустые бутылки. «Он здесь живёт. В этой дыре. Сколько? Месяц? Год?» — Уютненько, да? — ОН садится на стул, кладёт нож на стол. — Я тут недавно. Переезжал. Но ничего, обживусь. — Зачем ты меня привёл? — Миша не садится. Стоит у двери, Тася у ног. — А ты не догадываешься? — ОН наклоняет голову. — Ты мне должен, Мишаня. За пять лет морального ущерба. За то, что твоя подружка копает под меня. За ту девку — из-за тебя мусора снова зашевелились. — Я не виноват, что ты... — А кто виноват? — ОН перебивает. — Ты. Ты всегда во всём виноват. Ты родился — и сразу испортил жизнь матери. Ты подставил отца — он теперь в тюрьме. Ты связался со мной — и я теперь не могу спокойно жить. Твоя вина, Миша. ВСЕГДА ТВОЯ. «Он прав. Он всегда прав. Всё, к чему я прикасаюсь, превращается в дерьмо». — Я... — Миша пытается что-то сказать, но слова застревают в горле. — Я дам тебе шанс исправиться. — ОН достаёт из внутреннего кармана шприц. — Расслабься. Это тебе понравится. — Что это? — Миша пятится, натыкается на дверь. — Лекарство. От страха. От мыслей. От всего. — ОН наступает. — Первый раз всегда страшно, а потом — кайф. Давай, Мишаня. Не ломайся. — Не подходи. — Или что? — ОН смеётся. — Ударишь меня? Ты же трус. Ты всегда был трусом. Даже тогда, когда я тебе изменил, ты ничего не сказал. Даже когда узнал, что я про тебя гадости рассказывал, ты промолчал. Ты просто плакал в свою подружку. — Заткнись. — Правда глаза колет? — ОН наклоняет голову, усмехается. — Ты никто, Миша. Пустое место. Без меня ты никто. Без Миры ты бы сдох под забором. Ты даже свою мать не смог защитить. — ЗАТКНИСЬ! — Миша бросается вперёд, но ОН быстрее. ОН хватает Мишу за шею, прижимает к стене, зажимает рот. Тася лает, кусает ОНА за ногу — тот отбрасывает её пинком. Тася взвизгивает, отлетает к стене и затихает. — Сука, — цедит ОН, прижимает Мишу сильнее. — Будешь знать, как связываться с нормальными. Ты у меня попляшешь. Он задирает Мише футболку, находит вену на шее. Укол — резкий, грубый. «Вот так. Всё. Сейчас я умру. Или хуже. Сейчас я перестану быть собой». Тепло разливается по телу. Сначала приятно. Потом — тяжело. Ноги становятся ватными. Голова кружится. Мир расплывается, как акварель на мокрой бумаге. ОН отпускает его, и Миша сползает по стене на пол. — А теперь... — ОН расстёгивает ремень. — Покажу тебе кое-что. Что не дала та дура перед смертью. У Миши всё кружится, темнота. И вдруг — «Где я?» Картинка дробится. Миша видит потолок — он то приближается, то отдаляется. Потом потолок становится лицом ОНА. Потом лицо ОНА становится лицом отца. Потом отца — лицом Миры. Потом снова ОНА. «Это не на самом деле. Это наркотик. Я знаю. Я читал. Такие вещи вызывают галлюцинации». Он пытается поднять руку — не слушается. Пытается сказать — вместо слов только мычание. «Тася... где Тася?» Он поворачивает голову — медленно, как сквозь смолу. В углу комнаты — маленький рыжий комок. Щенок не двигается. «Она жива? Пожалуйста... только не Тася... Не её...» Он вспоминает, как Тася впервые ткнулась носом в его ладонь. Вспоминает, как она спала у него на груди. Вспоминает, как он думал, что это чудо. А это была просто подачка. Игрушка для игрушки. «Всё было ненастоящим. Он дал мне Тасю, чтобы я привязался. Он дал мне любовь — чтобы потом отнять. Как всегда». ОН нависает сверху. Миша чувствует его вонючее дыхание, видит блеск ножа. — Сейчас, Мишаня, ты узнаешь, каково это. Рука ОНА ложится на его живот, тянет вниз. «Не надо. Не надо. НЕ НАДО». Время замедляется. Каждая секунда растягивается на минуту. Миша слышит, как стучит его сердце — бум-бум-бум. Слышит, как Тася дышит в углу — коротко, часто. Слышит, как шуршит куртка ОНА, как скрипят его джинсы. «Сейчас. Сейчас он сделает это. А я даже не могу пошевелиться. Я беспомощен. Я никто. Я пустое место». И в этот момент Миша вспоминает. Не Миру. Не Андрея. Не Антона Антоновича с его «ты не виноват». Он вспоминает кое-что другое. Лицо отца за секунду до того, как он выбежал из квартиры. Тогда в глазах отца был страх. И злоба. И бессилие. «Отец не смог. А я смогу. Я НЕ БУДУ КАК ОН». Где-то на дне, под наркотической пеленой, вспыхивает искра. Ярость. Не та, холодная, которую он чувствует всегда. Другая. Живая. Болезненная. Миша находит силы сжать кулак. Медленно, неловко он шарит рукой по полу — и нащупывает край разбитой тарелки. Острый. — Ты чего? — ОН наклоняется ближе. «Сейчас. СЕЙЧАС». Миша бьёт. Не тарелкой — осколком. В лицо. В глаз. Всей оставшейся силой. Кровь брызгает на стену. На футболку Миши. На пол. ОН отшатывается, зажимает лицо руками, орёт. Кровь течёт между пальцами. Он падает, пытается встать, но пол скользкий. Соскальзывает, как рыба на льду. Миша не ждёт. Он поднимается на четвереньках. Голова кружится, мир плывёт, но он ползёт. К углу. К Тасе. Тася жива. Она скулит, лижет ему руку. Он хватает её, прижимает к груди. «Только не плакать. Только не сейчас. Потом. ПОТОМ». Встаёт. Шатается. Бежит к двери. Засов не поддаётся — руки не слушаются. Он выбивает его плечом. Раз. Другой. Третий. Дверь открывается. На улице темно. Холодно. Миша вылетает на дорогу, спотыкается, падает. Встаёт снова. Ноги не идут. Мир качается как палуба в шторм. ОН орёт из дома: «Я убью тебя, тварь!» — но не выходит. Не может. Миша отбегает метров на пятьдесят и валится на землю. Тело не слушается совсем. Его тошнит. Он не может дышать. Сердце колотится так, что кажется, сейчас выпрыгнет. Тася выскальзывает из рук. Она не убегает. Она обнюхивает его лицо, лижет щёку. «Тась... беги... позови кого-нибудь...» Но он не может сказать. Только дышит. Часто. Поверхностно. Тася лижет его ещё раз. Потом — срывается с места. Бежит. «Я умру здесь. Один. В темноте. Как и хотел всегда». Но Миша не умирает. Пока что. Лежать на земле холодно. Но Миша не чувствует холода — только наркотическое тепло, которое медленно сменяется ознобом. «Сколько я здесь? Минута? Час? Вечность?» Время течёт неправильно. То ускоряется — и Миша слышит, как где-то далеко лает собака. То замедляется — и каждая секунда растягивается на час. «Тася привела кого-то? Или она просто бегает кругами? А может, я её выдумал. Может, никакой Таси не было. Может, и ОНА не было. Может, я просто лежу в своей квартире, под наркотой, и всё это — глюки». Но он слышит шаги. Тяжёлые. Быстрые. — Миша! Миша, твою мать! Андрей. «Андрей здесь. Значит, не глюк. Значит, всё правда». Андрей опускается на колени, щупает пульс. Что-то говорит. Миша не разбирает слов — только интонацию. Страх. Злость. Боль. — Держись! Андрей подхватывает Мишу, закидывает на плечи. Тася крутится рядом, скулит. — Ладно, и ты, — Андрей подхватывает щенка и суёт Мише в руки. — Держи. Это твоё. Миша прижимает Тасю к груди. Она тёплая. Живая. «Моё. Хоть что-то моё». Дальше — темнота. Андрей вносит Мишу в дом, переодевает, вытирает кровь. Миша пытается что-то сказать, но язык не слушается. Он слышит только обрывки: «...не уследил...», «...сукин сын...», «...сейчас Мире позвоню...» — Ммм... нееет... — Миша с трудом поднимает руку. — Только не Мире... Пожалуйста... — и валится на диван. — Ух... А ты сильный. — Андрей поправляет его, садит рядом. — Ну, Мишаня, я понимаю, ты не хочешь заставлять Миру волноваться. Но когда ты молчишь — ты её только больше волнуешь. Она вообще в панике какой день находится. Миша слышит, но отвечает не сразу. Мысли путаются. Он знает, что сейчас скажет что-то важное. Что-то, что потом нельзя будет взять обратно. — Да, я знаю, что плохо поступаю... Но я не хочу. У неё и без меня полно проблем. У неё с Владом свои милые моменты уже есть, да и он её каждый раз спасает. У них настоящая любовь. А я... а я просто третий лишний, хахахаха... — смех срывается на кашель. — Да и этот козёл блять... Я думал: вот, ну да! Я не псих, я нормальный человек. А в итоге... в итоге я тот ещё псих. Его смерть стала реальной... Хахахаха... Чёрт... Я настоящий псих. Я ненормальный. Я... — Тише, тише... — Андрей сжимает его плечо. — Миш, ты не ненормальный. — Это самооборона. Но блять... я ж его... сам... — Миша давится словами. — Я ненормальный. Я опасный. У меня не всё хорошо с психикой. Я блять... как мой отец... — Ты не как отец. — Андрей садится рядом, берёт его за руку. — Ты себя казнишь. Отец бы не казнился. Он бы сбежал. Ты остался. Ты позвонил. — Я не звонил... Это само вышло... — Но ты не сбежал. Ты вытащил Тасю. Ты защитил её. — Андрей замолкает на секунду. — Ты не монстр, Миша. Ты просто устал. Миша закрывает глаза. Ему хочется верить. Но он не умеет. Андрей помогает ему лечь, накрывает пледом. Тася сворачивается калачиком у Миши под боком. Андрей идёт на кухню — набрать воды, выключить звук телефона. В этот момент Миша трясущимися руками достаёт телефон из кармана джинсов и нажимает на контакт «Мира». Нажимает и роняет трубку на пол. — Алло? Миша? — голос Миры из динамика. — Миша, что случилось? Ты пьян? Ты где? Миша дышит в трубку, потом выдавливает: — Я... плохой. Мира... Я как отец... я его... ударил... Он лежит в крови... — Миша, твою мать! Где ты?! Говори адрес! — Дома... я дома... — и отключается. Тася не спит. Она сидит у двери, как только Андрей вносит Мишу, она не отходит от него ни на шаг. Даже когда Мира влетает в дом, Тася не бежит к ней — остаётся на диване, прижавшись к Мишиной руке. — Что с ним? — Мира бросается к дивану, щупает пульс, смотрит зрачки. — Следы на шее... Это укол? — Да, — Андрей стоит в дверях, сжав кулаки. — Он... тот вернулся. Заставил его пойти с собой. Дал наркоту. Миша ударил его и сбежал. Но сам чуть не скопытился. Мира не отвечает. Она быстро, чётко командует Владу: — В моей сумке — пакет с таблетками, зелёный. И шприц с физраствором. Влад, который уже стоит с сумкой, подаёт. Мира делает укол, потом даёт две таблетки, заставляя Мишу проглотить. — Через час отпустит, — говорит она, садясь на пол у дивана. — Но ломка будет. Сильная. Она смотрит на Мишу. На его бледное лицо, на синяки под глазами, на то, как он сжимает Тасю, даже в беспамятстве. «Я должна была быть рядом. Я знала, что «ОН» может вернуться. Знала, но ничего не сделала. Потому что надеялась, что он мёртв. Потому что хотела, чтобы Миша забыл. А теперь...» — Мир, — Влад садится рядом, обнимает её за плечи. — Ты не виновата. — Не начинай, — бросает она, но не отстраняется. Андрей садится напротив. — Мир, — говорит он тихо. — Спасибо тебе. И извини, что не уследил. Я не хотел, чтобы ты увидела Мишу в этом состоянии. — Угу... — Мира кивает, не поворачиваясь. — Да ничего... — пауза. — Ты этого сукина сына арестовал? — Жду звонка из больницы. Он в реанимации, но живой. Потерял память. — Андрей смотрит в пол. — Но у меня есть доказательства на другие его дела. — Какие? — Влад наклоняет голову. — Помнишь ту девушку, которую нашли за городом два года назад? Он использовал её — втянул во что-то, а когда она отказалась, попыталась его ножом ударить, он её застрелил. Тогда дело закрыли за недостатком улик. Теперь я знаю, где искать. Мира закрывает глаза, выдыхает: — Ой... бляяять... Пиздец конечно... «Значит, всё это время он был рядом. Все пять лет. А мы ничего не знали. Мы даже не искали его — потому что поверили, что он мёртв. А он смотрел на нас и смеялся». — Мирусь, — Влад раскрывает руки. — Хочешь? Мира молча вцепляется в него, прячет лицо у него на груди. Влад прижимает её крепко, гладит по голове. Андрей отворачивается к окну. Тася поднимает голову, смотрит на них всех, потом снова ложится рядом с Мишей. Долгое молчание. Только часы тикают, да Миша тяжело дышит во сне. Потом Мира, не поднимая головы, глухо говорит: — Андрей... ты останешься с ним на ночь? — Конечно. — Если что — звони сразу. Я не сплю. — Хорошо. Влад поднимает Миру на руки (она даже не сопротивляется), и они уходят. Арест Через несколько дней после той ночи. Миша ещё слаб, ходит с тростью. Андрей на работе. Мира уехала к Владу. В дверь звонят. Миша открывает — на пороге двое полицейских. — Михаил Нечитайло? — Да. — Вы арестованы по подозрению в нападении, повлёкшем тяжкие телесные повреждения. Миша не понимает. — Что? На кого? — На гражданина, личность которого устанавливается. Потерпевший находится в больнице с черепно-мозговой травмой. — Но он... он сам напал на меня! — Миша пятится. — Он дал мне наркотики, пытался... — Вы можете рассказать это в суде. А пока — пройдёмте. Миша смотрит на Тасю. Тася скулит, жмётся к его ногам. — А моя собака? — О ней кто-нибудь позаботится. Миша не сопротивляется. Он слишком слаб, слишком пуст. Надевает куртку, нагибается, гладит Тасю: — Сиди, жди Андрея. Он придёт. Тася скулит громче. Полицейские выводят Мишу. На улице — серый день, моросит дождь. Он садится в машину, смотрит на свой дом, который становится всё меньше. «Я знал, что этим кончится, — думает он. — Я знал». Андрей возвращается с работы, видит открытую дверь, Тасю, которая мечется у порога. — Миша? — зовёт он. Тишина. Он заходит в комнату — пусто. На столе — недописанное письмо. Андрей хватает телефон, звонит Мише — не берёт. Звонит Мире. — Мира, Миша пропал. — Как пропал? — Дверь открыта, Тася одна... — Я позвоню отцу. Он полицейский, он узнает. Через час Антон Антонович звонит Андрею: — Его арестовали. Нападение. Тот, «ОН», подал заявление. У него черепно-мозговая, он в реанимации, но живой. — Но это самооборона! — Андрей сжимает телефон. — У Миши наркотик в крови, синяки... — Мы докажем. Но нужна экспертиза, время. Пока он в СИЗО. Андрей бросает трубку, закрывает лицо руками. — Я не успел, — шепчет он. — Бля, я не успел. Тася прыгает к нему на колени, лижет щёки. Он обнимает её и сидит так долго, очень долго. Последняя ночь Письмо Миши «Здравствуйте, те, кто найдёт это письмо. Или тот, кому оно адресовано. Я не знаю, кому именно. Может, Андрею. Может, Мире. Может, никому. Я всегда думал, что психопатия — это когда не чувствуешь. А оказалось, что это когда чувствуешь слишком сильно, но не умеешь назвать. И от этого — разрывает. Я не хотел быть обузой. Я правда не хотел. Андрей, ты говорил, что я не виноват. В газонокосилке, в матери, в том, что я такой. Но я не знаю, как в это поверить. Каждый раз, когда я пытаюсь — случается что-то, что доказывает обратное. «ОН» вернулся. Я ударил его. Он в больнице. Я в тюрьме. Всё, к чему я прикасаюсь, превращается в кровь. Мира… ты не прочитаешь это письмо. Ты меня не помнишь. Может, это и к лучшему. Ты спасла меня один раз. Но спасать бесконечно — нельзя. Ты имеешь право на свою жизнь, без моей тени. Влад, спасибо тебе. За Миру, за то, что ты был рядом, когда я не мог. Ты хороший человек. Не дай ей прочитать это. Павел Павлович, Антон Антонович… вы дали мне дом. Я не умею говорить спасибо так, чтобы вы поняли. Но я попробую: спасибо. За то, что не боялись. За газонокосилку. За школу. За то, что сказали: «Ты не виноват». Я не поверил. Но я запомнил. Тася… ты лучшая. Я не знаю, помнишь ли ты меня. Но если помнишь — не грусти. Андрей позаботится о тебе. Я знаю. Я не хочу умирать. Но я не хочу и жить, зная, что я могу снова кому-то навредить. Даже случайно. Даже в самообороне. Может, там, где я буду, я наконец пойму, что такое любовь. Или хотя бы перестану бояться. Простите. Я не хотел быть обузой. Миша. P.S. Андрей, не вини себя. Ты пришёл, когда я звал. Просто я перестал звать.» Миша складывает письмо, кладёт на тумбочку. Ложится на кровать, смотрит в потолок. «Спокойно, — думает он. — В этот раз спокойно». Он закрывает глаза. Вспоминает Тасю, которая тычется носом в ладонь. Вспоминает Миру с синими волосами, которая пожимает его окровавленную руку. Вспоминает Андрея, который говорит: «Не брошу». Вспоминает Антона Антоновича с газонокосилкой. Павла Павловича у школы. Вспоминает себя — маленького, который не понимал, почему он не плачет. И себя — взрослого, который понял, что он всё-таки умеет плакать. — Всё, — шепчет он. — Всё, хватит. Он делает то, что задумал. Быстро. Без боли. Без крика. Тишина. Андрей спит на диване, Тася у ног. Звонит телефон. Он не сразу просыпается — номер незнакомый. — Да? — Андрей Андреевич Ветров? — голос официальный, чужой. — Да. — Вас звонят из следственного изолятора. Михаил Нечитайло… — пауза. — Он покончил с собой сегодня ночью. Андрей не слышит дальше. Он выключает телефон, садится на диване, смотрит в стену. Тася поднимает голову, скулит. — Тихо, Тась, — Андрей гладит её, но сам не чувствует пальцев. — Тихо. Он не плачет. Он сидит, смотрит в одну точку и думает: «Я знал. Я знал, что он не справится. Я должен был быть там. Должен был приехать. Поговорить. Сказать…» Что сказать? Что всё будет хорошо? Миша не поверил бы. Андрей встаёт, идёт на кухню, наливает воду. Руки трясутся. — Я не успел, — говорит он вслух. — Я просто не успел. Тася прижимается к его ногам. Андрей садится на пол, обнимает её, и только тогда — слёзы. Он плачет тихо, без звука, как когда-то плакал Миша на плече Миры. — Прости, — шепчет он. — Прости, Миша. Я не смог. Потеря памяти Несколько дней после смерти Миши. Утро. Квартира Миры и Влада. Мира открывает глаза. Потолок знакомый, трещина в левом углу, свет из окна падает на подушку. Влад ещё спит, разметавшись на половине кровати, рука тяжело лежит на её талии. Она смотрит на него несколько секунд. Потом — на свои руки. Потом снова в потолок. Что-то не так. Она не знает, что именно. Но внутри — пустота. Не та, спокойная, когда всё хорошо. Другая. Будто кто-то вынул из неё кусок и забыл зашить дыру. — Влад, — она толкает его в плечо. — Вставай. — М-м-м, — он не открывает глаз. — Пять минут. — Вставай, я говорю. Влад садится, трёт лицо, щурится. Потом смотрит на неё — и замирает. — Ты чего? — спрашивает он. — У тебя лицо… белое. — Я не знаю, — Мира садится, обхватывает колени. — Мне кажется, я что-то забыла. — Что именно? — Не помню. Она смеётся — коротко, нервно. Но смех обрывается так же резко, как начался. — Я серьёзно, Влад. Я проснулась, и в голове… дыра. Как будто там кто-то жил, а теперь нет. Влад сглатывает. Он знает. Он знает, кто там жил. — Мира, — он берёт её за руку, — может, тебе просто приснился плохой сон? — Не знаю. — Она выдёргивает руку, встаёт, идёт на кухню. — Давай завтракать. Мира гремит чашками, Влад сидит за столом и смотрит на неё. Она двигается резко, нервно — не как обычно. Обычно она ленивая по утрам, копается, зевает, может снова лечь прямо на кухне. Сегодня она как натянутая струна. — Мир, — тихо говорит Влад. — Присядь. — Сейчас, чайник вскипит. — Мира. Присядь, пожалуйста. Она останавливается, смотрит на него. Взгляд у неё колючий, но Влад видит под ним страх. Она не понимает, чего боится. Он понимает. Она садится напротив, кладёт руки на стол. Влад накрывает их своей ладонью. — У тебя… — он запинается. Такие вещи не говорят. Их вообще не надо говорить. — У тебя был брат. — Что? — Брат. Не по крови. Но ты его так называла. Миша. Михаил Нечитайло. Мира смотрит на него, как на сумасшедшего. — Влад, у меня нет брата. Ты чего? — Он жил у нас. Ты привела его, когда тебе было семнадцать. Он… — Влад делает глубокий вдох. — Он умер. Несколько дней назад. Мира молчит. Потом медленно, очень медленно убирает руку. — Ты шутишь? — Нет. — Ты… — её голос дрожит. — Ты рассказываешь мне, что у меня был брат, которого я не помню, и он умер, и я должна тебе поверить? — Она встаёт, отодвигает стул. — Влад, это не смешно. Это вообще не смешно. — Я и не смеюсь. — Тогда ты сошёл с ума! — Она кричит, но в крике нет злости. Только страх. — Какой Миша? Какой брат? Я ничего не помню! НИЧЕГО! Она хватает со стола кружку и швыряет в стену. Керамика разлетается на осколки. Чай заливает обои. Влад не двигается. Он сидит и смотрит на неё. — Мира, — говорит он спокойно. — Ты сейчас испугалась. Это нормально. — Не нормально! — Она дышит тяжело, прижимает руки к груди. — У меня в голове дыра, ты говоришь какую-то чушь, я не понимаю, что происходит, я… — Иди сюда, — Влад встаёт, протягивает руки. — Не подходи! — Иди сюда, Мира. Она стоит, дрожит, сжимает кулаки. Потом ломается — вся, сразу, как та кружка. Падает в его руки, утыкается лицом в грудь и начинает плакать. Без звука, без всхлипов — только плечи трясутся. Влад обнимает её, гладит по спине, по волосам. Молчит. — Почему я не помню? — шепчет она в его футболку. — Почему у меня в голове пустота? — Потому что так психика защищается, — тихо говорит Влад. — Ты любила его. Очень сильно. А он… он ушёл. И тебе было слишком больно. Поэтому ты забыла. — А ты помнишь? — Помню. — Расскажи мне. — Не сейчас. — Расскажи, — она поднимает голову, смотрит ему в глаза. Красные, опухшие, потерянные. — Пожалуйста. Влад вздыхает. Подхватывает её на руки (она не сопротивляется), несёт в комнату, садится с ней на кровать. Она сворачивается калачиком у него на груди, как маленькая. — Он был… странный, — начинает Влад. — Спокойный. Очень спокойный. Когда он только переехал к вам, он почти не улыбался. Просто смотрел. И слушал. — А что он слушал? — Всё. Разговоры за столом, как вы с отцом спорите, как Павел Павлович поёт на кухне. Он впитывал. Потому что раньше у него не было семьи. — А потом? — А потом — появилась ты. Ты его вытащила. Не сразу, но вытащила. Он научился смеяться. У него была собака, Тася. Рыжая, маленькая, ушастая. Она его боготворила. Мира молчит. Потом тихо: — Тася… это имя мне знакомо. — Потому что ты её любила. Вы вместе гуляли с ней, ты приносила ей вкусняшки, ругалась, когда она грызла обувь. — А почему я сейчас не помню Тасю? — Потому что Тася — часть Миши. А Мишу ты стёрла. Вместе со всем, что с ним связано. Мира закрывает глаза. По щеке течёт слеза. — Я чудовище, — шепчет она. — Нет, — Влад целует её в макушку. — Ты — человек, который любил так сильно, что сломался. Это не стыдно. — Стыдно. — Нет, Мира. Не стыдно. Вечер. Попытка вспомнить Они сидят на подоконнике — как раньше, только теперь всё по-другому. Мира опирается на Влада, смотрит на закат. Влад перебирает её пальцы. — Влад, — говорит она. — А он… как он умер? — Не надо. — Я хочу знать. Влад молчит долго. Потом: — Это сложно. Он попал в тюрьму. А на следующий день покончил с собой. Мира замирает. — В тюрьму? За что? — Защищал себя. Это не важно. — Важно! — она поворачивается к нему. — Если он мой брат, пусть и не по крови, я имею право знать. — Ты имеешь право, — Влад смотрит ей в глаза. — Но если я расскажу, тебе станет больно. А я не хочу делать тебе больно. — Ты расскажешь? — Расскажу. Но не сегодня. Мира отворачивается. Смотрит в окно. — А он был счастлив? Ну, когда жил у нас? Влад думает. Потом улыбается — невесело, но тепло. — Думаю, да. Иногда. Когда вы пили чай, когда смотрели дурацкие сериалы, когда ты ругалась с ним из-за того, что он не ест суп. Он не умел показывать счастье, как все. Но он был… спокоен. Рядом с тобой — спокоен. Мира молчит. Потом выдыхает: — А Тася? Где Тася? — У Андрея. — Андрей — это кто? — Он… — Влад запинается. — Друг Миши. Сосед. Хороший человек. Он теперь заботится о ней. — Я могу увидеть Тасю? — Завтра. Если хочешь. Мира кивает. Потом прижимается к Владу, обнимает его, утыкается носом в шею. — Спасибо, что не бросил меня, — шепчет она. — Куда я от тебя денусь, — усмехается Влад, целует её в висок. — Ты моё солнышко. Даже когда не помнишь своего брата. Мира смеётся — первый раз за день. Слёзы всё ещё текут, но смех прорывается сквозь них, как трава сквозь асфальт. — Я люблю тебя, Влад. — Я знаю. Я тоже тебя люблю. Он обнимает её крепче, и они сидят так до темноты. Мира закрывает глаза и пытается вспомнить лицо человека, которого больше нет. Но в голове — только пустота и тихий, далёкий звук, похожий на собачий лай. Могила Несколько дней спустя. Кладбище. Холодно, ветер. Андрей стоит один. Андрей не был здесь с похорон. Не мог. Каждый раз, когда он думал об этом месте, у него останавливалось дыхание. Но сегодня он пришёл. Долго искал могилу — навигация врала, а таблички на деревьях стёрлись. Нашёл случайно. Увидел свежий холмик, чёрную землю на сером снегу, и ноги приросли к земле. — Привет, Миша, — говорит он тихо. Ветер уносит слова. — Я тут… это… Тася у меня. Она скучает. Ворует носки, как раньше. Твои уже все перетаскала, теперь мои таскает. Молчание. — Мира… Мира тебя не помнит. Вообще. Я Владу звонил, он сказал. У неё психика стёрла всё, что с тобой связано. — Андрей сглатывает, трёт переносицу. — Наверное, это к лучшему. Она бы не выдержала. Он садится на корточки, кладёт руку на холодную землю. — Я виноват. Я должен был быть рядом в тот вечер. Не оставлять тебя одного. Но я думал, что ты спишь. Думал, что всё нормально. А ты… — голос срывается. — Ты написал письмо. Я нашёл его утром. Ты написал: «Прости, Андрей. Я не хотел быть обузой». Какой ты, на хер, обуза? Ты был… ты был… Чёрт. Андрей замолкает, сжимает зубы. Потом медленно встаёт, поправляет воротник куртки. — Ладно. Мне пора. Я приду ещё. Если хочешь — могу Тасю привезти. Хотя ей здесь делать нечего. Но мало ли. — Он делает шаг назад. — Пока, Миша. Он идёт к выходу с кладбища. Не оборачивается. Потому что знает — если обернётся, то не сможет уйти. Он выходит с кладбища, садится на скамейку у ворот. Не плачет. Просто сидит, смотрит в землю. Через некоторое время рядом останавливается машина Влада. — Я так и думал, что ты здесь, — Влад вылезает из машины, засовывает руки в карманы куртки. — Мира уснула, я решил проверить. — Откуда ты узнал? — Андрей не поднимает головы. — Догадался. Ты не брал трубку несколько часов. А ты всегда берёшь трубку. Даже когда занят. Андрей молчит. Влад садится рядом на скамейку, выдыхает облачко пара в холодный воздух. Некоторое время они сидят молча. Слышно только, как ветер шевелит голые ветки деревьев. — Тяжело? — наконец спрашивает Влад. — Не то слово, — Андрей трёт переносицу. — Я пришёл… говорил с ним. Рассказал про Тасю, про работу. А он… он просто лежит там. Под землёй. И никогда не ответит. — Знаю. — Ты его знал меньше, чем я. Но ты… ты как-то держишься. Влад усмехается — невесело, горько. — Я держусь, потому что Мира меня не помнит. Если бы она помнила, я бы, наверное, тоже сломался. А так… приходится быть сильным за двоих. — Это тяжело. — Да. Но это мой выбор. — Влад поворачивается к Андрею. — А ты… ты чего решил? — Не знаю, — Андрей смотрит на свои руки. — Думал, что если буду приходить, станет легче. Не становится. — А ты не приходи, чтобы стало легче. Приходи, чтобы помнить. — А если я не хочу помнить? Если я хочу забыть, как он выглядел? Как он сидел на кухне, пил чай, гладил Тасю? Если я хочу забыть, как я нёс его на плечах, а он прижимал к груди щенка? Влад молчит. Потом говорит тихо: — Не получится. Ты не Мира. Твоя психика не сотрёт его. Тебе придётся жить с этой памятью. — Спасибо, утешил, — криво усмехается Андрей. — А я и не утешаю. Я просто говорю правду. Они снова замолкают. Влад достаёт пачку сигарет, протягивает Андрею. Тот качает головой. Влад закуривает сам, выпускает дым в серое небо. — Ты злишься на него? — спрашивает Влад. — На Мишу? — Да. Андрей долго молчит. Потом: — Злюсь. Он знал, что я рядом. Знал, что я приду. Знал, что я не брошу. А всё равно… сделал это. Как будто мне было мало вины. Как будто он хотел, чтобы я мучился до конца жизни. — Он не хотел. Он просто не умел просить о помощи. Он всегда думал, что обуза. — А я ему говорил: «Ты не обуза». Сто раз говорил. — И он тебе не поверил. Потому что всю жизнь ему говорили обратное. Андрей закрывает лицо руками. Плечи дрожат. — Почему я не успел? Почему я не остался с ним в ту ночь? Я же знал, что он не в себе. Знал, что он напуган. А я… я просто лёг спать. Подумал: «Утром поговорим». А утром его уже не было. Влад не обнимает его. Просто сидит рядом и молчит. Иногда молчание помогает больше, чем слова. — Я тоже думал, что успею, — наконец говорит Влад. — Думал: «Миша справится, он сильный, он вывезет». А он не вывез. И теперь я буду жить с этим. Как и ты. — И как с этим жить? — Не знаю. Пока не придумал. Но мы справимся. Потому что у нас есть Тася. И Мира. И друг у друга. — Влад тушит сигарету о подошву ботинка. — Это не сделает боль меньше. Но сделает её… переносимой. Андрей убирает руки от лица. Глаза красные, но слёз уже нет. — Ты когда-нибудь плачешь? — спрашивает он. — Плачу. Когда Мира не видит. — А сейчас? — Сейчас — нет. Сейчас я должен отвезти тебя домой, чтобы ты покормил Тасю. А потом вернуться к Мире, чтобы она не проснулась одна. Андрей кивает, встаёт. Ноги не слушаются, он шатается — Влад подхватывает его под локоть. — Идиот, — бормочет Влад. — Ты не ел сегодня? — Не помню. — Поешь. Иначе я скажу Мире, что ты моришь себя голодом. Она тебя быстро приведёт в чувство. — Она меня не помнит, — горько усмехается Андрей. — А я помню. И этого достаточно. Влад открывает дверь машины, помогает Андрею сесть. Сам садится за руль, заводит двигатель. — Домой? — Домой, — кивает Андрей. Машина отъезжает от кладбища. В зеркале заднего вида остаётся только серая стена и голые деревья. Андрей смотрит туда, пока они не сворачивают за угол. — Влад, — говорит он. — М? — Спасибо. — За что? — За то, что приехал. Влад молчит. Потом пожимает плечами: — Ты бы на моём месте сделал то же самое. — Сделал бы. — Ну вот. — Влад поворачивает на знакомую улицу. — Не за что. Они едут дальше. В салоне тихо. Только двигатель гудит, да где-то вдалеке лает собака. Психолог (Несколько недель после того, как Мира забыла Мишу. Кабинет психолога. Мира сидит на стуле, сжимая подлокотники.) — Вы говорите, что у меня был брат, — Мира смотрит в пол. — Но я его не помню. — Вытеснение — это защита, — говорит терапевт. Женщина лет пятидесяти, с мягким голосом и внимательными глазами. — Ваша психика убрала то, что было слишком больно. — Но я психолог! — Мира почти кричит. — Я должна это контролировать! — Вы человек. Контроль не отменяет боли. Мира замолкает. Смотрит в окно. За окном — серое небо, мокрый асфальт. Где-то вдалеке лает собака — Мира вздрагивает, но не понимает почему. — Он… он был хорошим? — тихо спрашивает она. — Ну, мой брат? — Я не знаю. Я не знала его. Но те, кто знал, говорят, что он старался. — Старался? — Мира поднимает бровь. — Звучит не очень. Терапевт улыбается уголками губ: — А вы всегда требовательны к словам? — Всегда, — Мира выдыхает, откидывается на спинку стула. — Ладно. Что ещё вы обо мне знаете? Что я забыла? — Я знаю только то, что рассказал ваш молодой человек. Влад. — И что он рассказал? — Что вы привели этого парня в свою семью, когда вам было семнадцать. Что он жил у вас. Что вы называли его братом. Что он… — терапевт делает паузу, подбирает слова. — Что он очень дорожил вами. Мира сжимает подлокотники сильнее. Костяшки белеют. — А почему я не помню его лицо? — её голос дрожит. — Я пытаюсь представить — пустота. Как будто там никогда никого не было. — Потому что ваша психика защищает вас. Если бы вы помнили его лицо, вы бы помнили и боль. А боль была бы невыносима. — Но это нечестно! — Мира почти кричит. — Он умер, а я его даже не помню! Кто я после этого? — Человек, который любил слишком сильно, — спокойно отвечает терапевт. — И который выжил. Это не предательство. Это инстинкт. Мира смотрит на свои руки. Они дрожат. — Я никогда его не вспомню? — Возможно, нет. — Терапевт наклоняется чуть вперёд. — И это нормально. Это не значит, что вы его не любили. Это значит, что ваша психика знала: если вы вспомните — вы не справитесь. — А если я хочу вспомнить? — Зачем? Мира замирает. Вопрос повисает в воздухе, как камень, брошенный в воду. — Не знаю, — говорит она наконец. — Кажется… кажется, я должна. — Должны — кому? — Ему. Терапевт молчит несколько секунд. Потом тихо: — Мёртвым не нужны наши долги, Мира. Они нужны живым. Мира закрывает глаза. По щеке течёт слеза — одна, вторая. Она не вытирает их. — Вы плачете, — замечает терапевт. — Знаю. — Это хорошо. Значит, вы чувствуете. — Я всегда чувствовала, — Мира открывает глаза, смотрит на терапевта. — Просто я не помню, по кому. Терапевт протягивает ей коробку с салфетками. Мира берёт одну, вытирает лицо, смеётся — горько, надорванно. — Какая же я… дура. — Почему дура? — Потому что я психолог. Я должна была понимать, что такие вещи случаются. Что психика может стереть воспоминания. А теперь я сижу здесь, плачу и ничего не понимаю. — Она сжимает салфетку в комок. — Я должна была его спасти. — Вы пытались. — Недостаточно. — Иногда даже «достаточно» не спасает, — мягко говорит терапевт. — Вы не бог. Вы просто человек, который был рядом. Мира молчит долго. Потом глубоко выдыхает, расправляет плечи. — Что мне теперь делать? — Жить. Дышать. Иногда — плакать, если хочется. Разговаривать с Владом. Приходить сюда, если станет тяжело. — Терапевт делает паузу. — И не винить себя за то, что вы не помните. — Легко сказать. — Я и не говорю, что легко. Я говорю, что это единственный способ. Мира встаёт, поправляет куртку, идёт к двери. На пороге оборачивается: — А он… он знал, что я его люблю? Терапевт смотрит на неё долго, потом отвечает: — Думаю, да. Думаю, он знал. Мира кивает, выходит. Дверь закрывается. Терапевт остаётся одна. Смотрит на пустой стул, на скомканную салфетку, на мокрые следы на подлокотниках. — Бедная девочка, — тихо говорит она сама себе. — Ты даже не помнишь, по кому плачешь. Но это не делает твою боль меньше. Она делает пометку в блокноте: «Мира Б. — вытеснение памяти. Продолжить работу с принятием. Переносить сессии раз в две недели». За окном всё так же серо. И где-то далеко лает собака. Время идёт. Так продолжалось долгое время. Андрей приходил на могилу. Рассказывал истории — про Тасю, про работу, про то, как однажды чуть не сжёг кухню, потому что забыл выключить духовку. Говорил с Мишей, как с живым. Потом замолкал, смотрел на землю, на небо, на деревья. И уходил. Он приходил в дождь, в снег, в солнце. Иногда приносил цветы. Иногда — просто сидел. А потом, в один момент, это прекратилось. И нет. Он не умер. Просто Андрей понял: если он ещё так будет приходить… он не вынесет. Он не сможет больше уйти. Он будет сидеть, без мыслей, без всего — просто сидеть. И винить себя. Бесконечно. До тех пор, пока сам не превратится в одного из тех, кто сидит на кладбище слишком долго. И будем честны. Иногда мы и сами не приезжаем на могилу к умершим. Может, это эгоистично. Но с другой стороны… иногда всему приходит конец. И нужно с этим смириться. Этим я хочу сказать: быть рядом, быть спасателем — не всегда приводит к хорошему финалу. Мы не в сказке. И добро не всегда побеждает зло. Андрей больше не приходил на кладбище. Он остался жить с Тасей. Он гладил её, кормил, выгуливал. Она иногда смотрела на дверь так, будто ждала. А потом переставала. Потому что даже собаки умеют смиряться. Однажды. У Андрея дома. Мира так и не пришла на могилу. Она не знала, что это могила Миши. Влад сказал ей, что там похоронен старый друг. Она приехала к Андрею — посмотреть на Тасю. Тася выбежала из комнаты, обнюхала Миру, вильнула хвостом. Потом села напротив и наклонила голову. — Она тебя знает, — сказал Андрей. — Она помнит. — А я её — нет, — тихо ответила Мира. — Но она… тёплая. Она погладила Тасю. Тася лизнула её в ладонь. — Можно, я иногда буду приезжать? — спросила Мира. — Конечно, — Андрей кивнул. — Она будет рада. Мира улыбнулась. И в этой улыбке не было боли. Только тихая, спокойная грусть — такая, которая не лечится, но с которой можно жить. Влад ждал её в машине. Когда она села, он спросил: — Ну как? — Нормально, — ответила Мира. — Собака хорошая. — Да, — сказал Влад. — Она хорошая. Они уехали. Андрей стоял у окна, смотрел им вслед. Тася устроилась у его ног и закрыла глаза. Жизнь продолжалась. Не потому, что стало легче. А потому, что она вообще не спрашивает, готовы мы или нет. Конец.