Проект Немезис

Пять лет назад «Ложись, не шуми и не шевелись, иначе мы покойники», — прошептал старший сержант Ленни Уилсон, укладываясь на снег глубиной в метр. В ответ его напарник лишь отодвинулся подальше, чтобы его не было видно. Белые маски и защитные костюмы, закрывающие все тело, помогали им сливаться с окружением, но в полдень солнце по-другому отражалось от их одежды. Для наметанного глаза они выделялись бы, как матовое пятно на глянцевой обложке книги. И Уилсон не сомневался, что люди, которые их ищут, заметят аномалию. Их было уже пятьдесят, и они рыскали по горному сосновому лесу. Стаи голодных волков. Десять человек, приближавшихся к их позиции, были вооружены смертоносным высокотехнологичным оружием, но охота должна была закончиться, как только они заметят Уилсона или его напарника. Не только потому, что их было меньше или они были безоружны, но и потому, что так было заведено в этой игре. На них охотились. Как животные. Уилсон уткнулся лицом в снег и замер. Он набрал в рот снега и дышал через него, чтобы пар не выдал их позицию. Ему оставалось только надеяться, что Эндо делает то же самое. Капрал Кацу Эндо был откомандирован из Сил самообороны Японии в рамках программы, в рамках которой опытные американские военные помогали японским партнерам, никогда не участвовавшим в боевых действиях. Официально программа преподносилась как способ укрепления связей между вооруженными силами двух стран, но в этом не было особого смысла, поскольку после окончания Второй мировой войны японские вооруженные силы могли использовать только для самообороны. Уилсон считал, что это полная чушь. Японцев обучали с расчетом на то, что однажды они снова вступят в бой, вероятно, против китайцев. Силы самообороны Японии на самом деле были вассальными вооружёнными силами США на случай необходимости. По крайней мере, так считал Уилсон, и он не возражал. Рано или поздно возникнут проблемы с Китаем. Он был в этом уверен. И всё же ему не хотелось работать в паре с Эндо. Этот человек никогда не оказывался в подобных ситуациях. Ему не хватало инстинкта выживания, как пингвину в пустыне. А Уилсону нужно было защищать свою репутацию. Если бы Эндо облажался... что ж, этот человек получил бы первый настоящий урок о том, насколько дерьмовой на самом деле была его тактика самообороны. — Что-нибудь видишь? — спросил кто-то. Голос был низким и грубым. На этот вопрос было получено четыре ответа, и все они были отрицательными. Ботинки заскрипели по снегу, причем так громко и близко, что Уилсон испугался, как бы его не выдала снежная насыпь и низко нависающие сосновые ветки. Но мужчины прошли мимо и скрылись из виду. Когда их шаги стихли, Уилсон досчитал до минуты, моля Бога, чтобы Эндо не пошевелился. Пришли десять человек. Ушли только девять. Кто-то остался. Прошла еще минута. Да ладно тебе, сукин ты сын. Хруст. Мужчина пошевелился, но в тишине леса этот звук прозвучал как выстрел из ружья. Через тридцать секунд он сдался и ускорил шаг, чтобы догнать остальных. Когда шаги мужчины стихли, Уилсон снова досчитал до шестидесяти и только потом медленно поднял голову. Он огляделся, задержав дыхание. Их не было. Он проглотил ледяной комок снега, чувствуя, как холод стекает по горлу и оседает в животе. Он посмотрел на Эндо и увидел, что тот начинает поднимать голову. — Неплохо, Кетчуп. Эндо нахмурился под маской. — Кацу. «Кацу.Кэтсап. Кетчуп». Уилсон произнес эти слова с уверенностью, как будто его логическая цепочка была достаточным основанием для такого прозвища. — Меня зовут Кацу, — повторил капрал Эндо, и его едва заметный японский акцент стал чуть более выраженным. Уилсон покачал головой. «Послушай. Я хороший парень, поэтому предлагаю тебе выбор. Ты можешь быть кетчупом, а можешь — соусом для макания». «Утиный соус — для китайской кухни», — сказал Эндо. Черт возьми, — подумал Уилсон. — Что у вас там в Японии? Как это дерьмо называется? Вустерширский соус? Нет, не он. Соевый соус. Вот что нужно. Так что же выбрать? Соевый соус или кетчуп? — Они возвращаются. Эндо сказал это так просто и без тени страха, что Уилсон едва не пропустил это мимо ушей. Он выглянул из-за заснеженного холма и увидел несколько удаляющихся фигур, направлявшихся в их сторону. — Черт. На втором заходе они нас не пропустят. Нужно двигаться. — Они увидят наши следы, — заметил Эндо. — Вот почему мы собираемся бежать. — Спустимся быстрее. — Не-а, — Уилсон махнул рукой в сторону горы, возвышавшейся позади них. — Мы пойдем наверх. — Он прервал возражения Эндо, подняв руку. — Послушай, Кетчуп, ты здесь для того, чтобы учиться у меня. Делай, что я говорю, и когда я говорю. Мы идем наверх, потому что никто этого не любит. В горах полно всякого дерьма, и эти придурки не захотят за нами идти. Эндо кивнул, признавая его правоту. Не издавая ни звука, они поползли вверх по склону, пока не оказались в густых зарослях сосновых веток. Спрятавшись, Уилсон сделал глубокий вдох и пробормотал: «Пахнет Рождеством». Этот запах навевал воспоминания о его семье. Он старался не думать о жене и двух сыновьях, но у него не получалось. Он ужасно скучал по ним, когда был на задании или на учениях. Он верил в Корпус морской пехоты. Посвятил ему свою жизнь. Но семья была для него всем. Без них он не был бы цельным человеком. Хотя он никогда бы в этом не признался. Резкое шипение вывело Уилсона из задумчивости. Эндо стоял на вершине холма и показывал на свое ухо. Преследователи прибыли раньше, чем рассчитывал Уилсон, и двигались быстрее. Уилсон подал короткий сигнал рукой, как будто рубил дрова. Они продолжили подъем, двигаясь так быстро и бесшумно, как только могли. С начала учений прошло шесть очень холодных часов, и они были одной из двух команд, которые все еще оставались в игре. В начале их было двадцать пять, и в каждой команде было по два человека. имс. Тренировка была, по сути, прославленной версией игры в прятки, но мужчины отнеслись к ней серьезно, и победа давала вам право злорадствовать — то, что нравилось Уилсону. Каждый раз, когда команду замечали и прицеливали лазером, они присоединялись к охоте. Поскольку люди внизу уже были пойманы, у них не было веских причин терпеть холод. Они были более мотивированы, чем когда-либо. — Сюда! — крикнул кто-то. Уилсон взбежал на холм, даже не пытаясь вести себя тихо. Им нужно было найти такое место, куда остальные не сунутся, и как можно скорее. Внизу раздались крики. За ними последовали звуки погони. Эндо был шустрым маленьким засранцем, надо отдать ему должное. Он пригибался и проскальзывал под ветками, которые Уилсону приходилось раздвигать бульдозером. Эндо вырвался вперед и скрылся в густой листве. Уилсона охватил страх. Если их поймают из-за него, он этого не переживет. Впереди раздался удивленный возглас. Неужели Эндо получил травму? Может, споткнулся или подвернул лодыжку? Если так, то им конец, но, по крайней мере, он сможет свалить вину на Кетчупа и избежать насмешек. Несмотря на то, что они были одной из двух команд, вышедших в финал, он наговорил достаточно гадостей, чтобы любое место, кроме первого, стало для него унизительным. Уилсон пролез под большой веткой и остановился. Следы Эндо исчезли. Он посмотрел на деревья. — Кетчуп! Где ты? Ответа не последовало. Он сделал шаг вперед, но снег не поддался. Здесь снег растаял и снова замерз, образовав плотный слой льда толщиной в дюйм. Зная, что Эндо, скорее всего, проскользил по твердой поверхности, Уилсон опустился на лед и лег на живот, распределив вес по большей площади. Он пополз вперед, стараясь не повредить и даже не поцарапать поверхность. Но голоса преследователей становились все громче, они приближались, и их скорость намного превышала скорость его бегства. Им не нужно было скрывать свои следы. Его единственной надеждой было добежать до следующего дерева, спрятаться за ним и надеяться, что они пойдут в другую сторону. Охотники были совсем рядом, метрах в десяти. Уилсон пролез под сосновой веткой, припорошенной хвоей и снегом, и оказался лицом к лицу с каменной стеной. Идти было некуда. Он подтянул ноги, затаил дыхание и стал ждать. Если бы его спросили, Уилсон сказал бы, что он храбрый человек. Возможно, один из самых храбрых. Он дважды участвовал в боевых действиях в Афганистане. Он убивал и сам едва не погиб. Чтобы вывести его из себя, нужно было постараться, но когда Эндо появился из-за каменной стены, похожий на гигантского суслика, Уилсон чуть не обмочился. Эндо схватил Уилсона за куртку и потянул на себя. Несмотря на то, что Уилсон был на 35 килограммов тяжелее Эндо, он поскользнулся на льду. Его окутала темнота, и он почувствовал странное давление, которое говорило о том, что он под землей. Гравитация помогла ему преодолеть второй этап пятисекундного путешествия и опуститься на твердую каменную плиту. Уилсону стоило огромных усилий не вскрикнуть от неожиданности и не закашляться от боли, но он беззвучно провалился в темноту. Уилсон прислушался к тому, что происходит снаружи. Они остановились у покрытого льдом снега. Кто-то пробирался сквозь заносы, кто-то осматривал деревья, а двоих отправили обратно, чтобы убедиться, что это не ложный след. Через пять минут снова стало тихо. Уилсон понимал, что должен поблагодарить Эндо. Может быть, даже назвать его настоящим именем. Он не только помог Уилсону остаться незамеченным, но и обеспечил им победу в охоте. Хоть они и не были вооружены, у них были еда и вода. При правильном распределении припасов они могли продержаться неделю, хотя он сомневался, что им вообще придется ночевать. Резкий треск заставил Уилсона подпрыгнуть. Затем лицо Эндо озарилось ярко-красным светом. В белой маске он был похож на привидение. По спине Уилсона пробежал холодок. Он пытался скрыть это от Эндо, но тот усмехнулся и покачал головой. Уилсон уже собирался накричать на Эндо — ну и что с того, что он их спас, никто не смеет насмехаться над Ленни Уилсоном, — но тут Эндо поднял светящуюся палочку, осветив пространство вокруг них, и на этот раз Уилсон не смог сдержать крика ужаса. Не прошло и суток с тех пор, как Уилсон выбрался из пещеры и провалил задание, а он уже снова стоял у входа вместе с Эндо. К ним присоединился генерал Лэнс Гордон, и больше никого. Доклад о том, что они нашли, быстро прошел по инстанциям и попал на стол Гордона. Он вылетел из Вашингтона в течение часа и направился на замерзший Север. — И это все? — спросил Гордон, выпустив изо рта облачко пара. Гордон не был похож на генерала. В нем не было ни той же невозмутимости, ни опрятного вида, особенно для человека, не связанного с Пентагоном. Но в нем чувствовалась властность, которая говорила о том, что он может обрушиться на вас, как гаубица, если вы его разозлите. Уилсон быстро ответил: «Да, сэр». — Кто его нашел? — спросил Гордон. — Капрал Эндо, сэр, — ответил Уилсон. Генерал перевел взгляд на Эндо, оценивая его. Как мужчины они были полной противоположностью друг другу. Рост Гордона составлял 190 см, вес — 113 кг, у него было грубоватое лицо, и он был одет в черный термокомбинезон. Эндо, одетый в белый комбинезон, который был на нем накануне, был ростом 165 см, весил 75 кг, у него было смуглое гладкое лицо, и Гордон сомневался, что оно когда-либо ощущало лезвие бритвы. — Веди, — сказал Гордон Эндо, указывая на чёрную полоску на каменной стене. Эндо коротко кивнул, молча опустился на землю и скользнул в яму. — Вы уверены, генерал? — спросил Уилсон. — Вам не нужно туда идти. Гордон повернул голову в сторону Уилсона, и его единственная бровь взметнулась вверх, словно птеродактиль, пикирующий на свою жертву. «Я не для того летел через всю проклятую Канаду, чтобы пялиться на дыру в земле». Уилсон встрепенулся, кивнул и последовал за Эндо, приземлившись на ноги. Гордон вошел следом за ним. Зажегся свет. Эндо направил мощный луч на пол, чтобы отраженный свет осветил пространство вокруг них. Уилсон и Гордон сделали то же самое со своими фонариками. — Где это? — спросил Гордон. Эндо отошел в сторону и поднял фонарик. Луч проник в темноту и осветил стену, похожую на пятнистый коричневый мрамор. Он поднял фонарик выше и остановился, когда луч уперся в крючковатый сталактит высотой с Гордона. Уилсон со вздохом добавил свой свет. — Знаете, что это такое? Гордон направил фонарик на потолок. До него было пятнадцать метров. Он нащупал верхнюю часть предмета и провел лучом вниз до пола. Тридцать футов в высоту. Он направил свет вправо и остановился, когда луч погас на расстоянии более двухсот футов. — Кто-нибудь ещё это видел? — спросил Гордон. — Нет, сэр, — ответил Уилсон. — Только мы вдвоем. И ненадолго. Те немногие детали, которые мы увидели перед отъездом, описаны в наших отчетах. — Ваших отчетов больше не существует, — сказал генерал, глядя на пустую глазницу, в которую можно было бы въехать на «Хамви». — На данный момент мы единственные, кто хоть что-то знает об... этом. И я бы хотел, чтобы так и оставалось. У кого-нибудь из вас есть возражения? — Нет, — ответил Эндо. — Нет, сэр, — добавил Уилсон. — Хорошо, — сказал Гордон. — С этого момента вы оба работаете на меня. Уилсон оторвал взгляд от находки и посмотрел на Гордона. — Эндо — японец, сэр. Птеродактиль на лбу генерала. Он мало что упустил, особенно то, что было на виду. — Я это вижу. Уилсон немного сник и снова перевел взгляд на предмет. — Вы оба будете нужны мне здесь в ближайшие несколько лет, прежде чем… — В ближайшие несколько лет? — удивленно переспросил Уилсон, не сводя глаз с монстра. — У вас с этим проблемы? — спросил Гордон. — Нет, если моя семья сможет приехать ко мне, — ответил Уилсон. — Через месяц я собираюсь домой. — Семья. — Гордон произнес это слово так, будто оно было ему неприятно. Он повернулся к Эндо. — У тебя есть семья? Эндо покачал головой. «Я твой». Заявление прозвучало более интимно, чем хотелось бы Гордону, но когда Эндо снова перевел взгляд на останки существа и его глаза засияли от возбуждения, он понял, что эти слова больше относятся к чудовищу, чем к нему самому. Когда Эндо оглянулся на Гордона, генерал поманил его к себе, но обратился к Уилсону. — Сколько детей, мастер-сержант? — Двое, сэр, — ответил Уилсон. — Мальчики. Пятый и седьмой. Пока Уилсон отвечал, генерал достал пистолет. Он протянул его Эндо, который широко раскрытыми глазами посмотрел на оружие, а затем перевел взгляд на генерала. Гордон указал на затылок Уилсона. Кивнул и улыбнулся, словно приветствуя Эндо в тематическом парке, что было не так уж далеко от истины. Эндо посмотрел на оружие в своей руке. Это был 9-миллиметровый пистолет M9 с глушителем. Не самое мощное оружие в мире, но для этой работы его более чем достаточно. Эндо нахмурился. Затем пожал плечами. Он поднял пистолет, направил его Уилсону в затылок и нажал на спусковой крючок. ПРОЛОГ II Две недели назад Майго Тилли уронила свой ярко-розовый рюкзак с изображением Hello Kitty на холодный, выложенный сланцем пол кухни. Он сиял невинностью. Ее высокий лоб нахмурился, брови взметнулись вверх. Губы дрожали в такт движениям пальцев. Она уставилась на красный цвет. Растущая лужа добралась до затирки на полу и потекла по прямой линии, направляясь к ногам Майго в чулках. Она отступила, держась за край одной из плиток, а кровь ее матери растекалась вокруг нее, следуя по затирке, как по каналам жертвенного алтаря. Но кровь не могла приковать ее внимание. Застывшая сцена за ней манила ее. Она медленно подняла глаза и сначала увидела босую ногу матери, которая дергалась в предсмертной агонии. Затем подергивания прекратились. По коже матери Майго поняла, что та мертва. Обычно смуглая кожа стала мертвенно бледной. Дизайнерское платье матери было испачкано чем-то красным, жидкость просочилась сквозь хлопковую ткань. Губы Майго задрожали сильнее, когда ее взгляд скользнул мимо рук матери, в которых застыл ужас, и остановился на ее лице. Все, что чувствовала женщина в момент, когда оборвалась ее жизнь, было стерто. На лице не было ничего. А вот на черепе — все. Голова, некогда гладкая и округлая, превратилась в полумесяц. От нее почти ничего не осталось. Не пропал без вести. Рассеянный. Мэйго посмотрела на небо. Из пентхауса на 33-м этаже здания Clarendon Back Bay открывался потрясающий вид на центр Бостона и гавань. Это был настоящий замок в небе, предназначенный для бостонской элиты. Здесь было все, что можно было ожидать за семь миллионов долларов, включая гидромассажную ванну-джакузи, в которой можно было плавать, дистанционное управление всеми функциями и огромные окна во всех наружных стенах. Но вид на центр города портили бордовые и розовые пятна. Когда особенно крупная порция мозгового вещества выскользнула из рук и с влажным шлепком упала на пол, Майго наконец ахнула. А потом еще раз. И еще. Она затаила дыхание. — Всё в порядке, Майго, — сказал отец. Он был полной противоположностью ее матери: пухлый, лысеющий, бледный и недобрый. Майго не очень любила отца, но он так редко бывал дома, что она могла спокойно переносить его перепады настроения. К тому же мать настаивала. Говорила, что нужно быть благодарной. Смотреть на красоту вокруг. Наслаждаться многочисленными благами. Майго ничего не ответила. Она была не в состоянии говорить. — Это был несчастный случай, — сказал он. — Нет, это был... Пока отец решал, что делать, Майго снова посмотрела на руки матери. Ее левая рука с идеально ухоженными ногтями лежала в стороне. Глаза Майго наполнились слезами, когда она вспомнила, как эти длинные красные ногти нежно поглаживали ее спину, убаюкивая. Грусть отступила, когда она посмотрела на правую руку матери, переплетенную с руками отца и державшую пистолет. Пистолет. Такой могла бы носить женщина. Маленький. Но Майго знала о своей матери все. У них не было секретов друг от друга. Не о школе. Не о мальчиках. И не о синяках, которые прятала ее мать. У нее не было оружия. Она их ненавидела. Руки Майго задрожали и сжались в кулаки, когда она увидела, что на отце белые пластиковые перчатки, какие носят врачи. — Это ты сделала, — сказала она, прежде чем поняла, что не должна была этого говорить. — Нет, — сказал он, — нет! Я нашел ее в таком виде. Она сама это сделала. Майго смотрела, как отец осторожно обхватывает палец матери спусковым крючком пистолета. — Она покончила с собой, Майго. — Она бы не стала. “Она так и сделала”. Охваченный гневом, Майго закричал: «Ты убил её!» Отец слегка нахмурился. Он взял руку матери и снова погладил ее. — Оставь ее в покое, — сказал Майго. «Твоя мать покончила с собой, Майго, — сказал отец, — но сначала она убила тебя». Майго посмотрела на пистолет и заметила, что он направлен прямо в нее. Последнее, что она увидела, — это едва заметная улыбка на лице отца. А потом — ничего.   1 Сейчас «Да вы шутите!» — восклицаю я, когда из хилых динамиков моего пикапа начинает доноситься песня Def Leppard «Pour Some Sugar on Me». Мало того, что я мысленно возвращаюсь в детство, так еще и каждый удар бас-барабана сопровождается дребезжащим звуком. Тот, кто ездил на этом потрепанном, выцветшем красном «Шевроле S-10» до меня, испортил почти все динамики. Наверное, какой-нибудь подросток. Эх, как бы я хотел врезать этому парню. Конечно, сейчас мне тоже хочется врезать каждому радиоведущему в радиусе ста миль. Я нажимаю кнопку поиска на радио. Бостон. Больше, чем просто чувство. Снова. Зависимость Джейн. Домашние животные. Еще разок.Aerosmith. Любовь в лифте. Я нажимаю, в буквальном смысле нажимаю, на кнопку включения радио, но все, что мне удается сделать, — это прибавить громкость. Стивен Тайлер вопит у меня в ухе. Из-за вибрирующих динамиков его голос звучит так, будто он курит трубку с искусственным голосовым аппаратом. Я нажимаю на кнопку еще раз, на этот раз аккуратнее, несмотря на шум, и в машине снова воцаряется тишина. Я разминаю шею, сбрасывая напряжение, вызванное музыкой. «Добро пожаловать в Мэн, — говорю я, изо всех сил изображая диджея, — родину семидесятых, восьмидесятых, девяностых и... вот и все». Наверное, когда-нибудь мне стоит вложиться в новую стереосистему. Черт, наверное, мне стоит купить машину с антиблокировочной системой тормозов, восемнадцатью подушками безопасности и всем прочим, что так важно для большинства людей. Но для этого мне придется приложить усилия, которые не соответствуют моему реальному желанию сменить Бетти. Да, я дал имя своему пикапу. Бетти — так звали мою первую девушку. Как и у этого пикапа, у нее был скрипучий голос и характер, требующий постоянного внимания. Несмотря на то, что Бетти-девушка была более привлекательной, я продержался с ней всего полгода. Пикап-Бетти говорит меньше. И не жалуется, когда я ее завожу. Мы вместе уже почти пять лет, и, несмотря на то, что она бывает резковата, она — единственное, что имеет смысл в моей жизни. Я смотрю в зеркало заднего вида. Дорога позади меня такая же пустая, как и дорога впереди. Я вижу свое отражение в зеркале и качаю головой. Я не похож на агента Министерства внутренней безопасности. МВБ — Министерство внутренней безопасности. Большинство сотрудников МВБ — прямолинейные, чопорные люди в строгих костюмах. У подавляющего большинства мужчин есть усы, как у порнозвезд 70-х или англичан 1900-х, готовых ввязаться в старомодную драку. Конечно, у меня самого уже начала расти борода, но это не столько дань моде, сколько результат того, что моя старая бритва, которую я стащил у отца, когда съехал от него десять лет назад, сломалась неделю назад. По-моему, выглядит неплохо, но если бы кто-то из начальства это увидел, мне бы влетело. Одежда должна быть приличной. Внешний вид имеет значение. И все в таком духе. Хорошо, что моему начальству нет дела ни до меня, ни до моего отдела. Не думаю, что за последние полгода я хоть раз видел или слышал о ком-то, кто получал бы больше меня. Я поправляю бордовую вязаную шапку, закрывающую мою коротко стриженную каштановую шевелюру. Эта плотно прилегающая вязаная шапка стала неотъемлемой частью моего гардероба. Я выбрала ее в основном потому, что она скрывает тот факт, что мои волосы медленно отступают, как солдаты с грязного поля боя. Думаю, в ней я похожа на Эджа из группы U2, которая была популярна в 80-х, 90-х и в наши дни и которую я бы не отказалась послушать по радио. Мой смартфон — на самом деле это корпоративный телефон — нарушает тишину, произнося не слишком сексуальным, но все же женским голосом: «Поверните направо». За последний год это самое близкое к девушке существо, которое у меня было. Я имею в виду, не считая Бетти. Впереди я вижу грунтовую дорогу и сворачиваю на неровное покрытие. Дорога покрыта наполовину утопленными камнями размером с грейпфрут и рядами затвердевших гребней, образованных водой. Из-за этого, а также из-за жёсткой подвески Бетти меня трясёт так, будто я катаюсь на лошадке в продуктовом магазине и у меня припадок. Через двадцать минут, страдая от головной боли, я добираюсь до места назначения. Я заезжаю на единственное свободное парковочное место, ставлю машину на ручник и глушу двигатель. Дверь машины скрипит, открываясь, и меня обволакивает внешний мир. Теплый летний воздух прогоняет прохладу от кондиционера в «Бетти», который работает на отлично. В нос ударяет запах хвои, земли и, кажется, воды. Прошло слишком много времени. Когда-то я был настоящим сорвиголовой. Я ходил в походы, рыбачил, охотился, спал под звездным небом и курил травку. С тех пор прошло по меньшей мере десять лет, и я ни разу не курил. Слава богу, я не работаю в наркополиции. Я бы с этим не справился, в основном потому, что, думаю, я бы отпустил всех наркоманов. Эту маленькую хижину мне одолжил Тед Уотсон, один из двух человек, за которыми я на самом деле присматриваю. Я должен был нанять еще двух членов команды из любого подразделения правоохранительных органов, куда бы я их ни пригласил, но так и не удосужился. Учитывая, что каждое мое дело — это как плохой эпизод из «Секретных материалов», только без настоящих монстров, инопланетян и правительственных заговоров, я просто не вижу смысла в дополнительных персонажах. Не то чтобы с Тедом было сложно работать. Он чем-то похож на повзрослевшего Чанка из «Балбесов» — пухлый, забавный, иногда пускается в пляс. А еще он отлично разбирается в компьютерах и электронике. Я почти уверен, что его назначили в мою команду, потому что, как и я, он не совсем соответствует профилю компании. А вот Энн Купер — вполне. Купер, которую я называю Куп, в основном потому, что ей это не нравится, — чопорная администраторша, которая все делает по инструкции, хотя в любой книге, написанной не автором-фантастом, не сумасшедшим или и тем, и другим, мало что говорится о нашей работе. Они живут со мной уже три года и присматривают за домом, расположенным на вершине Проспект-Хилл в Беверли, штат Массачусетс. С верхнего этажа открывается вид на океан, а в ясный день — на Бостон. Это хорошее место для жизни и работы, но это не дикая природа. Хотите верьте, хотите нет, но я не в отпуске. Я работаю. Так получилось, что у семьи Уотсона есть домик неподалёку, и мне захотелось поностальгировать перед тем, как начать своё «расследование». Тряхнув головой, я отгоняю мысли о том, какой нелепый день меня ждет завтра, и взбегаю по ступенькам к входной двери. Несмотря на то, что домом явно не пользовались, деревянное крыльцо под моими ногами кажется прочным. Может быть, оно нарочито обшарпанное, как те хижины, которые строят для богатых старушек, желающих иметь деревенскую кухню без настоящей ржавчины. Я роюсь в кармане в поисках ключа, оглядывая окрестности. Большинство деревьев — сосны, но вдоль грунтовой дороги растут клены, их листья отливают салатовым в лучах послеполуденного солнца. На хижине нет ни почтового ящика, ни даже номера. Вытащив ключ из кармана, я откидываюсь назад и смотрю на дорогу. Ничего. По дороге сюда не было ни одного дома, и меня это устраивает, потому что, хоть у меня и нет дубинок, зато есть упаковка из двенадцати банок, спрятанная в холодильнике со льдом. Мне не положено пить на работе, но формально я сейчас не работаю, а похмелье я переношу довольно легко. Кроме того, я почти уверен, что даже в стельку пьяный смогу разгадать тайну снежного человека. Да, Сасквоч. Гребаный Снежный человек. Я работаю в Министерстве внутренней безопасности и расследую серию случаев появления сквотчей в северных лесах Буни-тауна, штат Мэн. Когда в 2002 году, после терактов 11 сентября, было создано Министерство внутренней безопасности, в законопроект было включено множество «попутных» положений, которые не прошли бы, если бы не были привязаны к чему-то, что гарантированно было бы принято, например к созданию Министерства внутренней безопасности. Обычно «райдеры» не имеют никакого отношения к законопроекту, но тот, кто создал мое подразделение, имел. В Министерстве внутренней безопасности США по всей стране действуют 70 центров по расследованию особо важных дел. Это координационные центры, где объединяются разведданные и ресурсы федеральных и местных правоохранительных органов для открытого обмена информацией между ведомствами. Возможно, это помогло бы предотвратить события 11 сентября. В каждом центре есть ведущий следователь, которому поручают расследования, затрагивающие несколько правоохранительных органов и представляющие угрозу национальной безопасности. Это я, ведущий следователь, вот только мой аналитический центр еще ни разу не участвовал в серьезном расследовании. Аналитические центры чаще всего называют по городу, в котором они расположены, например «Аналитический центр — Бостон», мой ближайший сосед в Министерстве внутренней безопасности, также известный как «эти придурки из Биантауна». Центр слияния, которым я руковожу, известен как Центр слияния — П. Буква «П» означает «паранормальный». Серьезно. Сверхъестественный параноик, который добавил это уточнение, считал, что конец света близок и что это будет сверхъестественное событие. Именно поэтому мы находимся в Беверли, штат Массачусетс, по соседству с Салемом, штат Массачусетс. Салем — очевидные врата в преисподнюю, место жутких салемских процессов над ведьмами, а также множества современных ведьм вроде Сьюзен Бикон, которая утверждала, что вызвала «идеальный шторм» с помощью проклятия. Не проходит и дня, чтобы я не возблагодарил Господа за то, что она сделала это заявление до того, как я начал работать в ФБР, иначе мне пришлось бы расследовать его как угрозу для Соединенных Штатов. FC-P — это семьдесят первый Центр слияния, которого, по сути, не существует. Вы не найдете нас ни в одной общедоступной документации. Несмотря на то, что он был создан, FC-P — это скорее позор. Вот почему слово «паранормальный» в наших удостоверениях заменено на букву «П». Засов легко открывается, почти бесшумно. Я толкаю дверь и захожу внутрь. В полутемной комнате стоят два удобных кресла-качалки, обеденный стол, дровяная печь и что-то вроде большого черного мешка для фасоли. Я пытаюсь включить свет, но ничего не происходит. Выключатели, — думаю я, смутно припоминая, как Тед что-то говорил о том, что они отключены. Я делаю шаг в кабину и замираю, не успев переступить порог. Мешок с фасолью шевельнулся. Я тянусь за пистолетом, но его нет на месте. Он в машине. Я не брал его в руки уже два года. Воображаемые существа и призраки обычно не представляют угрозы. Не успеваю я придумать, что делать дальше, как дверь за моей спиной с грохотом захлопывается. Мешок с фасолью взрывается от движения, и из него высовывается круглая голова размером с большую тыкву. Два больших черных глаза неотрывно смотрят на меня. Медведь медленно, размеренно поднимается на ноги. Он примерно моего роста, но весит, наверное, больше трехсот килограммов. Я поднимаю руку в жесте «все в порядке», как будто медведь может это понять, и отступаю, но не успеваю отойти далеко. Я врезаюсь спиной в закрытую дверь, и она громко хлопает. Испуганный медведь сердито пыхтит, бросается вперед и атакует.   2 Доктор Кендра Эллиот швырнула в свой кабинет папку из манильской бумаги и разразилась такой бранью, что покраснел бы даже моряк. Пятьдесят семь листов с данными вылетели из папки, как конфетти, — часть на полпути к стене, часть — когда папка ударилась о стену. К тому времени, как последний лист опустился на тускло-серый промышленный ковер, гнев Эллиот сменился сожалением. Страницы не были пронумерованы, и хотя на них было написано, что она потерпела неудачу, внимательное изучение того, что пошло не так, помогло бы ей найти свою ошибку и исправить ее. Надеюсь, до того, как я умру, — подумал Эллиот. Она встала из-за рабочего стола, который ей не нравился и к которому она так и не привыкла за четыре года работы. Огибая этот гигантский стол из вишневого дерева, она споткнулась о его угол. Она охнула от боли и стиснула зубы, сдерживая возвращающийся гнев. Ей хотелось выругаться, но она промолчала. Она была одним из ведущих исследователей в BioLance — финансируемой государством лаборатории, работавшей над множеством различных проектов, от генной инженерии до создания пены, способствующей регенерации тканей, и лекарства от рака. Эллиот делала все возможное, чтобы соответствовать своей роли. В настоящее время Эллиот занималась проектом ROG (Rapid Organ Growth, «Быстрый рост органов»). Лаборатория работала так же, как и многие другие по всей стране, но с одним существенным отличием. BioLance не существовало. Это было кодовое название. И несмотря на то, что внешне организация выглядела как любая другая высокотехнологичная фирма, Эллиот не питала иллюзий: она работала на «Человека». И ее это не смущало. Деньги были огромные, ресурсы практически неограниченные, а персонал — выше всяких похвал. Более того, поскольку официально лаборатории не существовало и ни в каких документах не фигурировали настоящие имена, она могла обходить или нарушать любые законы, за двумя исключениями. Два строго соблюдаемых правила были таковы: 1. Никогда не делайте ничего, что может подвергнуть опасности окружающих. 2. Ни при каких обстоятельствах не раскрывайте общественности информацию о BioLance, ее ресурсах, экспериментах, данных и сотрудниках. Она подозревала, что правило номер один на самом деле является продолжением правила номер два, а не искренним стремлением к общественному благу. В результате объект и персонал, который там работал и жил, находились под усиленной охраной. Она даже не знала, где находится лаборатория, но, судя по деревьям и местности за окном ее кабинета, предполагала, что на северо-востоке, хотя это вполне могла быть и Канада. Эллиот посмотрела на угол стола, о который ударилась бедром. На самом деле покрытие стола было поцарапано от того, сколько раз она о него спотыкалась. И не потому, что у нее были бедра, как у женщины детородного возраста. Как раз наоборот. Она была высокой и стройной. Даже облегающий деловой костюм не подчеркивал ее изгибы. Подчеркивать было нечего. Дело было не в столе. Стол длиной в два с половиной метра был большим, но кабинет был гораздо просторнее: в нем стояли несколько книжных шкафов, тумбы и стол для совещаний на десять стульев, и еще оставалось место. Ее выдавали глаза. Она носила очки с толстыми линзами, которые, возможно, были в моде лет тридцать назад. Из-за них ее голубые глаза казались маленькими, как у ребенка, и теряли глубину. Вздохнув, Эллиот наклонилась и стала собирать разбросанные страницы. Она раскладывала их по порядку, сверяясь с памятью, и просматривала каждую по мере того, как поднимала. Когда она добралась до последней страницы, у нее болели колени, но она не вставала. Она просто смотрела на десять пронумерованных строк текста и слово «Не удалось» рядом с каждой из них. Она ненавидела это слово всей душой. Неудачница. Она слышала его снова и снова в первые двадцать лет своей жизни, когда отец, мечтавший о сыновьях, но родивший одну дочь, заставлял ее заниматься спортом. У нее было для этого подходящее тело — сильное, быстрое и ловкое, — но не ум. Несмотря на то, что она была ярой соперницей, ее мысли редко были сосредоточены на поле, корте или катке. Его смерть и деньги, доставшиеся его никчемной дочери, наконец-то позволили ей осуществить свои мечты. Спустя восемь лет и четыре диплома ее настигло прошлое. Кто-то выяснил, что дорогой папочка умер не совсем естественной смертью, и единственным подозреваемым оказалась она. Но ее не арестовали. Ей предложили работу. Но у нее все равно ничего не получалось. Она скомкала лист в плотный комок и бросила его в бочку в другом конце комнаты. — Надо было тебе в баскетбол играть, — сказал генерал Лэнс Гордон, стоя в дверях. Если бы на его месте был кто-то другой, она бы разразилась потоком ругательств. Но Гордон был ее работодателем и тем, кто ее нанял, а значит, он знал, что она убийца. Возможно, именно поэтому он остался у двери. Она встала, поправила платье и положила папку на стол. — Чем могу вам помочь, генерал? — Для начала будь честен. “Примерно?” «Не слишком ли сильное давление? Вы справитесь?» «И да, и нет, — подумала она. — И нет, и да. Я в порядке». Но она знала, что это не так. Год назад Гордон поставил перед ней невыполнимую задачу. Найти способ выращивать жизнеспособные человеческие органы для взрослых менее чем за месяц. Он дал ей на это полтора года. За год она не продвинулась ни на шаг. — Угу, — сказал он. Он мне не верит, подумала она. Он сейчас меня уволит. Хотя в BioLance никого не увольняли. Они просто исчезали. «Расскажите о результатах», — сказал он. — Вы видели отчет? «Вы знаете, как я отношусь к этим отчетам, — сказал он. — Пока кто-нибудь из вас, умников, не начнет писать их на нормальном английском, я не буду понимать, о чем там говорится». Он указал на мусорное ведро с скомканным списком неудач. «Хотя, я бы сказал, последняя страница все довольно хорошо резюмирует». Она откашлялась. «Говоря простым языком, мы успешно повысили скорость роста подопытного. Благодаря сочетанию генетических манипуляций, стероидов, электрических импульсов и питательных веществ, поступающих из пуповины, мы можем вырастить мужчину двадцати лет за месяц». — Но? — спросил Гордон. «Но как только его извлекают из околоплодных вод, он теряет вязкость. Органы превращаются в кашу. Кости — в порошок. Тело просто распадается на части». — Но до этого момента, — сказал Гордон, — тело... живое? «Физически — да, но не ментально. Мы создали тела, в которых есть только мозжечок, отвечающий за такие функции организма, как дыхание, пищеварение и работа сердца. Но высших функций мозга у них нет. И души, если вас это беспокоит». — Вряд ли, — сказал он и полез в карман своей кожаной куртки — никто из них не носил униформу, — отчего Эллиот вздрогнула. Гордон замолчал, на его лице играла улыбка. — Не волнуйся, Кендра, ты слишком ценна, чтобы тебя отпускать. И все же, подумала она. Она сглотнула и решила, что всегда будет ценной. Гордон достал из внутреннего кармана пиджака стеклянный флакон. В нем была прозрачная жидкость. Он медленно протянул флакон ей. «Обращайся с ним как с ребенком». Он сделал паузу и поправился: «Если только ты не будешь обращаться со своим ребенком так же, как со своим...» — Я поняла, — сказала она и взяла пузырек. Сбоку и сверху была приклеена рукописная этикетка, которая удерживала крышку на месте. Она прочитала слова вслух. «Кёдайна». — Имя Эндо, — объяснил он. — Не знаю, что оно значит. Да и не особо важно. Эллиот не была в восторге от Кацу Эндо. Она была почти на 13 сантиметров выше его, но в его глазах горела такая страсть, что ей становилось не по себе. Его непоколебимая преданность Гордону и пистолет, который он носил на бедре, не оставляли сомнений в том, что ждет тех немногих, кто потерял работу за время ее работы в BioLance. Если она не начнет приносить результаты, ее ждет та же участь. Она закрыла глаза, представляя свой конец — взгляд в горящие карие глаза Кацу Эндо. Она не допустит этого. Она сделает все — все, что угодно, — чтобы этого не произошло. — Что такое? — спросила она, подходя ближе к генералу. — ДНК, — сказал он. — От чего? — спросила она. — Тебе не нужно знать. Ей не понравился этот ответ, но она скрыла раздражение за улыбкой. — Компьютер сообщит мне, что это такое, как только проведет анализ. — Нет. Это не так. Эллиот стоял так близко, что она чувствовала его дыхание на своем лице и запах кофе, который он пил. Французская ваниль, с искусственной подсласткой. Она посмотрела ему в глаза. Уставшие, с кровоподтеками. Без кофеина. «Просто добавьте это в рагу и посмотрите, что получится». — Это не очень научно, — ответила она, и ее лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от его. Она наклонила голову и слегка приоткрыла губы, приглашая его, как будто это было написано на рекламном щите. — Ты не в моем вкусе, — сказал Гордон, сбитый с толку ее откровенным натиском. — Ты мужчина, — ответила она. — Разве это имеет значение? Он ненадолго опустил взгляд, на мгновение высунув язык. Она знала, что это не имеет значения. Его останавливало что-то другое. Она соединила точки над "i". «Наши шансы на успех могут возрасти, если мы сосредоточимся на одном органе», — сказала она. Это была ложь, но его ответ сказал ей все, что нужно было знать. — Сердце, — не моргнув глазом, ответил он. Она отступила на шаг и кивнула. — Сердце, значит. Я позову команду... — Не вся команда, — сказал он. — Только ты. “Ч—что?” «Ты сама по себе, Кендра. Твою команду уже распустили». Она побледнела, и Гордон рассмеялся. — Они заперты в казарме. «Запереть в каюте?» Это было бессмысленно. То, о чем он просил, потребовало бы от всей команды месяцев проб и ошибок. То, что он просто запер персонал в каютах, означало, что у нее очень мало времени. «Сколько у меня времени?» — Два дня, — ответил он. Она вздрогнула и выронила пузырек. С ее губ сорвался вздох, когда она наклонилась, чтобы поднять его. Не успела. Но Гордон этого не сделал. Он выхватил стеклянный флакон из воздуха, когда тот был всего в нескольких сантиметрах от пола. Она посмотрела в его сердитые карие глаза. «Это была твоя последняя ошибка. Поняла?» Она быстро кивнула, на мгновение встретившись с ним взглядом, а затем выхватила пузырек из его руки и бросилась к двери. Время шло. От ее успеха зависела ее жизнь и, как она подозревала, жизнь Гордона. — Постарайся не волноваться, Кендра, — крикнул он ей вслед. — Думаю, результаты тебя удивят. Она подняла пузырек и посмотрела на прозрачную жидкость. Что это, черт возьми, такое?   3 Мое тело и дверь за ним не могут противостоять медведю. Он опускает голову, как бык, набрасывается на меня и толкает. Мои внутренности смещаются, из легких вырывается воздух, и я чувствую, как перекладина двери прогибается и трется о мою спину. Боль пронзает руки и ноги, и на долю секунды я пугаюсь, что сломал позвоночник. Но тут я чувствую, как меня обволакивает металлический экран, когда я прохожу сквозь него и падаю на землю. Приземление смягчают только моя задница и слой коричневых сосновых иголок, покрывающих лесную подстилку, словно ковровое покрытие. Хватая ртом воздух, я отползаю от кабины, пока не ударяюсь головой о борт Бетти. Голова кружится от удара и недостатка воздуха, но я замечаю, что руки и ноги меня слушаются. Думаю, не парализован. Пока. Медведь выходит из хижины с мрачным видом отца, который только что застал свою дочь-подростка в постели с парнем. Он снова стоит и смотрит на меня, пытаясь запугать, и у него это получается. Я набираюсь духу и кричу медведю: «Эй!» Но получается жалкое хрипение. Если я когда-нибудь столкнусь с Сасквочем, мне конец. Ноги подкашиваются, но мне удается встать. Теперь медведь думает, что я пытаюсь его запугать. Это не так, но даже если бы и так, у меня бы ничего не вышло. Медведь снова рычит, делает два шага в мою сторону, а затем опускается на все четыре лапы и скачет вниз по лестнице. Я хватаюсь за дверь со стороны водителя и дергаю. Рука с болью отрывается от ручки. Заперто. Какого черта я запер свой пикап здесь? Даже в Беверли Бетти не привлекла бы внимание угонщиков. Пистолет, я помню. Я оставил пистолет в такси. Поэтому и запер его. К сожалению, именно поэтому я и пытаюсь попасть в такси. Медведь рычит, спускаясь по ступенькам, и направляется прямо ко мне. Непроизвольный крик вырывается из моей груди, придавая мне сил. Я оборачиваюсь, упираюсь руками в бортик кузова «Бетти» и перепрыгиваю через него. Я тяжело падаю на спину, хватаю ртом воздух и корчусь от боли. Но я спрятался. Примерно на полсекунды. Медведь поднимается и хватается за борт грузовика. Его длинные черные когти скрежещут по металлу, режут слух. Я отползаю на дальний край платформы, подальше от него. Грузовик раскачивается, скрежет нарастает, и я понимаю, что медведь пытается забраться внутрь. Чёрные медведи редко бывают такими агрессивными, хотя есть немало историй о том, как они нападали на людей. Кроме того, всегда есть вероятность, что медведь бешеный. Я лезу в правый карман брюк, нащупывая ключи, но не нахожу их. На мгновение я теряюсь, как будто поднял голову и увидел, что небо стало красным. Я всегда ношу ключи в правом кармане. Я все равно проверяю левый и, как и предполагал, ничего не нахожу. И тут я вспоминаю. Я отпер дверь. Когда медведь бросился на меня, ключи все еще были у меня в руке. А раз их нет... Я резко сажусь, медведь вздрагивает и падает, сильно ударившись боком. Я смотрю в сторону и не могу сдержать улыбку, глядя на внезапно ставшего таким забавным медведя. «Похоже, мы оба немного облажались», — говорю я ему. Медведь с неожиданной для меня быстротой вскакивает на ноги, бросается на меня и пытается ударить по лицу, но промахивается на несколько дюймов. Я отступаю, хватаюсь за кабину и вываливаюсь из кузова с меньшим изяществом, чем медведь. «Ключи, — говорю я себе. — Найди ключи». Без них я мог бы играть в догонялки до тех пор, пока медведю не надоест или пока я не умру. Я смотрю в сторону хижины, но не могу сфокусировать взгляд, потому что он то и дело возвращается к черному шару смерти, который сдирает краску с моей любимой Бетти. Я осматриваю крыльцо. Ничего. Ключа нет. Я заглядываю в темный дверной проем, но внутри хижины царит кромешная тьма. Я напрягаю зрение, пытаясь разглядеть связку ключей, на которой висят пять ключей, карманный нож и мини-фонарик. Легкий ветерок щекочет мою кожу и проносится сквозь деревья. Сосны скрипят. Клены шумят так, будто библиотекарь успокаивает непослушных посетителей строгим «Ш-ш-ш». Свет играет на сосновой подстилке, поднимается по лестнице и проникает в дверной проем. Это всего лишь вспышка света, но, слава богу, мой путь ясен. Ключи лежат на полу, прямо за дверью. Теперь мне нужно просто проскочить мимо медведя, схватить ключи, вернуться к Бетти, отпереть дверь, запрыгнуть внутрь и не попасться ему на глаза. «Для Чака Норриса это не проблема», — говорю я себе. План формируется в моем подсознании и побуждает меня к действию задолго до того, как я осознаю, насколько он глуп. Кто-то может сказать, что это инстинкт — действовать быстро, не раздумывая, чтобы выжить. Когда я падаю на землю с другой стороны грузовика, я думаю только о том, что это безумие. Но я настроен решительно. Как и медведь. Как только я спрыгиваю на землю, медведь исчезает из виду. Я знаю, что он бежит ко мне, но не уверен, в какую сторону он свернет — к передней или задней части грузовика. О том, чтобы обойти грузовик, не может быть и речи. Подлезть под него тоже не получится. «Бетти» стоит низко, и мне понадобится целая минута, чтобы перебраться на другую сторону. Я решаю перелезть через кабину и запрыгиваю обратно. Медведь оказался быстрее, чем я ожидал, и едва не схватил меня за ногу. Медведю потребовалось всего две секунды, чтобы обогнуть грузовик. Это даст мне преимущество в три секунды, если учесть мою скорость и время его реакции. Не так уж много. Но я буду работать с тем, что есть. Не оглядываясь на медведя, я спрыгиваю с платформы, перекатываюсь, вскакиваю на ноги и бегу к двери хижины. Медведя не видно, но по громкому рычанию я понимаю, что он не отстает. Одним прыжком я взлетаю по лестнице, на ходу хватаю ключи и только потом вспоминаю про засов. Я хватаюсь за тяжелую деревянную дверь и захлопываю ее за собой, продолжая идти в глубь хижины. Дверь захлопывается, и подпружиненный засов с громким щелчком встает на место. От второго удара сотрясается вся хижина, но дверь держится. Я останавливаюсь в центре гостиной-столовой и оглядываюсь. Дверь вибрирует от второго удара, но держится. Медведь не может проникнуть внутрь. Я упираюсь руками в колени, пытаясь отдышаться. Медведь сдался. Я верчу ключи на пальце и смеюсь. По крайней мере, на этот раз мне будет что рассказать. От хриплого мяуканья я кручусь на месте, как фигурист на льду. Моя нога ударяется о журнальный столик, и ваза с искусственными цветами падает на пол. Мяуканье становится все более отчаянным, и я вижу источник звука. Два медвежонка. Мне в голову приходит сразу несколько мыслей. Во-первых, медведь — это самка, защищающая своих детенышей, что многое объясняет, но в то же время печально, поскольку это практически единственный случай, когда медведь может убить человека. Во-вторых, дверь, которую я только что запер за собой, была заперта, когда я пришел, а значит, у медведицы есть другой вход. Я только что заперся в медвежьем логове. Третий вариант: я в полном дерьме. Я отступаю к входной двери, собираясь отпереть ее и сбежать, но она внезапно захлопывается. Я вскрикиваю от неожиданности, и это пугает котят. Их мяуканье превращается в отчаянный крик о помощи. Мое внимание привлекает прямоугольник света за котятами. В кухне есть задняя дверь. Она распахнута настежь. Вид, открывающийся за ним, застает меня врасплох. Хижина стоит на вершине небольшого холма. Под холмом раскинулось самое чистое озеро, которое я видел за последние десять лет, если не считать документальных фильмов National Geographic. Солнечные блики мерцают на волнах, гонимых ветром, и перемещаются по поверхности, словно стая птиц. Деревья, окаймляющие озеро, гипнотически покачиваются, приковывая к себе мое внимание. Так продолжалось до тех пор, пока на меня не набросилась семисоткилограммовая голодная медведица. Если бы она не остановилась, чтобы обнюхать своих плачущих детенышей, я был бы мертв. За эти две секунды я успел открыть входную дверь, распахнуть ее и спрыгнуть с крыльца. Едва я коснулся земли, как услышал громкое пыхтение медведицы и понял, что она снова идет в атаку. Я вбегаю в машину, ударяюсь о дверь и долго вожусь с ключами, пока не нахожу нужный. К счастью, мы с Бетти уже давно вместе — мы с ней simpatico, как давние любовники, — так что я без раздумий вставляю ключ в замок и открываю дверь. Я сажусь за руль, хватаюсь за дверную ручку и тяну на себя. Дверь захлопывается с такой силой, что я думаю, будто превратился в Капитана Марвела, хотя не припомню, чтобы кричал «Шазам!». Либо так, либо медведь выломал дверь. Я смотрю налево. Это медведь. И это очень плохо. Раньше мне очень нравился Капитан Марвел. Я показываю медведю язык и держу его так достаточно долго, чтобы он покрылся осколками стекла, когда медведь встает и бьет лапами по стеклу. Я снова кричу и перелезаю на пассажирское сиденье, пока обезумевший медведь Смоки царапает обивку из искусственной кожи. Самым маленьким ключом на связке я открываю бардачок и хватаю лежащий там пистолет. И тут веревка, удерживающая дверь со стороны пассажира с тех пор, как два месяца назад меня ударило о стойку, обрывается. Я вываливаюсь из машины и падаю на спину. Я стону и медленно открываю глаза. Они распахиваются еще шире, когда я вижу четыре когтистые лапы, обхватывающие переднюю часть грузовика. Я чувствую в руке пистолет в кобуре и привычным движением расстегиваю застежку и одним плавным движением достаю оружие. Я направляю дуло в небо и, не глядя, дважды стреляю в воздух, прежде чем навести пистолет на приближающиеся челюсти. Но я не стреляю. В этом нет необходимости. Даже медведицу можно напугать. С криком, похожим на более низкий вариант медвежьего вопля, медведица пятится и убегает в сторону озера. Она снова кричит, пробегая мимо хижины, и к ней присоединяются два медвежонка, которые семенят за ней. Троица убегает, пока я их не теряю из виду. Если повезет, они будут бежать, пока не окажутся за много миль отсюда. С пистолетом в руке я чувствую себя в большей безопасности, чем в кабине грузовика. Кстати об этом... Я поднимаю голову и смотрю на Бетти. — Я многое терплю. Ты же знаешь. Но из-за тебя меня чуть не убили. Я откидываюсь на спинку стула, переводя дыхание. — Просто ничего не получается, Бетти. Это шутка. Для себя. Вызванная радостью от того, что меня не затоптали. Но на самом деле мне немного грустно. Я поднимаюсь на ноги и опираюсь израненным телом на капот грузовика. Поглаживаю тусклый красный металл. «Я не всерьез. Надо было починить дверь еще несколько месяцев назад». Но я этого не сделал. Потому что я такой, какой есть. Я мысленно даю себе зарок исправиться, пока меня не убили из-за моей расхлябанности. Затем я беру упаковку из двенадцати банок и иду в хижину.   4 — Доктор Эллиот, проснитесь. Доктор Кендра Эллиот никогда не отличалась крепким сном. Она храпела. Пускала слюни. И всегда, всегда просыпалась недовольной. Но сегодня ее гнев из-за того, что ее разбудили, быстро сменился недоумением. Она была не в постели. Она была в лаборатории. И разбудил ее голос, а не будильник. Голос генерала Гордона. Он стоял рядом с ней с ухмылкой на лице. Она приняла эту улыбку за насмешку и быстро осмотрела себя. Несколько прядей выбились из прически, но большая часть волос была убрана назад. Она вытерла корку с глаз и с радостью обнаружила, что на щеках нет влаги. В целом она выглядела вполне нормально. Так почему же Гордон так странно ей улыбался? Когда она уже не могла сдерживаться, то спросила: «Что?» Он вопросительно поднял бровь. Это было его фирменное выражение лица. Никто толком не понимал, как у него получается так высоко задирать бровь, но все знали, что это значит. Ты упустил что-то очевидное, но это не всегда было правдой. Иногда то, что Гордон считал очевидным, оставалось загадкой для всего остального мира. Она оглянулась, почти ожидая увидеть Эндо, который целится ей в лоб из пистолета, но увидела лишь изогнутую заднюю стену белой лаборатории. Вдоль стены круглой комнаты тянулся ряд компьютерных станций и оборудования. Центрифуги, системы для выделения нуклеиновых кислот, флуоресцентный спектрофотометр, инкубаторы, печи для гибридизации ДНК, термостаты, электронные и флуоресцентные микроскопы, а также длинный морозильник — все необходимое для множества биологических исследований. Длинная столешница заканчивалась рядом холодильников со стеклянными дверцами. В первых пяти лежали образцы с тщательно проставленными этикетками. Шестой был для обеда, хотя сегодня этот холодильник почти пустовал. «Я одна», — вспомнила она. И тут она вспомнила, в чем дело, и резко развернулась в сторону центра лаборатории. Она ахнула и чуть не упала со стула. — Да, — сказал Гордон. — Великолепно. Она бы выбрала другое слово. Первое, что пришло ей на ум, — «невозможно», а она занималась невозможными делами. В центре комнаты находилась искусственная матка. Несмотря на сферическую форму, верхняя и нижняя части не образовывали сферу диаметром в два с половиной метра. Нижняя часть вела к системе фильтрации, которая постоянно стерилизовала эмбриональную жидкость, заполнявшую матку, пропуская ее через мощную ультрафиолетовую лампу. Попасть внутрь можно было только через верхнюю часть сферы, до которой можно было добраться только с пола над лабораторией. С потолка свисала черная пуповина, извиваясь в прозрачной жидкости и прикрепляясь к телу, плававшему в центре матки. Она выполняла ту же функцию, что и обычная пуповина, снабжая плод питательными веществами и сырьем, необходимыми для роста. — Как ты это сделал? — спросил Гордон. Эллиот медленно встала и приложила руку к стеклу. Плод в утробе матери был не меньше 38 сантиметров в длину. Она посмотрела на сенсорный экран и дважды постучала по нему, чтобы включить. Вес плода, измеренный по объему вытесненной жидкости, составлял 1,6 килограмма. Она покачала головой. Невозможно. — Кендра, — настойчиво повторил Гордон. — Как? Она перевела взгляд с него на девочку, которую создала, а затем снова на Гордона. «Я присоединила предоставленную вами ДНК к ретровирусному вектору, что оказалось не так сложно, как кажется, потому что мы вносим системные изменения, а не воздействуем на отдельные органы. Вектор был введен в уже сформировавшийся эмбрион, чтобы ускорить процесс. Он действует быстро и имеет мало побочных эффектов, так что эмбриону ничего не угрожало, но в итоге вся ДНК в каждой клетке была изменена в течение часа. Я понятия не имела, каким будет результат, но даже представить себе не могла... Гордон, ей было всего четыре недели. “А теперь?” Она фыркнула, не веря своим ушам. «По меньшей мере семь месяцев. Может, и выживет, если родится». — Ты имеешь в виду, если он не превратится в жижу? Она кивнула. — Сколько времени нам понадобится, чтобы извлечь сердце? — Который час? Гордон посмотрел на наручные часы. — Пять двадцать. Ее глаза расширились, и на этот раз она произнесла это вслух. — Невозможно. “Что?” — Гордон, я… — Перестань называть меня Гордоном. Она едва расслышала его, но все же повторила: «Генерал. Я поместила эмбрион в матку в четыре тридцать». Она проспала чуть больше получаса, но никогда еще не чувствовала себя такой бодрой. Она открыла калькулятор на сенсорном экране и принялась яростно стучать по нему, произнося вслух уравнения по мере их решения. «Он рос всего пятьдесят минут». Если предположить, что срок беременности составляет примерно тридцать две недели, минус четыре недели, которые прошли до внедрения ДНК, то получается, что плод рос двадцать восемь недель за пятьдесят минут. Для простоты округлим до одного часа. Генерал Гордон что-то сказал, но она его не услышала. «Двадцать восемь недель — это семь месяцев. Разделим шестьдесят минут на семь. Плод вырастает на один месяц каждые восемь с половиной — округлим до девяти минут. На год роста уходит сто восемь минут, или один час сорок восемь минут». — Собираешься округлить до двух часов? — спросил Гордон. — Вообще-то да. — Она подняла глаза и увидела в его взгляде сомнение. — На данный момент это вряд ли можно назвать наукой. Лучшее, что я могу предложить, — это догадка, но к тому времени, когда я получу точные цифры, темпы роста могут измениться. Он кивнул. Ответ был приемлемым. «По два часа на каждый год роста, — сказала она. — Если мы растянем этот процесс на двадцать один год, просто чтобы убедиться, что органы полностью созрели... то через сорок два часа у нас будет полностью сформировавшийся плод — женщина». Эллиот плюхнулась в кресло, словно только что пробежала марафон. Она широко улыбнулась и посмотрела на Гордона, впервые с тех пор, как лишила отца жизни, испытывая неподдельное волнение. — Это все меняет. — Да, — ответил Гордон. — Да, это так. Эллиот снова повернулась к плоду. Ей казалось, что если присмотреться, то можно увидеть, как он растет. — Но… — сказал Гордон. Она снова повернулась к нему. «Почему вы использовали эмбрион женского пола?» Она знала, почему он задал этот вопрос. «Не волнуйтесь, генерал. Женские сердца обычно меньше мужских, но я выбрала плод с генетической предрасположенностью к самому сильному сердцу. Просто он оказался женского пола». “Кто она такая?” “Донор ДНК?” Он кивнул. — Девушка, сэр. Из Массачусетской больницы общего профиля в Бостоне. Странное имя. Майго. Кажется, японское. Компания BioLance использовала ДНК, собранную из списков ожидания на трансплантацию по всей стране. Как только им удавалось вырастить жизнеспособный орган, кто-то из этих людей получал новую почку, печень, сердце, лёгкое или что-то ещё. А поскольку новый орган, здоровый благодаря генетическим модификациям, выращивался из собственной ДНК реципиента, риск отторжения был исключён. Никаких лекарств не требуется. Никаких побочных эффектов. Эллиот увидела в этом шанс искупить свою вину. Она не особо сожалела об убийстве отца, но если бы существовал Бог, возможно, он простил бы ее, если бы ей удалось спасти миллионы жизней. Конечно, она могла бы разозлить его, помешав забирать людей, когда ему вздумается. — Майго, — повторила она, произнося имя как «май-го». — Она ждала печень. — Был? — переспросил он. «Она умерла на прошлой неделе. Огнестрельное ранение. Потеря крови и сотрясение мозга из-за падения на кафельный пол привели к тому, что она впала в кому и нуждалась в трансплантации. Ее... отец под подозрением, но его не арестовали из-за недостатка улик...» — Мне не нужны подробности, — сказал Гордон. Он на мгновение поджал губы, глядя в пол. Затем цокнул языком, развернулся и направился к двери. — Сэр? — окликнула она его вслед. Он замолчал, но не обернулся. — Ты должна знать. Я также модифицировал ДНК... с помощью твоей собственной. Это выбило его из колеи. — Что ты сделала? — обе брови взлетели вверх. Это было новое выражение — неподдельное удивление. — Сердце, — сказала она, сложив руки. — Это для тебя? Он просто смотрел на неё. «Ваш организм его не отторгает. К этому времени на следующей неделе вы будете чувствовать себя на двадцать лет моложе. Вам не понадобятся никакие лекарства». Он еще мгновение смотрел на нее, а потом заговорил. «Кендра, если у нас все получится, тебе больше не придется оглядываться на Эндо. И, возможно, я приму твое предложение». Она усмехнулась, надеясь, что генерал просто шутит. Но он никогда не шутил, и от этого его прощальные слова казались еще более ужасными. — Если ничего не получится, лучше не оглядывайся. Так тебе будет проще.   5 Я просыпаюсь со стоном. Голова раскалывается от боли. Кажется, у меня выколоты глаза, пока я не протягиваю руку и не тру их. Двигаться больно. Все тело ломит. Кажется, я чувствую боль в тех местах, о существовании которых даже не подозревал. Что, черт возьми, случилось? Мне удается на мгновение приоткрыть глаза, но боль становится невыносимой, и я снова их закрываю. Но я успел увидеть достаточно, чтобы вспомнить, где нахожусь. Выцветший синий деревянный потолок хижины трудно забыть. События предыдущего дня всплывают в памяти, как страницы книги, залитые медом, то есть медленно. Долгая дорога. Ужасная музыка. Медведь. Боль пронзает мои ноги, поднимается по телу и взрывается во лбу. Вот же сукин сын, медведь! Вот почему у меня все тело болит. Но это не объясняет головную боль. И тут я вспоминаю, что было дальше. Когда медведь ушел, я включил электричество и оценил ущерб. Скорее всего, они пробыли в хижине всего несколько дней, но это же медведи. Дикие животные, как правило, не такие аккуратные, как люди, даже я. Спальня и ванная остались нетронутыми, но медвежья семья порядком намусорила в гостиной и на кухне. Повреждения были в основном косметическими, но медвежьего дерьма на полу было достаточно, чтобы испортить мне вечер, а плетеный коврик в центре гостиной пах медвежьей мочой. Я собрал какашки, осколки стекла, разбросанные кастрюли и сковородки, а также колоду карт, которую грызли медвежата. Поморщившись от запаха, я свернул плетеный коврик и вынес его на улицу. Задняя дверь, через которую вошли медведи, не пострадала. По крайней мере, не от медведей. Судя по начинающейся гнили, тот, кто закрывал это место на зиму, забыл запереть заднюю дверь. Я закрыл дверь, которая покоробилась, но мне удалось запереть ее на засов. К тому времени, как я закончил, все снова выглядело прилично, но было уже 10 вечера, и от пережитых побоев у меня начали затекать суставы. Единственным источником развлечений в хижине был старый радиоприемник, но я не собирался его включать. С меня хватило музыки 80-х. Поэтому я устроился в одном из мягких кресел-качалок в гостиной, закинул ноги на стол и открыл пиво. Потом еще один. И еще один. На этом мои воспоминания заканчиваются. Каким-то образом я добрался до кровати. Должно быть, было уже почти полночи. И вот я здесь, корчусь от боли. Три громких стука рикошетом отдаются в моей голове. Я хватаюсь за голову и бессвязно мычу в подушку. Это не медведь. Медведи не стучат. Кто бы это ни был, он может подождать. Еще три оглушительных стука, и я клянусь, что попала в зону боевых действий. Я накрываю голову подушкой, чтобы не заработать посттравматическое стрессовое расстройство. Стук снова раздается, громче и настойчивее. Я уже собираюсь крикнуть: «Уходите», но человек за дверью опережает меня. — Полиция Уиллоудейла, — говорит женщина. Ее голос звучит как сирена. — Кто-нибудь здесь есть? Нет, кажется, нет. Меня здесь нет. Бум. Бум. Бум. «Я знаю, что ты там, и сегодня у меня не так много дел, так что, пожалуйста, открой дверь». Мои глаза открываются от боли. Она тусклая по сравнению с агонией, которую причиняет мне голос этой женщины. Я вскакиваю с кровати, вскакиваю на ноги и чуть не падаю. Я хватаюсь за дверной косяк. Я все еще пьяна? Я посмотрела в гостиную. Утренний свет, льющийся через окна, обжигает мне глаза. Я даю им немного привыкнуть, затем замечаю пивные банки, разбросанные по полу возле кресла-качалки. Я быстро их пересчитываю. Восемь пустых бутылок. Боже. — Полиция Уиллоудейла! — кричит женщина, сопровождая слова очередным залпом из пушки. — Пожалуйста, откройте дверь. «Уиллоудейл», — шепчу я себе под нос. Ватсон не назвал мне название города, только маршрут. Уиллоудейл — это место, где, по слухам, видели снежного человека. К счастью для меня, у меня уже есть подозреваемый — медведица. А может, и два подозреваемых, если женщина за дверью такая же грубая, как кажется. Я, пошатываясь, иду к двери, останавливаюсь, прислонившись рукой к стене, пытаюсь прийти в себя и собраться с мыслями. Рука словно налилась свинцом, но мне удается поднять ее и посмотреть на часы. 5:30 утра. Вот черт... Сквозь занавешенное окно я вижу, как поднимается сжатый кулак, готовый захлопнуть дверь. Не думаю, что смогу выдержать такой удар в упор и не рухнуть в обморок. — Я здесь! — кричу я, сердито отпирая дверь и распахивая ее. — Разве где-то за забором нет енота, с которым тебе нужно раз... Глаза проясняются, и я хорошенько рассматриваю полицейского, стоящего на крыльце. «Святые угодники». Я произношу это вслух, но умудряюсь не озвучить мысль, которая пришла мне в голову. Неужели Ватсон прислал ко мне стриптизершу-полицейского? Я быстро прихожу к выводу, что это не так. Эта женщина не накрашена. Она просто от природы сногсшибательна. Ее волнистые рыжие волосы собраны в хвост. На высоких скулах видны веснушки. А ее глаза — технически они карие, но так близки по цвету к ее волосам, что кажутся светящимися. Не успеваю я как следует рассмотреть ее обтягивающую форму и изгибы тела под ней, как она говорит: «Кажется, я нашла своего снежного человека». Я ищу взглядом медведя, но не вижу его. Она говорит обо мне. Я опускаю взгляд и вижу, что на мне только черные боксеры. Как я не заметил, что на мне ничего нет? И почему я весь в грязи и иголках? «У нас были жалобы. Прошлой ночью в лесу было много шума и криков. Местные помешаны на снежном человеке, но я в это не верю, а вы?» Я могу только смеяться, но от смеха мне больно, и я морщусь. — Ты что, пукнул? — спрашивает женщина. Она застает меня врасплох. — Что? Нет! — У тебя какое-то странное выражение лица, — говорит она. Я пытаюсь понять, не улыбается ли она втайне, но она невозмутима. — Выпили, шеф? “Шеф?” “ Отвечай на вопрос. Я наклоняюсь вперед и читаю бейдж, стараясь не опускать взгляд ниже. — Послушайте, офицер Коллинз. — Шериф Коллинз, — поправляет она. — Хм, — говорю я, слегка удивившись. — Шериф Коллинз, выпивка в уединении собственного дома не является противозаконной. Как и пьянство. Наверное, не стоило говорить последнее, но теперь уже поздно. — Нет, — соглашается она с ехидной улыбкой. — Но бегать по лесу в нижнем белье и распевать «Чувак выглядит как леди» — это не совсем то же самое, что уединиться в собственном доме, не так ли? Как и стрелять из огнестрельного оружия. Черт возьми. — Я не пил, когда… Вот черт. Я только что убедился, что пистолет у меня. То, что я был пьян, даже не обсуждается. Ее рука медленно тянется к пистолету в кобуре на бедре. Большинство людей с похмелья или в состоянии легкого алкогольного опьянения этого бы не заметили, но я не обычный пьяница. Я умею подмечать такие детали. Но она должна знать, что я не представляю угрозы. — Я из Министерства внутренней безопасности, — говорю я. Ее рука замирает, но не отступает. — Вы из Министерства внутренней безопасности? Не знал, что у них проблемы с набором сотрудников. На мгновение я теряюсь, но потом читаю между строк и слышу невысказанное замечание о снижении стандартов. — Ха. Ха, — говорю я. — Я могу получить свой значок. “Пожалуйста, сделай это”. Я поворачиваюсь, чтобы найти свои шорты, и вижу, как она отстегивает кобуру с пистолетом. Для полицейского из маленького городка она не рискует понапрасну. Хотя, наверное, в этом есть смысл: пьяные с оружием — не самое удачное сочетание. А я ей чужой. Она, наверное, знает всех в городе по именам. Ее следующий вопрос подтверждает это. — Вы друг Уотсонов? — Я работаю с Тедом, — говорю я. — Я с ним не знаком. — Это сын Билла и Дианы, — говорю я из спальни, где нахожу свои шорты-карго. Нагнуться, чтобы взять шорты, — сущее мучение, но мне все же удается их схватить, натянуть на лодыжки и застегнуть. На кровати я нахожу свою желтую футболку и тоже надеваю ее. Моя бордовая кепка лежит на тумбочке. На мгновение мне стало неловко из-за того, что супергорячая полицейская увидела мою залысину, но, с другой стороны, она видела меня без рубашки, а это, я уверен, не так уж плохо. Несмотря на свой непринужденный характер, я держу себя в форме. — Я сказала, что не знакома с ним, — говорит она из гостиной. — Но я знала, кто он такой. Я качаю головой. Не могу понять, нравится мне ее язвительный тон или нет. Когда я возвращаюсь, она все еще стоит в дверях. Я копаюсь в кармане, достаю значок и открываю его, как заправский профессионал. Ее это не впечатляет. Рассматривая мой значок, она спрашивает: «Почему вы стреляли из огнестрельного оружия, мистер... — она читает мое имя на значке. — ...Хадсон?» — Там был медведь, — говорю я. — Ты же понимаешь, что сейчас не сезон охоты на медведей? «Я не стрелял в медведицу. Задняя дверь была открыта. Когда я открыл дверь, она была здесь с парой медвежат». Я вижу проблеск понимания в ее глазах. Если она живет здесь, то знает, как отреагировала мама-медведица. Я показываю на сломанную дверь. «Она впечатала меня в дверь. Чуть не снесла мне голову. Бетти вся в царапинах». Она напрягается. — С вами женщина? Она ранена? — Нет, — говорю я и тут понимаю, что на самом деле не хочу рассказывать этой женщине, кто такая Бетти, но у меня нет выбора. — Бетти... это мой грузовик. Она отступает на шаг и поворачивается к грузовику. Следы от когтей хорошо видны. — Ты назвала свой грузовик Бетти? — Я очаровательна, я знаю. — Ты просто странная. — Почему у тебя нет мэнского акцента? — спрашиваю я, вдруг заметив, что в ее речи нет характерной для Северного Мэна тягучей интонации. Она игнорирует мой вопрос. «Что означает буква P?» Она показывает мое удостоверение, на котором под большой квадратной эмблемой Министерства внутренней безопасности написано: «Центр по расследованию финансовых преступлений — P». «Центры по расследованию финансовых преступлений обозначаются названиями городов, а не буквами». Черт бы побрал. Откуда деревенский коп может знать что-то о Министерстве внутренней безопасности? Я подумываю что-нибудь соврать, но она, скорее всего, подозревает, что удостоверение поддельное, так что любая ложь, кроме нелепой правды, может привести меня в тюремную камеру, а я не хочу, чтобы начальство меня выручало. И все же я не могу заставить себя произнести это слово. «Сверхъестественный», — говорю я, надеясь, что она не понимает, что это значит. Но не тут-то было. На ее лице появляется искренняя улыбка. «Пожалуйста, скажи, что Министерство внутренней безопасности не расследует случаи появления снежного человека». Я хмурюсь так же сильно, как она улыбается, только наоборот. Она смеется, но тут же прикрывает рот рукой. — Что ж, специальный следователь Джон Хадсон, вы приехали как раз вовремя. Джонсоны — моя следующая остановка, и вам стоит с ними поговорить. “Я такой?” «Большинство наблюдений поступило от них». — Я сейчас не в настроении, спасибо. — Послушай, — говорит она, и в ее голосе снова появляется серьезность. — Они совсем рядом, и прошлой ночью я приняла от них по меньшей мере пять звонков. Насколько я могу судить, причиной всех этих звонков был ты. — Вчера вечером? — говорю я. — Что-то ты долго не отвечал. «Они часто звонят», — признается она. — Мальчик, который звонил Сасквочу, — говорю я. Она кивает, но поправляет меня. «Старик, который звонил Сасквочу. Послушай, у тебя есть два варианта: либо ты идешь со мной и разговариваешь с мистером Джонсоном, либо я оформлю на тебя протокол за появление в общественном месте в состоянии алкогольного опьянения». Я улыбаюсь. Это странно, но мне даже нравится, что она такая бескомпромиссная и хочет, чтобы я пошла с ней. Но моя голова и тело предпочли бы провести следующие несколько часов в позе эмбриона. — У меня есть кофе, — говорит она. — И ибупрофен. “Продано”.   6 Через десять секунд после того, как я устроился на пассажирском сиденье навороченного внедорожника шерифа Коллинза, я уже готов бросить Бетти и найти себе новую девушку. Пока не решил, будет ли это новая машина или Коллинз. Сиденья мягкие, двигатель рычит, когда она поворачивает ключ всего один раз — Бетти нужно немного поднажать, — а в ее крутой стереосистеме есть разъем для MP3-плеера. Я оглядываюсь и насчитываю восемь динамиков. — Как тебе аудиосистема? «Мы не за машинами приехали», — говорит она и достает термос из-под сиденья. Она снимает красную крышку и отвинчивает пробку, выпуская насыщенный кофейный аромат, который отвлекает меня от пульсирующей боли в голове. Она наливает чашку. — С сахаром, но без сливок. — Идеально, — говорю я, протягивая руку за чашкой. Она протягивает ее мне, и я пробую на вкус. Достаточно горячо, но не обжигает. Я выпиваю чашку тремя большими глотками. — Ты говорила про ибупрофен? Я протягиваю чашку и корчу рожицу, намекая, что хочу еще. Она протягивает мне термос. — Тебе он нужнее, чем мне. Я наливаю еще чашку и выпиваю. Когда я ставлю чашку на стол, в ее руке уже три темно-бордовые таблетки. — Подумала, что такому здоровяку, как ты, может понадобиться три. — Так и думал, — говорю я, беру таблетки и кладу их в рот. Я наливаю третью чашку и проглатываю ее вместе с таблетками. Я вздыхаю с облегчением, когда кофеин начинает действовать, разгоняя туман в голове. Горячая жидкость быстро растворит обезболивающие, а кофеин ускорит их действие. Через полчаса я буду в полном порядке. — Спасибо... — я наконец ощущаю вкус кофе. — Это кофе французской обжарки? Она на мгновение задумывается, а затем кивает. — Звучит разумно. — Звучит неплохо, да? — Я делаю глоток. — Французский кофе из «Старбакса». Сахар, но без сливок. — И что? — спрашивает она. — Итак, — говорю я, — ваши зубы белее, чем у любого любителя кофе. Кроме того, вы бы точно знали, что у вас в термосе, и не позволили бы незнакомцу выпить ваш бодрящий напиток. — Я тычу пальцем в потолок внедорожника. — А я вот уже четыре года каждое утро пью кофе французской обжарки без сливок из «Старбакса». Я делаю еще один глоток прямо из термоса и вытираю губы. — Ты мне солгала. — Ватсон, кажется, я поняла, — говорит она. — Действительно, Ватсон. Как давно вы знакомы с Тедом? — Около десяти лет, — отвечает она. — Я его плохо знаю, но он позвонил мне несколько дней назад. Сказал, что ты будешь в этом районе, рассказал, чем занимаешься, и попросил передать тебе это. — Она показывает на кофе. — Так вот зачем ты пришел в хижину? — В полшестого утра? Я не так хорошо знаю Теда. Я здесь ни свет ни заря, потому что ты распугал соседей. Я смотрю на дорогу. Ничего, кроме деревьев. — Я не вижу никаких соседей. Она заводит грузовик и мчится по ухабистой дороге. Я почти ничего не чувствую. Бетти, твои дни сочтены. Мы проезжаем всего тридцать секунд, и я вижу большой бревенчатый дом с ухоженным двором, идеально подстриженными клумбами и высоким американским флагом, развевающимся на ветру. Точно пенсионеры. Возможно, бывшие военные. Под колесами внедорожника хрустит гравий. — Это мистер Джонсон, — говорит Коллинз. Я вижу старика, сидящего в кресле-качалке на веранде, и обращаю внимание на фуражку морской пехоты США, которую он надел. Если я кого и уважаю, так это людей в вооруженных силах, которые храбрее меня и рискуют всем ради своей страны. Формально моя работа похожа на их, но я вряд ли считаю, что снежный человек представляет угрозу национальной безопасности, хотя, учитывая количество звонков мистера Джонсона, он может со мной не согласиться. Но я не стану его переубеждать. Он смотрит на нас поверх своих очков-авиаторов и делает затяжку из ярко-оранжевой банки с газировкой Moxie. Не подшучивать над этим парнем будет непросто. Я опускаю солнцезащитный козырек и открываю зеркало. «Не утруждайтесь, — говорит Коллинз. — Вы ничем не сможете выдать себя за агента Министерства внутренней безопасности». Под глазами у меня круги, в кепке торчит веточка, а на щеке размазалась грязь. Я вынимаю веточку из кепки и вытираю ею грязь с лица. Облизываю большой палец и довожу дело до конца собственной слюной. Бью себя по щекам, по три раза с каждой стороны, чтобы немного раскраснеться и взбодриться. Смотрю на Коллинза. — Лучше, чем ничего, верно? — Полагаю, да. В этом слове едва уловим акцент. “Джорджия”. “Что?” — Ты вырос в Джорджии. Она смотрит на меня, кривя пухлые губы. «Я хорошо разбираюсь в акцентах и местных диалектах, — объясняю я. — Это своего рода хобби». Она просто открывает дверь и выпрыгивает. Я быстро выхожу из машины, едва не вывалившись из внедорожника, пока открываю и закрываю дверь. Мистер Джонсон уже стоит на крыльце. Он машет мне рукой. «Что с ним не так?» — спрашивает он Коллинза. «Похоже, у него в машине случился приступ». Акцент грубый и медленный. Настоящий майнер. Я выпрямляюсь и широко улыбаюсь. — Мистер Джонсон. Глаза мужчины слегка расширяются, а белые брови-гусеницы взлетают вверх. — Ты назвал ему мое имя? — Мистер Джонсон, — говорит Коллинз. — Это Джон Хадсон. Он следователь из… — Служба охраны рыбных ресурсов и диких животных США, — говорю я, поднимаясь по ступенькам. Я протягиваю руку для рукопожатия. Он смотрит на мою руку, потом снова на меня. — Джизум Кроу, парень, ты выглядишь так, будто в тебя стреляли, но промахнулись, а потом попали в цель. Я киваю. — Столкнулся с целой кучей проблем. Он улыбается в ответ и пожимает мне руку. «Айя». Теперь мы говорим на одном языке. «Как дела с утра?» — спрашиваю я его. — О, все в порядке, — говорит он. — Было бы намного лучше, если бы не этот выстрел и крик прошлой ночью. — Больше такого не повторится, — говорю я. Джонсон косится на меня одним глазом. — Ну как тебе? Я киваю Коллинзу. «Офицер Коллинз только что рассказал мне об этом. Пара подростков задумала что-то нехорошее. Она выгнала их из города». — Так и есть? — спрашивает он. Коллинз неловко откашливается. — Больше не буду вас беспокоить, мистер Джонсон. Я ясно дала понять, что в следующий раз отправлю их за решетку. — Но на самом деле мы здесь не поэтому, — говорю я. — Это мистер Джонсон? Он идет по крыльцу, опираясь на трость. — Следуйте за мной. Коллинз оттаскивает меня и позволяет мистеру Джонсону пройти на несколько шагов впереди нас. — Что такое «стойка фундеров»? — Шесть кубиков, — говорю я. — Я просто был честен. — Сюда, — говорит Джонсон. Он останавливается у крыльца, опираясь на перила. Указывает на лес. — Видел, как они там ходят. В основном по ночам. Иногда и днем, но они держатся в тени. Только силуэты. Звуки. — Ты уверен, что это не медведь? — спрашиваю я. Он резко оборачивается ко мне и тычет большим пальцем в Коллинза. — Ты уже говоришь как она! — Просто пытаюсь рассмотреть все возможные варианты. «Это не медведь. Я видел медведя. Охотился на медведя. Что бы это ни было, оно ходит на двух ногах. Приходит по меньшей мере дважды в день. Обычно на рассвете и на закате. Может, и ночью, но мы с Салли — это моя жена — ложимся спать около девяти, так что я не знаю». Показания этого человека просты и понятны. Он не утверждает, что видел бурую шерсть, большую голову или какие-либо другие характерные черты снежного человека. Он просто знает, что в его лесу кто-то ходит и что это двуногое существо. — Служили во Вьетнаме, сэр? — спрашиваю я. «Прошел по Тропе Хо Ши Мина. Да, сэр». — Тогда я тебе верю, — говорю я. — Ну и черт с ним, — говорит он. — Давно пора. — Но, — быстро говорю я. — есть еще один вариант, который, я уверен, вы не рассматривали. — Что это такое? — спрашивает он. — Кроме старого Скватча, я могу вспомнить только одного двуногого. Он на мгновение задумывается, но затем качает головой. — Черт, сынок, ты прав. Люди. Я вижу, что эта идея беспокоит его даже больше, чем снежный человек. Для него снежный человек, скорее всего, просто еще один обитатель леса. Как медведь. Или пума. Но люди в его лесу? Это нарушители. И теперь, когда я заронил эту мысль ему в голову, он, наверное, проведет ночь на крыльце с дробовиком. И поскольку я не хочу, чтобы мистер Джонсон провел остаток жизни в тюрьме за убийство, я поворачиваюсь к Коллинзу и спрашиваю: «Не хочешь прогуляться?»   7 Получив от мистера Джонсона кое-какую базовую информацию, мы отправляемся в лес. Я изображаю из себя крутого парня перед старым ветераном, но как только мы с Коллинзом скрываемся в лесу, я прислоняюсь головой к шершавой коре сосны и стону. «Тебя сейчас стошнит?» — спрашивает она. — Просто надеюсь, что обезболивающие скоро подействуют. — Наверное, надо что-нибудь съесть. Я с сарказмом в голосе спрашиваю: «Ты так думаешь?» Батончик мюсли ударяется о мою голову и падает к ногам. Это один из тех суперполезных батончиков. С семенами льна. Агавой и медом. Миндалем. Вишней. Я бы предпочла с шоколадной крошкой, но еда есть еда, а этот батончик полезнее. Наклоняться, чтобы поднять его, чертовски больно, но я разворачиваю его и съедаю за четыре укуса. Не отходя от дерева, я расстегиваю ширинку. — О боже, — говорит Коллинз. Я слышу, как ее шаги хрустят по опавшим листьям. — Ты же знаешь, я могу оштрафовать тебя за непристойное обнажение. «Вчера вечером я выпила по меньшей мере восемь кружек пива, а двадцать минут назад — пинту кофе. А ты как думал, что будет?» — я с облегчением вздыхаю, когда мочевой пузырь пустеет. Головная боль тоже утихает, и я чувствую, что возвращаюсь к более-менее нормальному состоянию, хотя мне скоро понадобится что-нибудь выпить, иначе головная боль вернется с новой силой. Приведя себя в порядок, я оборачиваюсь и вижу Коллинз всего в шести метрах от себя, на небольшом возвышении, спиной ко мне. Я стою и смотрю на нее. «Веди себя профессионально, — говорю я себе. — Не делай глупостей». Я опускаю глаза и откашливаюсь, чтобы она знала, что я иду к ней. «Тебе лучше?» — спрашивает она. — Денди, — говорю я. — Что-то интересное на земле? Я не поднимаю глаз. Сохраняю профессиональный тон. — Думаю, — отвечаю я. — Давайте еще раз пройдемся по тому, что нам уже известно. «Ты серьезно?» — спрашивает она. «Я думала, ты просто устраиваешь шоу для мистера Джонсона». «Как бы мне ни хотелось вернуться в постель, я ему верю. Конечно, он немного параноик. Все старики такие. И ему, наверное, не очень-то весело. Но в его словах есть доля правды, и он хороший человек, так что стоит проверить. Мое доброе дело на сегодня». Она улыбается мне, пока я взбираюсь на холм позади нее, и мне удается не отвлекаться. «Тебе редко выпадает такая возможность, да? Искать улики. Настоящее расследование». — Примерно столько же, сколько и ты, я думаю. — Задела за живое, — говорит она. — Итак. Следователь. Что нам известно? «Джонсон слышал, как кто-то ходит на двух ногах. Возможно, это был человек. Но он слышал этот звук довольно регулярно, примерно в одно и то же время суток. Это наводит на мысль о том, что это кто-то из местных. Но его охотничьи дни уже закончились, когда они с женой построили этот дом, так что он никогда не исследовал лес и не охотился там. Готов поспорить, что он даже не заезжал дальше по дороге, боясь застрять». Я поворачиваюсь к Коллинзу. — И вы никогда не заходили к ним домой? «Никогда не было повода», — признается она. Я тянусь за смартфоном, думая, что смогу найти спутниковый снимок этого района, но его нет. Он все еще в грузовике. — У вас есть телефон с доступом в интернет? Она достает из кармана айфон, вертит его в руках, как какой-то хлам, и кладет обратно. «Телефон у тебя есть, но связи нет». Я бы никогда в этом не признался, но меня будоражит мысль о том, что здесь есть какая-то загадка. — Что ж, давайте осмотримся. Мы бредем по лесу минут десять. Лес довольно молодой, его вырубили лет пятьдесят назад. Поэтому здесь много кустарника, папоротников и небольших деревьев, из-за которых невозможно идти по прямой. Несмотря на сложный рельеф, мы молча прокладываем свой маршрут. И пока мы идем, я чувствую, что между нами что-то меняется. Ничего романтического или сексуального. Скорее наоборот. Мы расслабляемся. Вся утренняя неловкость и напряжение просто улетучиваются. И тут я понимаю, в чем дело. Мне комфортно. Несмотря на то, что я веду себя непринужденно, по-настоящему расслабиться мне не удается. Люди нервируют меня, пока я не узнаю их получше. Купер и Уотсон — чуть ли не единственные, кто знает настоящего Джона Хадсона, но Коллинз уже пробирается сквозь мою защиту, хоть и ненамеренно. Я отодвигаю в сторону кленовую ветку, чтобы Коллинз могла пройти, но потом вижу что-то на земле и отпускаю ветку. Она ударяется о ноги Коллинз, та вскрикивает, но тут же оказывается рядом со мной и смотрит на мою находку. «Это тропа, — говорит она. — Возможно, охотничья тропа». Я качаю головой. «Нет. Животные не заметают следы». Вытоптанная середина тропинки покрыта листьями, но небольшое углубление скрыть невозможно. «В какую сторону, по словам мистера Джонсона, вели следы?» Коллинз указывает направо. Я встаю и оглядываюсь, пытаясь разглядеть любой намек на бревенчатую хижину. Она спрятана. “У мистера Джонсона хороший слух”. Я перехожу тропинку, осторожно, чтобы не нарушить маскировку из листьев, и отхожу от нее на двадцать футов. Коллинз следует моему примеру, и мы идем по тропинке, не ступая на нее. Если кто-то здесь замышляет недоброе, это может потребовать более длительного расследования, и нет смысла сообщать плохим парням, что кто-то нашел их путь. Тропинка заканчивается через полкилометра, где она сливается с грунтовой дорогой. Но она продолжается и на другой стороне. Дорога здесь в еще худшем состоянии. Ямы глубиной по колено. Огромные камни обнажились за годы бесконтрольной эрозии. Даже внедорожник Коллинза не смог бы здесь проехать. «Это неправильно», — говорит Коллинз. — Немного асфальта не помешало бы, — говорю я. — Нет, посмотри на камни. Они слишком большие. Она права, камни довольно большие, по ним не проехать, но я не специалист по грунтовым дорогам. «Многие грунтовые дороги в городе нужно ежегодно ровнять. На некоторых насыпают новый слой грунта. Если дорога оживленная, я сижу и наблюдаю. В грунте, который они используют, много камней, но все они не больше моего кулака. Она показывает сжатый кулак. Все костяшки покрыты мозолями. Интересно. Некоторые из них больше фута в высоту. Значит, первоначальный слой грунта был еще выше. Не понимаю, в чем смысл». Она права. «Кто-то положил здесь камни, а это значит... — мы оба поворачиваемся налево и смотрим на грунтовую дорогу. — — мы едем туда». Мы неплохо продвигаемся по дороге. Крупные камни исчезают через пятьдесят футов. Определенно рукотворное препятствие. Но зачем? Неужели какие-то деревенщины гонят здесь самогон? Мы даже не в той части страны, где это возможно. Мы проехали всего полмили, и дорога заканчивается у ворот из рабицы, увитых лианами. Перед воротами лежит упавшее дерево, его корни вырваны из земли, как будто его повалил ветер. Коллинз пинает дерево носком ботинка. — Удобно. «Грязные мотоциклы могли бы проехать между валунами, — говорю я. — Но не этот». — Так в чем же главный секрет? Ворота высотой в два с половиной метра почти непрозрачны. Ворота увенчаны спиралью из колючей проволоки, которая с обеих сторон соединена с сетчатым забором высотой в три метра, также увенчанным колючей проволокой. Большой секрет раскрыт. — Есть ли в округе какие-нибудь вооруженные формирования? Секты? — Насколько мне известно, нет. Я перелезаю через дерево, чтобы получше рассмотреть ворота. Под лианами висит табличка. Ключи все еще у меня в кармане, поэтому я достаю маленький перочинный нож, который всегда держу наготове, и срезаю растительность. Белая металлическая табличка покрыта пятнами ржавчины, но я без труда могу прочитать текст. Вверху ярко-красным написано то, что выведет из себя кого угодно: Армия США ЗАКРЫТАЯ ЗОНА ПРИМЕНЕНИЕ ОПАСНОЙ СИЛЫ ЯВЛЯЕТСЯ АВТОРИЗОВАННЫМ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ Далее следует абзац текста: Эта территория объявлена зоной ограниченного доступа по распоряжению главнокомандующего в соответствии с положениями директивы министра обороны от 20 августа 1954 года, принятой в соответствии с разделом 21 Закона о внутренней безопасности от 1950 года. Несанкционированный вход запрещён. Все лица и транспортные средства, въезжающие на территорию, подлежат досмотру. Фотографирование, ведение записей, создание рисунков, карт или графических изображений этой территории или её деятельности запрещены, за исключением случаев, когда на это имеется специальное разрешение командующего. Любой подобный материал, обнаруженный у посторонних лиц, будет конфискован. Даты говорят сами за себя. «Это сайт Nike». “Что-что?” «После Второй мировой войны армия США нуждалась в системе противовоздушной обороны, чтобы не допустить повторения событий в Перл-Харборе. «Найк» — это зенитно-ракетный комплекс, развернутый по всей территории США, особенно в прибрежных районах и местах с высокой плотностью населения в начале 1950-х годов. Таких комплексов было сотни, и на всех были таблички, похожие на эту. Но ракеты так и не были использованы, а когда у русских появились межконтинентальные баллистические ракеты, «Найк» официально устарел». К середине 1970-х годов они были выведены из эксплуатации, а объекты заброшены. Но... Тон моего голоса привлекает внимание Коллинза. Я встречаюсь взглядом с ее горящими глазами. — Это был не сайт Nike. — Что? Откуда ты знаешь? «Я вырос рядом с полигоном Nike в лесу за моим домом. В детстве я играл там с двоюродными братьями и сестрами. Когда подрос, мы с друзьями там выпивали. Так и не понял, как попасть в бункер, но полигон был окружен сетчатым забором высотой в два метра. Без колючей проволоки. Думаю, предупреждающих знаков и вооруженной охраны было достаточно». «На других участках в зонах повышенного риска могло быть больше препятствий», — говорит она. “Конечно, но они были бы увенчаны колючей проволокой. Колючая проволока появилась только в 80-х, и этот стиль не использовался, по крайней мере, до 90-х. Кроме того, зачем, черт возьми, здесь сайт Nike? Они защищали побережье и населенные пункты. Уиллоудейл - ни то, ни другое. ” Я протягиваю руку и протираю одно из лезвий между пальцами, кончики пальцев покрываются тонким слоем ржавчины. Я провожу ржавым указательным пальцем по языку. Вкус химический, а не металлический. Я сплевываю. — Ржавчина ненастоящая. Кто-то не хочет, чтобы сюда заходили. — Кхм, — раздается низкий голос, от которого мы с Коллинз резко оборачиваемся. Она тянется к бедру, но не достает оружие, что, наверное, к лучшему, учитывая, что ей в грудь направлено ружье.   8 — Не хочешь объяснить, что ты делаешь на моей земле? — спрашивает мужчина. Он одет как местный — синие джинсы, фланелевая рубашка, кепка с символикой «Ред Сокс», — но выглядит слишком по-местному, как будто это костюм, а не повседневная одежда. И для фланелевой рубашки слишком жарко. Сейчас только шесть утра, а температура, должно быть, под сорок. Сегодня будет пекло, но этот парень одет так, будто на дворе осень. Я быстро осматриваю его с ног до головы. Он долговязый, ростом метр восемьдесят, но у него неестественно широкий торс. Под фланелевой рубашкой скрывается бронежилет, я уверен. Определенно из ополчения. — На случай, если ты не заметил униформу, — говорю я, — ты целишься этой штукой в шерифа. Он направляет ствол на меня. Лучше. Тут я понимаю, что у меня нет оружия, если не считать полуторадюймового лезвия на связке ключей, которая все еще у меня в руке. Но это все равно что взять с собой... ну, полуторадюймовый нож на перестрелку с дробовиком. — Сэр, — говорит Коллинз так же спокойно, как и всегда, — я был бы признателен, если бы вы опустили оружие. — Нет, пока вы не расскажете, что делаете на моей земле. Вы все. Не янки. — Не похоже на твою землю, — говорю я, указывая на вывеску. «Купил участок в девяносто пятом», — говорит он. Во время разговора он прикладывает руку к щеке и дважды почесывает ее всеми четырьмя пальцами. Я узнаю этот жест, даже если он искусно замаскирован. Он только что пригласил на вечеринку друзей. Ситуация будет стремительно ухудшаться, если мы не сможем обезвредить этого парня — не физически, а психологически. Не зная, с чем мы имеем дело, я не собираюсь устраивать перестрелку. — Спокойно, — говорю я. Я всегда ненавидела эту фразу, но она звучит нелепо, не несет в себе угрозы и показывает, что мне все равно. — Послушайте, мы не хотим неприятностей. Я из Службы охраны рыбных ресурсов и диких животных США. Медведь в округе разгромил хижину неподалеку. Чуть не задрал старика, который шел по дороге. — Мистер Джонсон, — говорит парень, застав меня врасплох. “Ты его знаешь?” — Мы встречались, — говорит он. — В городе. Это он тебя вызвал? — Да, — говорю я, но тут же жалею об этом. Если эти люди так опасны, как я думаю, я не хочу, чтобы они приближались к Джонсонам. — Послушайте, сэр, — говорит Коллинз, и я замечаю, что она не делает ничего из того, что обычно делают полицейские, например не спрашивает имя. — Нам просто нужно знать, видели ли вы медведя. Большого черного медведя. — Может, килограммов семьсот, — говорю я. Если он патрулирует эти леса, то наверняка видел медведя, с которым я столкнулся, и чем точнее я его опишу, тем больше вероятность, что он поверит нашей истории. — У него два медвежонка. Мужчина отлично скрывает свои мысли и эмоции, но я вижу проблеск узнавания в его глазах. Он видел медведя. — Да, — говорит он. — Я видел ее, но не видел уже несколько дней. Парень сам того не подозревая признался, что патрулировал лес. — Что ж, если что, звони нам, — говорит Коллинз и лукаво улыбается. — Я бы посоветовал тебе быть осторожнее, но вижу, что ты и сам справишься. Ополченец или нет, убийца или нет, но улыбки и сияющих глаз Коллинза достаточно, чтобы принести мир на Ближний Восток. Мужчина снова потирает щеку, на этот раз ладонью. Он дважды постукивает по коже. Еще один жест, означающий, что его товарищи должны подождать. С одной стороны, это облегчение, но с другой — это сбивает с толку. Тот, кому он подает знаки, находится достаточно близко, чтобы видеть их через ворота. Хуже того, если люди по ту сторону ворот подчинялись его жестам, а у меня нет оснований полагать, что это не так, то они профессионалы. Как и у мистера Джонсона, у меня довольно острый слух, но я ничего не услышал. Ни шороха листьев, ни треска веток, ни дуновения ветерка. Я все еще склоняюсь к версии с ополчением, но эти ребята не просто провинциальные сторонники теорий заговора. Они бывшие военные, возможно, даже спецназовцы. Он опускает дробовик, и мое давление немного снижается. Я киваю и улыбаюсь. — Спасибо. — Полагаю, у вас есть разрешение на это, — говорит Коллинз, указывая на дробовик. — Только не надо звонить мне по всяким пустякам. Она умна. Уйти без предупреждения было бы слишком просто, и этот парень может подумать, что мы просто пытаемся сбежать, чтобы вернуться с подкреплением, что, в общем-то, правда. Мы не можем вернуться сюда без небольшой армии. А может, и большой. К счастью, несмотря на то, что я возглавляю группу в Центре слияния — П, я всё ещё довольно высокопоставленный агент Министерства внутренней безопасности, хоть и не особо уважаемый. Но я могу легко выяснить, есть ли эти ребята в чьих-то списках, а если нет, то добавить их туда. — А пока, — говорит она. — Повесьте настоящие таблички «Посторонним вход воспрещен». Если их нет, то ни нам, ни кому-либо другому не запрещено здесь находиться. Она уже давит на него, но он просто кивает и говорит: «Сделаю». Коллинз поворачивается к нему спиной и уходит. Я на мгновение замираю на месте, ожидая, что парень предпримет какие-нибудь угрожающие действия. Он поворачивается ко мне, явно раздраженный тем, что я не последовал за ней. Он указывает на Коллинз дробовиком. «Давай, проваливай». Мерзавец. Думаю, он из Канзаса, но оставлю свои догадки при себе. Откуда он родом, не имеет никакого значения для того, кто он сейчас и что здесь происходит. Это лишь подтверждает, что все в нем — притворство. Ни за что не поверю, что человек из Канзаса — настоящий фанат «Сокс». «Ты фанат бейсбола, за кого болеешь в этом году? Я болею за «Энджелс». Последняя фраза была сказана лишь для того, чтобы дать ему понять, что я не болею за «Ред Сокс». Это неправда, я болею, но так он мог ответить честно. «Королевская семья», — говорит он. Я так и думал. — Хм, — говорю я. Он смотрит на меня взглядом, который говорит о том, что он на пределе. Я отворачиваюсь, машу рукой и говорю: «Остерегайся этой медведицы. Она вспыльчивая». Он не произносит ни слова, пока мы неспешно удаляемся по грунтовой дороге. Никто из нас не оглядывается. Никто из нас не говорит. Она, как и я, понимает, что нам повезло уйти целыми и невредимыми. Через пять минут после начала прогулки, когда я убеждаюсь, что нас не видно и не слышно, я тихо спрашиваю: «Что ты об этом думаешь?» — По крайней мере, трое, — говорит она. — Один за забором, один за нами. Это меня удивляет. Я горжусь своей наблюдательностью, но такую деталь упустил. «Сигналы рукой предназначались парню за забором. Я его не видела, но уверена, что он там был, — объясняет она. — Второго парня я тоже не видела, но он все время оглядывался, как будто там кто-то был». “ Что-нибудь еще? — Как вы думаете? Может, это ферма по выращиванию марихуаны. — Хорошая мысль. Так и есть. Я сразу подумал о милиции, но, вероятно, было много других вариантов, ни один из которых не был законным. «Можешь поднять документы по этой земле? — спрашиваю я. — Узнать, кому она принадлежит?» «Уже планирую», — отвечает она. «Я сделаю несколько звонков, проверю, не ведутся ли какие-нибудь расследования, попытаюсь получить обновленные спутниковые снимки и узнать, можно ли привлечь подкрепление». «А как же вся эта история с «Сверхъестественным»? — спрашивает она. — Тебя не отстранят от дела?» — Паранормальное, — признаюсь я. — Я надеялся, что ты не знаешь, что значит «претенературал». И да, они, скорее всего, попытаются отстранить меня от дела, но ближайший Центр слияния находится в Бостоне, так что им понадобится время, чтобы добраться сюда, а к тому времени я планирую настолько глубоко погрузиться в это дело, что у них не останется другого выбора, кроме как оставить меня в команде. «Я тоже могу попросить, если это поможет», — говорит она. Это вызывает у меня широкую улыбку. — Спасибо. Она пожимает плечами, как будто ничего не произошло. Но что-то произошло. Или, может быть, я просто надеюсь, что что-то произошло. Я напоминаю себе, что знаком с Коллинзом всего час. Если следовать принципу Оккама — «наилучшее объяснение — самое простое», — то, скорее всего, ничего и не произошло. — Да пошел ты, Оккам, — бормочу я. — Что это было? — спрашивает она. — Ничего, — быстро отвечаю я и показываю вперед. — Смотри, вон мистер Джонсон. Она поворачивается и машет мужчине рукой. Он не отвечает. У меня волосы встают дыбом. Что-то не так. Я присматриваюсь, изучая все детали. Он сидит в кресле-качалке, повернувшись к нам, но не качается. Его глаза открыты, но он не обращает внимания на наше приближение, хотя ему не терпится узнать, что происходит в его лесу. Ярко-оранжевая канистра с моксидолом стоит на крыльце рядом с ним, но она перевернута. Коричневая жидкость стекает с крыльца на верхнюю ступеньку лестницы. Старик ни за что не упустит такую возможность. Будет липко. Привлечет муравьев. И тут я вижу дыру у него во лбу. Она маленькая. Наверное, 9 мм. Ее трудно разглядеть. Но она там есть, и мистер Джонсон мертв. Скорее всего, его жена тоже мертва. А поскольку мы не слышали выстрела, значит, пуля была с глушителем. Определённо профи. Учитывая, как быстро они добрались до мистера Джонсона, стрелка, должно быть, отправили в тот момент, когда я назвал его имя. На фанате «Роялс» был микрофон. Эти ребята организованы и смертоносны, и мы скоро станем следующими. Я изо всех сил стараюсь скрыть свою ярость, придвигаюсь ближе к Коллинз и обнимаю ее за талию. Она напрягается, и я понимаю, что она вот-вот меня ударит, поэтому говорю быстро и серьезно: «Джонсон мертв». Она начинает смотреть, но я рычу: «Не смотри!» Заставляю себя успокоиться и говорю: «Обними меня. Положи голову мне на плечо». Она слушает, а я шепчу с фальшивой улыбкой. «Через десять секунд я затолкаю тебя в лес слева от нас. Беги изо всех сил, пока не скроешься из виду, потом резко поверни направо и беги к хижине Уотсона». Она прижимается ко мне. — Что ты собираешься делать? — Я сразу за тобой. Твоя машина под наблюдением. Нам нужно добраться до Бетти. Готова? Я чувствую, как ее тело напрягается под моей рукой. — Иди. Я толкаю ее влево, и к тому моменту, как она выезжает на обочину, она уже мчится на полной скорости. Я наступаю ей на пятки, быстро набирая скорость. Пули начинают лететь, не успеваю я сделать и пяти шагов.   9 Я хватаюсь за голову, и от вспышки боли меня чуть не сбивает с ног. Я уверен, что рука будет в крови, но этого не происходит. Не ранен, просто похмелье. Кофе и обезболивающее помогают, когда можно расслабиться и не торопиться, но не тогда, когда ты бежишь по лесу, а неизвестные пытаются прострелить тебе голову. Конечно, с ними боль легче игнорировать. Несмотря на раскаленную добела боль, пульсирующую в голове, я не хочу умирать. Я бегу изо всех сил, перепрыгивая через кусты, камни и поваленные деревья. Когда нет препятствий, через которые можно перепрыгнуть, я двигаюсь зигзагами, как лыжник в слаломе. Наверное, я выгляжу нелепо, но главное — не попасть под выстрел. Лучше всего сбивать их с толку непредсказуемыми движениями. Несмотря на всю эту хаотичность, я чертовски быстр. Но Коллинз — в этой женщине, наверное, есть что-то от борзой. Я не только не догоняю ее, но она еще и опережает меня. Когда я проезжаю мимо, пули пробивают дерево насквозь. Я инстинктивно пригибаюсь, но не сбавляю скорость и не оглядываюсь. Стоит замешкаться, и мне конец. А это значит, что о быстром побеге на «Бетти» не может быть и речи. Даже если бы грузовик завелся с первого раза, я бы не успел. Дверь со стороны водителя обращена к дороге, и, в отличие от того, что показывают в фильмах, пули легко пробивают двери машин. Более того, «Бетти» заводится не сразу. Эти парни могли спокойно подойти к грузовику, постучать по стеклу и врезать мне по морде. — Коллинз! — кричу я. — Некогда возиться с Бетти. Просто достань рюкзак из багажника и продолжай в том же духе. Она не кивает и никак не реагирует, но я уверен, что она меня услышала. Позади себя я слышу кашель. Пули вонзаются в землю у моих ног. В правом бедре вспыхивает боль, как от укуса пчелы. В меня попали, но я не падаю, так что все не так плохо. Но их меткость улучшается, и я слышу, как они стреляют с глушителем, а значит, они приближаются. Хижина появляется из густого леса. Коллинз сворачивает направо, направляясь к Бетти. Я вижу, как она пробирается сквозь деревья, набирает еще большую скорость — что кажется невозможным — и запрыгивает на платформу грузовика. Не останавливаясь, Коллинз перегибается, хватает рюкзак и выпрыгивает с другой стороны. В борту грузовика появляется ряд отверстий, каждое из которых сопровождается металлическим звуком. Извини, Бетти. Я продолжаю бежать, направляясь к окну спальни в хижине. Путь мне преграждает поленница, сложенная для печи. Я перепрыгиваю через поленницу, и пули впиваются в дерево, бесславно отскакивая в сторону. Но я не останавливаюсь, а, перекатившись, поднимаюсь на ноги и хватаю десятифунтовое бревно. Я швыряю его перед собой. За мгновение до того, как я врываюсь в комнату, окно в спальне разбивается вдребезги. Я влетаю в комнату, пока стекло еще падает. Я приземляюсь на пол, но инерция бросает меня на кровать. Я перекатываюсь через край, одной рукой хватаю толстое черное шерстяное одеяло, а другой — пистолет с тумбочки. Затем я выбегаю из спальни и несусь через гостиную. Задняя дверь заперта и забаррикадирована, чтобы медведь не вернулся. А входная дверь сделает меня легкой мишенью. Поэтому я дважды оборачиваю одеяло вокруг руки, поднимаю его над головой и выпрыгиваю в окно в противоположном конце гостиной. Я сворачиваюсь в клубок, и одеяло защищает меня от осколков стекла. Падая на одеяло, я чувствую укол в руку, но не обращаю на это внимания. Я вскакиваю на ноги и продолжаю бежать. Одеяло развевается за моей спиной, и на какое-то время меня становится легче заметить, но в то же время оно скрывает мое тело. Я почти ожидаю, что шквал пуль превратит одеяло в яркую страницу в руках ребенка-маньяка, но ничего не происходит. Дом закрывает их обзор, или, может быть, они не знают, что я вышла с другой стороны, хотя это кажется маловероятным, учитывая, сколько шума я наделала. Тем не менее в данный момент я не представляю для них цели, поэтому сворачиваю одеяло и наматываю его на правую руку. Я огибаю дерево и оказываюсь лицом к лицу с вооруженным человеком. Я пытаюсь остановиться, но из-за крутого склона и опавшей листвы мои ноги продолжают двигаться, в то время как верхняя часть тела пытается замереть. Я падаю на задницу, поднимая оружие, но ни один из пистолетов не стреляет. — Черт, — говорит Коллинз, опуская оружие. Я поднимаюсь на ноги. Нет времени на извинения. — Пойдем. Она останавливается и смотрит вверх по склону. — Я вижу троих. Я хватаю ее за руку и тяну назад. — Сейчас же! На спуске мы летим немного быстрее, но, когда лес становится гуще, нам приходится сбавить скорость, иначе мы рискуем упасть. Пули пока не летят, но любая задержка с нашей стороны может все изменить. Когда мы достигаем подножия холма, я поворачиваю направо. В этом нет особой логики, просто нет времени думать, куда лететь. Как оказалось, это был неверный выбор. Лес резко обрывается на месте старого оползня. Широкая дуга склона тянется на сто футов в обе стороны, и по краю растут редкие деревья. Мы останавливаемся на краю и смотрим вниз. Склон не такой уж крутой. Мы могли бы спуститься. Но на спуске мы будем легкой мишенью, а лес начинается только через несколько сотен футов. В лесу позади нас хрустит ветка. Не сговариваясь, мы с Коллинзом перепрыгиваем через край. Но мы не бежим. Мы пригибаемся. С выступа земли свисают корни, и мы цепляемся за них, чтобы не скатиться вниз. Я прикладываю пистолет к губам: «Тссс». Она кивает. Быстрые приближающиеся шаги замедляются по мере того, как человек подходит к краю. «Кажется, я видел, как они перелезли», — говорит мужчина. Второй мужчина, немного запыхавшись, говорит: «Я тоже». — Осторожно, — говорит третий голос, в котором я узнаю мужчину из Канзаса. — У копа было оружие. Грязь стекает через край, когда к нему подходит один из мужчин. «Я их не вижу». «Они точно не добрались до леса», — говорит Канзас. Я вижу, как в поле зрения появляется чей-то лоб. Еще дюйм, и он меня заметит. Сверху падает еще немного земли. Земля проседает. Должно быть, Коллинза осенило в тот же момент, что и меня, потому что мы оба хватаемся за корни, свисающие с проседающего выступа, и тянем. Земля проседает еще сильнее, и мужчина с криком падает вниз. Я не смотрю, как он приземляется. Вместо этого я вскакиваю и наставляю оружие на удивленное лицо Канзаса. А потом стираю его с лица земли. От второго, более громкого выстрела я вздрагиваю, но это хорошая новость. Второй преследователь отлетает в сторону с дырой в центре груди. Я собираюсь поздравить Коллинза, но чья-то рука хватает меня за плечо и разворачивает. Кулак размером с бетонный блок врезается мне в висок, и я падаю на землю. Я кувыркаюсь вниз по склону. По пути я ударяюсь о большие камни и чахлые кусты, но это меня не останавливает. Склон холма рад выбить из меня все дерьмо. Я останавливаюсь внизу и стону, подняв голову. Коллинз падает и останавливается в нескольких футах от меня. Она не двигается, но дышит. Я ищу наши пистолеты. Их нет. Хорошая новость в том, что преследующий нас человек тоже потерял оружие. Плохая новость в том, что он накачан как стероидный наркоман. И вдобавок ко всему он в ярости. Я кашляю, поднимаю с земли свою вязаную шапочку, отряхиваю ее и надеваю обратно на голову с таким видом, будто мне все нипочем. Конечно, это притворство. Этот живой товарный поезд выглядит так, будто может оторвать мне голову. Я просто не хочу, чтобы он думал, будто я собираюсь с ним драться. Я делаю вид, что спотыкаюсь, и медленно отхожу от него. Я прикладываю руку к плечу, как будто мне больно, и с удивлением обнаруживаю, что она теплая от крови. Он приближается, и я понимаю, что мне легко удается притворяться, потому что это вовсе не притворство. Меня ранили, порезали и избили. Черт. Когда он замахивается для удара, я стряхиваю с себя усталость и делаю шаг вперед, нанося сильный удар ногой в пах. Удар приходится не на мягкую плоть между ног. Я смотрю вниз и вижу, что он схватил меня за ногу. Он поймал мой удар. Он поднимает другую руку, и я вижу, как его взгляд устремляется к моему колену. Он собирается сломать мне чертову ногу. Ничего не остается, кроме как повторить прием, который я однажды видела в фильме про кунг-фу. Я подпрыгиваю и бью его другой ногой в голову. Удар не попадает в цель, но я вырываюсь из его хватки. Я быстро поднимаюсь на ноги, но он набрасывается на меня, нанося удары кулаками. Я изо всех сил пытаюсь блокировать удары, но он попадает мне в плечо, и рука немеет. Когда моя защита рушится, он делает прямо противоположное тому, чего я ожидаю. Вместо того чтобы ударить меня по лицу, он подсекает меня, и я падаю на спину. При падении я ударяюсь о торчащий из земли корень, который впивается мне в ребра и выбивает воздух из легких. Этот парень крупный, быстрый и умеет драться. Даже в лучшей форме я вряд ли смог бы его одолеть, а сейчас я далек от своей лучшей формы, так что это просто глупо. Но я не один. Шикт. Я узнаю этот звук за мгновение до того, как его узнает здоровяк, и ухмыляюсь. Коллинз наносит удар до того, как мужчина успевает обернуться, с силой ударяя телескопической стальной дубинкой по его левой руке. У большинства людей от такого удара рука была бы сломана, но у этого парня кости защищены мышцами. Но это не значит, что ему не больно. — А-а-а! — кричит мужчина, разворачиваясь и нанося удар, от которого упала бы лошадь. Коллинз уклоняется от удара, отклоняясь в сторону — так поступает уверенный в себе боец. Я помню мозоли на ее костяшках пальцев и вижу отвращение в ее глазах. Что бы ни случилось в прошлом Коллинз, из-за чего ей пришлось так усердно заниматься рукопашным боем, что ее пальцы говорят сами за себя, — это всплывает на поверхность. И тогда она дает волю чувствам. Коллинз наносит два удара, целясь в одно и то же место на руке мужчины, а затем чуть выше, в ключицу, которая с хрустом ломается. Мужчина взвывает, но наносит ответный удар. Коллинз отклоняется назад, смягчая удар, но он все равно приходится ей на плечо. Она уклоняется от удара, разворачиваясь. Но мужчина продолжает наступать и снова замахивается. Используя инерцию разворота, Коллинз разворачивает дубинку и бьет мужчину по запястью. От силы обоих ударов предплечье мужчины разлетается на куски, но при этом дубинка вылетает из рук Коллинза. Она далеко не безоружна. Пока мужчина, пошатываясь, отступает, она достает из-за пояса баллончик с перцовым аэрозолем и брызгает ему в глаза. Затем она набрасывается на него, нанося удары кулаками, локтями и коленями по всему его телу. Он лежит на канатах, но этот мужчина крепкий орешек. Несмотря на все травмы, он наносит сильный и быстрый удар ногой, попадая Коллинз в висок. Она падает без сил. Мужчина, спотыкаясь, подходит к лежащей на земле женщине. Удержавшись на ногах, он поднимает ногу. Один хороший удар мог бы проломить ей череп. Но мужчина уже дважды совершил одну и ту же ошибку. Коллинз не одинок. Я со всей силы бью металлической дубинкой мужчину по затылку. Он складывается пополам, позвоночник хрустит, контроль потерян. Он падает рядом с Коллинз, которая приходит в себя, отползает в сторону и встает на ноги, готовая к бою. Увидев лежащего на земле мужчину, она дает волю боли. Она держится за голову и морщится. Мне хочется обнять ее. Посмотреть на нее. Сказать, что с ней все будет в порядке. Но я не могу. Времени нет. Эти трое явно действовали не в одиночку. Будут и другие, и к их приходу мы должны быть далеко отсюда. Я оглядываюсь на склон и вижу у подножия свой рюкзак. «Возьми рюкзак. Я попробую найти оружие». Она ворчит в знак согласия, и мы разделяемся. Мне требуется минута, чтобы взобраться на склон, но, оказавшись наверху, я быстро нахожу наше оружие, а у здоровяка — пистолет M9 «Беретта» с глушителем, любимое оружие армии США. Если эти ребята из спецназа, то, скорее всего, они рейнджеры. На самом деле это не значит, что этот человек — рейнджер, ведь он никак не мог стать «роидом» на службе, но, возможно, раньше он работал на армию. В лесу раздаются отдаленные голоса. Они ищут нас. Я ковыляю вниз по склону, чувствуя себя стариком, и останавливаюсь у тела здоровяка. «При нем не было документов, — говорит Коллинз. — Татуировок тоже не нашли». Я протягиваю ей руку. — Айфон. Она достает его, прикладывает к экрану и протягивает мне. — По-прежнему не работает. — Телефон не нужен, — говорю я, открывая приложение для фотографий. Я быстро фотографирую лежащее на земле тело мужчины, а затем крупным планом его лицо. Голоса становятся громче, они доносятся с вершины холма. Они заметили тела. — Пора идти.   10 Десять часов спустя Глаза доктора Кендры Эллиот за толстыми очками казались маленькими, несмотря на то, что были широко раскрыты. Налитые кровью глаза щипало, потому что она не моргала, пока могла. Она не хотела упускать ни секунды. Тема — Майго — была исключительной. Эллиот провела в лаборатории последние десять часов, просто наблюдая. Она выходила всего дважды, и оба раза — в туалет. Она ничего не ела. Ничего не пила. Не спала. И никогда еще не чувствовала себя лучше. Темпы роста, похоже, подчинялись некоему закону Мура, согласно которому мощность и скорость компьютеров удваиваются каждые два года. Вот только рост Майго удваивался не каждые два года, а каждые два часа. Девочка превзошла все расчеты Эллиот, и предсказать дальнейшее развитие событий стало невозможно. Судя по мышечному тонусу (который был на уровне олимпийской чемпионки), росту, весу и развитию более женственных черт, Эллиот дала девочке лет восемнадцать. И она была женственной. По большей части. У нее была пышная грудь. Широкие бедра. Облако черных волос окутывало лицо Майго, скрывая гладкую челюсть, пухлые губы и глаза с длинными ресницами. Эллиот почувствовала укол ревности, смешанный с отвращением. Еще неделю назад Майго была настоящей девочкой, но не дожила до того момента, когда проявились бы все эти черты. Мысль о том, что ее, возможно, убил отец, наполнила Эллиот гневом, порожденным ее собственным прошлым. Эллиот покачала головой. Жизнь, которую могла бы прожить эта девочка... Зависть снова закралась в ее мысли, но потом она напомнила себе, что та девушка, настоящая Майго, мертва и похоронена. Идеальная красавица никогда не появилась бы в мире за пределами этой лаборатории, а через день эта Майго была бы уже мертва. Снова. — Боже мой, — сказал генерал Гордон. — Вы только посмотрите на нее. Эллиот вскрикнула и резко обернулась. Гордон стоял прямо за ней. — Я… я не слышала, как ты вошла. — Ты был слишком занят, пялясь на нее, — сказал он, указывая на Майго. Эллиот покраснела, хотя обвинение было не совсем справедливым. «Восхищалась» — более точное слово, но она не стала поправлять мужчину. — Не то чтобы я мог тебя винить, — сказал он, обходя сферическую капсулу и рассматривая Майго со всех сторон. Изогнутое стекло искажало изображение, как аквариум, увеличивая ту часть ее тела, которая находилась прямо перед зрителем. — Может, я попрошу тебя сделать мне еще одну, когда… — Он остановился. — Что это? Эллиот встала, обошла матку и остановилась рядом с генералом. Он указывал на ямочку в том месте, где спина девушки соединяется с ягодицами. Эллиот снова подавила в себе нарастающую ревность и спросила: «Ты позвал меня, чтобы полюбоваться ею?» — Основание позвоночника, — сказал Гордон. — Прямо над ее задницей. Эллиот наклонилась ближе, прищурившись. У основания позвоночника виднелась небольшая выпуклость. «Возможно, это копчиковая кость. У некоторых людей копчиковая кость больше обычного. Это ее единственный недостаток». «Я бы хотел рассмотреть поближе», — сказал он. — На самом деле ничего особенного… “Сейчас же”. Эллиот закатила глаза и с грохотом опустилась на стул. Она дважды коснулась сенсорного экрана и начала настраивать камеру. — Сколько времени ей понадобится? — спросил Гордон. Эллиот выпустил в матку одну подводную камеру. Это небольшое устройство размером с бейсбольный мяч представляло собой дистанционно управляемый подводный аппарат с функцией взятия проб и роботизированными манипуляторами. «По моим прикидкам, еще часа два». «Моя команда в полной боевой готовности», — сказал он. “Твоя команда?” — Хирурги. — Он обошел матку, не сводя глаз с Майго. — Они в медлаборатории, ждут родов. С помощью сенсорного экрана Эллиот вручную направил дистанционно управляемый аппарат к аномалии у основания позвоночника Майго. — Что доставить? — Девушка, — сказал он. — И я. На экране отображалось изображение с камеры дистанционно управляемого подводного аппарата, который опускался в матку. Изгибы загорелой плоти проплывали мимо, словно полированная стена какого-то глубоководного корабля. — Ты действительно собираешься это сделать? — Либо так, либо я сдохну в ближайшие полгода. В поле зрения появилась аномалия. Эллиот подвел дистанционно управляемый аппарат ближе, чтобы рассмотреть ее. — Так скоро? — Это была надежда, которую я услышал в твоем голосе? Эллиот испуганно посмотрел на него, боясь, что тот не шутит. Но тот улыбался, и это само по себе было пугающе. «Кардиомиопатия, — сказал он. — Слабое сердце. Мозг и так едва получает достаточно кислорода. Не могу бегать. Не могу сильно злиться. Не могу трахаться. У меня украли все радости жизни. Ты вернешь их мне». Эллиот поежилась, гадая, не намекает ли он на ее предыдущее предложение. В тот момент оно казалось хорошей идеей, но она была почти уверена, что пожалеет об этом в ближайшие недели, если генерал выживет после операции. — Ну вот, — сказала она, сосредоточившись на изображении на сенсорном экране. Бугорок появился в поле зрения. Он был ничем не примечателен. Шишка. — Возможно, это избыточный костный нарост. Возможно, опухоль. Побочный эффект быстрого роста. Я до сих пор не знаю, что было в том образце ДНК, который вы мне дали. Трудно сказать, но, думаю, все будет в порядке, если в ближайшие несколько часов мы не увидим других странных наростов. И тут ей в голову пришла идея. «Может, это рудиментарный хвост». Гордон сохранял спокойствие, как будто эта мысль его совсем не беспокоила. — Хвост? — Это редкое явление, с 1800-х годов зарегистрировано всего 23 случая, но мы вмешиваемся в законы природы. У всех нас в утробе, в эмбриональном состоянии, есть хвост, но после первых 35 дней он обычно срастается с остальным телом. Это спящая черта, отбракованная эволюцией, которая обычно сводится к нормальному копчику. К вашей копчиковой кости. — Эллиот поднес камеру чуть ближе. Казалось, что слабый свет телеуправляемого необитаемого подводного аппарата отражается от поверхности кожи девушки. «Но это не проблема. Представьте, что это зубы мудрости. Они больше не нужны людям, поэтому мы иногда их удаляем. Это косметическая процедура. Не функциональная. Это... ага». — Что? — спросил Гордон, наклонившись к сенсорному экрану. «Кожа над бугорком, — сказала она. — Смотрите». Эллиот поворачивала фонарь дистанционно управляемого аппарата из стороны в сторону. Кожа вокруг бугорка светилась, а кожа, покрывающая аберрацию, мерцала. — Кожа отражает свет? — спросил Гордон. Эллиот не ответила. Вместо этого она начала управлять аппаратом, подлетая еще ближе. На экране было видно, как щупальце с острым наконечником тянется к наросту. — Что ты делаешь? — Делаю биопсию, — ответил Эллиот. Камера приблизилась, изображение стало размытым, а затем снова сфокусировалось. «Похоже на мурашки», — сказал генерал. Эллиот подвел иглу ближе к коже. «Я бы сказал, чешуйки». — Слишком комковатый, — сказал Гордон. Игла вонзилась в кожу и остановилась. — Какого черта? — спросил Эллиот. — Игла не могла проткнуть кожу. Она должна была пройти насквозь. — Это проблема? — спросил Гордон. Эллиот не обратила внимания на генерала, сосредоточившись на поставленной задаче. Она включила ROV на задний ход, отступила на шаг, а затем снова двинулась вперед, словно рыцарь с копьем. Игла вонзилась в кожу. Майго резко вздрогнул. От неожиданного движения внутри резервуара Эллиот подпрыгнула так, что чуть не упала со стула. Придя в себя, она увидела, что Гордон стоит в нескольких футах от нее, одной рукой держится за грудь, а другой теребит пузырек с таблетками. Но его взгляд был прикован к резервуару. «У нее нет мозга, — сказал Гордон. — Только то, что нужно для поддержания базовых функций». — Да, — ответил Эллиот. Все их подопытные были устроены таким образом. Это помогало обойти моральную дилемму, связанную с тем, что тела, которые они выращивали, были настоящими людьми. Без мозга. Без души. — Она ничего не должна чувствовать. Гордон открыл пузырек с таблетками, вытряхнул два синих овальных драже на ладонь и проглотил их. — Тогда что это, черт возьми, было? Эллиот поднялась с пола и вернулась в кресло. Она снова посмотрела на экран и нахмурилась. Опухоль зашевелилась. Рудиментарные хвосты у людей не выполняли никаких функций. Для их управления не существовало мышц. Они просто висели. Бесполезная плоть. Это было не рудиментарное явление. Это было настоящее. У Майго был хвост. — Внимательно следите за ее состоянием, — сказал Гордон. Он снова выглядел собранным и решительным. — Если вы заметите какие-либо изменения на коже или в других частях тела, мы немедленно приступим к процедуре. В противном случае подготовьте ее к переводу в медицинский блок через два часа. — Не уверен, что это хорошая идея, — сказал Эллиот. — Мы не знаем, какие изменения происходят в ее организме. — Вот почему мы собираемся вскрыть ее и осмотреть, прежде чем придет моя очередь. Эллиот нахмурилась. Это была глупая идея. И хотя она не испытывала особых чувств по поводу того, жив Гордон или нет, она хотела, чтобы он выжил, просто потому что Эндо нанесет ей визит вскоре после того, как генерал окончательно закроет глаза. Эндо вполне мог ликвидировать всех, кто был на месте. Словно по сигналу, из рации, прикрепленной к поясу генерала, раздался голос Эндо. «Лонгхорн, это Хаунд, ответьте». После этих слов раздалось чириканье, означающее, что Эндо закончил говорить. Гордон поднес рацию ко рту и сказал: «Я тебя слышу, Хаунд. Доложи обстановку». «Шериф Коллинз и ее сообщник еще не найдены». Гордон что-то проворчал себе под нос, прежде чем ответить. «А почему бы и нет? Ты этим занимаешься целый день». «Они оказались... изобретательными, — сказал Эндо. — Неуловимыми». Снова ворчание. Эллиот видел, что генерал изо всех сил старается не выходить из себя. «Мы выставили периметр, — продолжил Эндо. — Дороги патрулируются. И если они продолжат двигаться в том же направлении, им придется преодолеть семьдесят пять миль по пересеченной местности, прежде чем они доберутся до цивилизации». Гордон покрутил шеей и сказал: «Гончая, ты мне нужна здесь». — Но мы уже близко. — Пусть твои люди продолжают. Патрулируют дороги. Прочесывают леса. Но ты мне нужен здесь. Сейчас же. — Лонгхорн, сэр, — сказал Эндо, — уже... пора? — Да, Хаунд. — Гордон посмотрел на часы. — 18:00. — Я вернусь через тридцать минут, — быстро сказал Эндо. — Конец связи. Гордон опустил рацию и посмотрел на Эллиота. «Ты понял? 1800 часов». Он направился к двери, но остановился. «Кендра, молодец, что выжила. Это твоя лучшая работа». Он решительно зашагал прочь. Эллиот не сомневалась, что, если сердце окажется совместимым, генерал поправится. Но ее не покидало ощущение, что его комплимент, необычайно искренний, на самом деле был прощанием. Живи или умри, прощай. Она отбросила эти мысли. Амбиции Гордона превышали его желание жить. Кроме того, когда он пересадит сердце Майго в свою грудь, ей больше нечего будет бояться генерала Лэнса Гордона. Это гарантировал встроенный в орган ДНК-выключатель. — Живи или умри, — сказала она и ухмыльнулась. — Прощай.   11 Игра в кошки-мышки продолжалась большую часть дня. Поначалу мы с Коллинзом были на волосок от гибели, доводя свои измученные тела до предела, а потом и до предела возможностей. В конце концов мы решили вернуться в лагерь. Они просто не ожидали такого маневра и прошли мимо оставленного нами следа. Опытный следопыт вроде моего друга Марка Хокинса заметил бы его, но этих ребят готовили к боевым действиям, а не к поисково-спасательным операциям... или поисково-уничтожительным, в зависимости от ситуации. Они знают, что Коллинз — шериф, но обо мне им известно только то, что я работаю в Службе охраны рыбных ресурсов и диких животных США. У них нет оснований полагать, что мы сделаем что-то большее, чем просто сбежим. Нас сильно превосходят числом и вооружением. Мы понятия не имеем, что происходит на самом деле. И да, нам, наверное, стоит попытаться найти способ позвать на помощь. Но вот в чем дело. Они убили мистера и миссис Джонсон. Они пытались убить Коллинза и меня. И, черт возьми, они застрелили Бетти. Я не уйду, пока не получу ответы на некоторые вопросы, отчасти потому, что мне очень хочется пустить пулю в того, кто убил Джонсонов. Я уверен, что это был снайпер, а не те громилы, которые гнались за нами в лесу. Мы всего в нескольких милях от базы, где лес густой и изобилует скальными выходами, пещерами и пересекающимися ручьями. Я прислоняюсь к дереву, тяжело дыша, и хромаю, как жалкий попрошайка на Манхэттене. — Кажется, мы на месте. Коллинз останавливается рядом со мной и бросает мой рюкзак на землю. Она наклоняется, упираясь руками в колени. С каждым вздохом ее грудь прижимается к форме. Я на мгновение забываю о боли и усталости. Ее голос возвращает меня к реальности. — Ты уверена? — Через два часа стемнеет. — Я показываю шерстяное одеяло, которое таскала с собой весь день. — В темноте нас будет не найти. — А я-то думал, ты пытаешься спасти своё одеяло. — Ха-ха, — говорю я, и, честно говоря, мне весело, что само по себе нелепо. Либо мне просто скучно, что вполне возможно, либо мне нравится атмосфера в «Хорошем шерифе», что тоже возможно. Скорее всего, и то и другое. Я перегибаюсь через край неглубокого оврага, из-за которого я и остановился. Он небольшой, всего три метра в глубину и, может быть, два в ширину. С одной стороны он плавно переходит в ровную поверхность, а с другой заканчивается земляным выступом. На самом деле это что-то вроде неглубокой пещеры, может быть, метра в полтора. — Идеально. Здесь мы можем отдохнуть. Выйдем на рассвете. Если они будут искать нас всю ночь, то к утру выбьются из сил. А если нет, то мы можем заглянуть за забор, пока они не встали. Коллинз выглядывает из-за края. Ей это не нравится. — Если они нас там увидят, нам конец. — Они нас не увидят. — Точно, твоё одеяло. — И буря, — говорю я. Коллинз смотрит на ярко-голубое небо над нами. — Послушай, — говорю я. Она так и делает. Деревья гнутся на ветру, скрипят и шелестят. Ветер слабый, но несколько часов назад его не было совсем. — А теперь понюхай воздух. Сделай глубокий вдох. Я делаю глубокий вдох через нос вместе с ней. Сосна. Земля. Гниль. А затем смесь воды и озона. Шторм. Судя по выражению ее лица, она ничего не чувствует. — Поверь мне, — говорю я. — Оно грядет. — Ладно, мистер Природа, — говорит Коллинз, — но мы не сможем толком отдохнуть, если промокнем. Может, нам стоит... «Маловеры», — говорю я. Она скептически поднимает бровь. — Помоги мне принести палки. Об остальном я позабочусь сам. Она так и делает, и через двадцать минут мы заканчиваем. Первые капли дождя щекочут мою открытую кожу, и я бросаю последнюю горсть сухих листьев в небольшой овраг. Воздух пропитан влагой, я весь взмок от пота. Мне бы очень хотелось искупаться или принять душ, но я бы предпочел, чтобы меня не подстрелили. Мы и так слишком долго пробыли на открытом воздухе. Я отступаю на шаг и осматриваю нашу работу. «Даже не видно», — говорит Коллинз. Большое шерстяное одеяло прибивают к земле над самой высокой точкой оврага. Затем его опускают под углом в сорок пять градусов, поддерживая несколькими длинными ветками, которые также придают ему естественную форму. Вся конструкция покрыта слоями листьев, которые маскируют укрытие и защищают его от воды. — Может, перенесу тебя через порог на руках? — спрашиваю я с ухмылкой. Она смеется надо мной. По-настоящему смеется. «Ты не похож на того, кто смог бы меня поднять, если бы я согласилась». Она спускается вниз по склону. Я сдерживаюсь, чтобы не напомнить ей, что на самом деле она не отказывалась. Затем я беру рюкзак и иду за ней в долину. У основания нашей конструкции свисает шерстяное одеяло. Оно всего в 30 сантиметров высотой, и по краям торчат ветки и обломки. Единственный способ попасть внутрь — пролезть под ним, что Коллинз и делает. Я в последний раз смотрю на небо. Облака над головой темно-серые, но вдалеке они кажутся черными. По лесу разносится раскат грома. Уснуть будет непросто, даже если у вас есть укрытие. По крайней мере, думаю, мне будет с кем поговорить. Я наклоняюсь, просовываю рюкзак в проем и следую за ним. Коллинз сидит у задней стены, где потолок земляной, а не из листьев. Ее голова склонилась набок. Глаза закрыты. Спит. — Потрясающе, — говорю я и сажусь рядом с ней. В укрытии темно и тепло. Я тоже чуть не засыпаю, но боль в руке и ногах не дает мне расслабиться. Я подтаскиваю к себе рюкзак, открываю самый большой карман и достаю большое зеленое пончо. Накрываю им Коллинза, как одеялом, на случай, если вода все-таки попадет внутрь. Затем достаю аптечку. Да, помимо компаса, карты местности, фонарика, рулетки, бечевки для создания поисковой сетки, пакетов для сбора образцов и даже лупы, у меня с собой аптечка. Я бы хотел сказать, что все это для вида, чтобы люди думали, будто я действительно расследую дело о чупакабре, но на самом деле я люблю быть во всеоружии... на случай, если легко пугливый сенатор, который добавил в законопроект Министерства внутренней безопасности пункт о «чупакабре», не был таким уж сумасшедшим. Я включаю светодиодный фонарик и осматриваю раны на руке и ноге. Та, что на руке, болит сильнее. Это прокол, не очень большой, но боль исходит от мышцы под ним. К счастью, кровотечение остановилось, но рука еще какое-то время будет болеть. Я промываю рану спиртом, стиснув зубы от боли, затем наношу крем с антибиотиком и накладываю повязку, достаточно плотную, чтобы впитать кровь, которая может пойти снова. Теперь нога. Крови много, так что сначала нужно обработать рану, но я понимаю, что все не так плохо, когда спирт почти не вызывает у меня реакции. Пуля лишь задела кожу, оставив царапину длиной в дюйм. Нанеся еще немного мази с антибиотиком, я заклеиваю рану очень прочной на вид пластырной лентой. Будет гораздо больнее, когда я сниму эту дрянь. Я никогда не узнаю, как Майкл Фелпс избавляется от волос на теле. Да и не особо хочу знать. Мне бы не помешал лед в десятке разных мест, но остальным ранам придется подождать. День выдался тяжелый. Я устраиваюсь поудобнее и понимаю, что лучше всего мне будет, если я прислонюсь к Коллинз. Она, похоже, не против, так что я кладу голову ей на плечо и закрываю глаза. Перед тем как заснуть, я достаю пистолет из-за пояса, проверяю, включен ли предохранитель, и кладу оружие рядом с собой. Я мечтаю о громе. И о мести.   12 Мэйго лежала на спине. Эллиот сама подготовила быстро растущую женщину к извлечению из утробы. Это было грязное и неуклюжее занятие, но Гордон хотел, чтобы хирурги, которых вызвали по срочному вызову и которые ничего не знали о сути их исследования, не догадались об... особых чертах Мэйго. Хвост девочки вырос на метр. Кожа на ступнях и кончике хвоста потемнела и покрылась твердыми, почти черными наростами. Эллиот подумал, что, если бы девочка продолжала расти, эти наросты распространились бы по всему телу, что было бы досадно, учитывая ее красоту. Но больше всего Эллиота беспокоили ногти на ногах Майго. Сначала они были толстыми и грубыми, как кожа, но потом вытянулись и превратились в когти, похожие на полированный обсидиан. Рост Майго сейчас составлял почти 180 см, и, несмотря на худобу, она весила почти 90 кг. Несмотря на вес, Эллиот удалось уложить ее на каталку. Дав девушке еще успокоительного, она засунула длинный хвост под одну из ног Майго и зафиксировала его скотчем. Затем она накрыла обнаженную нижнюю часть тела несколькими белыми простынями. Все это было закреплено толстыми кожаными ремнями, чтобы девушка и простыня не могли пошевелиться. Эллиот связал ей лодыжки и запястья на всякий случай. Сначала врачи засомневались в необходимости этих мер, но Эллиот сказал, что это просто предосторожность, и показал им документы, подтверждающие, что у Майго умер мозг, и дающие разрешение на трансплантацию ее сердца Гордону. Эллиот в десятый раз за последний час вымыла руки. Она знала, что у Майго нет заразных болезней, но мысль о том, что девочка лишь наполовину человек, вызывала у нее отвращение. Она натянула пару синих резиновых перчаток, поправила защитную маску и повернулась к врачам. Их было шестеро: два хирурга, перфузиолог, анестезиолог и две медсестры. Она не знала их имен, да и не хотела знать, и, скорее всего, больше никогда их не увидит. Ее задача заключалась в том, чтобы наблюдать за ходом операции и следить за тем, чтобы Майго не терял сознание. Гордон лежал на операционном столе, готовясь к операции. Врачи хотели ввести его в состояние медикаментозного сна, чтобы трансплантация прошла быстрее, но Гордон потребовал показать ему сердце, которое собирались пересадить ему в грудную клетку. Эллиот знала, что Гордон на самом деле хотел посмотреть, не превратится ли сердце в бесформенную массу. Если бы ей не удалось вырастить жизнеспособное сердце, операция была бы отложена. Эндо тоже был здесь. Он стоял в углу комнаты, скрестив руки на груди. Он наблюдал, как хирурги обрабатывают грудь Майго, смазывая ее коричневым йодом. Его присутствие беспокоило ее гораздо сильнее, чем присутствие Майго, потому что она знала, что это значит. Эндо был здесь на случай, если операция пойдет не по плану и Гордон умрет. Если это случится, она сомневалась, что кто-то, включая ее саму, выйдет из комнаты живым. «Делаю надрез», — объявил один из хирургов. Он быстро провел скальпелем по коже. Эллиот подумал, что мужчина немного небрежен, но решил, что это просто потому, что он знал, что после этого Майго не нужно будет зашивать. Он сделал еще два надреза, сложив их в форме заглавной буквы «I» на ее груди. Когда мужчина засунул пальцы под кожу Майго и начал приподнимать ее, Эллиот отвернулся. Они обращались с девушкой как со свиньей на бойне. Несмотря на то, что Майго вызывала у Эллиота неприятные чувства, она все же была ее создательницей. Она поморщилась от влажного звука рассекаемой плоти. Когда за этим последовал звук ножниц, она едва не подавилась. «Зажмите здесь», — сказал один из хирургов. Эллиот подняла голову. Ей почти ничего не было видно из-за троих врачей и подноса с хирургическими инструментами, но сквозь просвет она разглядела белые ребра Майго. Воздух наполнился резким свистом. Она увидела циркулярную пилу как раз перед тем, как ее приставили к грудине Майго. По мере того как пила прогрызала кость, звук становился все более скрежещущим, как будто кто-то царапал ногтями по грифельной доске. Эллиот уже собиралась встать и уйти, когда пилу убрали и выключили. «Разрезаю ребра, — сказал один из хирургов. — Как там основные органы?» «Повышенный пульс и артериальное давление», — сказала анестезиолог, глядя на безмолвный кардиомонитор. Она повернулась к дисплею ЭЭГ, на котором отображалась активность мозга Майго, но она была очень низкой, поскольку у Майго не было настоящего мозга. «Активность мозга не изменилась». «Хорошо», — сказал хирург, прежде чем ввести в разрез на грудине инструмент для разделения ребер. Он повернул рукоятку, быстро раздвинув гибкие ребра и обнажив легкие и сердце. Эллиот встала и подошла ближе. Сцена была ужасной, но настал момент истины. Ей нужно было увидеть все своими глазами. Гордон тоже наклонился вперед, желая узнать, выживет он или нет. «Дефляция легких», — сказал хирург и довольно бесцеремонно проткнул каждое легкое скальпелем. Из проколов с шипением вышел воздух, и легкие опали, обнажив сердце. Эллиот затаила дыхание. Хирург грубо ощупал сердце размером с кулак. Затем, словно держа на руках новорожденного младенца, он заявил: «Похоже, сердце здоровое». Он повернулся к Гордону. «Поздравляю, сэр». Гордон ничего не ответил. Вместо этого он посмотрел на Эллиот и улыбнулся. Искренней улыбкой. Это было так странно слышать от сурового генерала, но она сделала для него очень многое. Если хирурги справятся — а она была уверена, что справятся, — то в ближайшие несколько часов в груди Гордона будет биться новое, полностью совместимое сердце. Она улыбнулась в ответ, думая: «Не за что». Анестезиолог уложила Гордона на операционный стол и направила яркий свет на его грудь. «Просто лежи и расслабься, — сказала она, проверяя капельницу, уже установленную в его руке. — Пора вздремнуть». Она сняла резиновую пробку с заранее подготовленного шприца и ввела успокоительное в капельницу. Морщины на лбу Гордона разгладились, когда он расслабился. Он лениво повернул голову в сторону Эндо. — С ней все в порядке. Он что, про Майго говорит? Или это наркотики уже затуманили его разум? Но Эндо кивнул, словно понимая, что это значит. Анестезиолог надел маску на нос и рот генерала. «Считай до десяти». Он успел досчитать до четырех, прежде чем потерял сознание. «Все готово, можно начинать», — сказал анестезиолог. Пока медсестра начала брить грудь Гордона, один из хирургов достал из грудной клетки Мейго только что извлеченное сердце. Этот орган должен был бы заворожить Эллиот, но она не могла на него смотреть. Вместо этого она уставилась на неподвижное тело Мейго. Она мертва. Глубокое чувство печали смущало Эллиот. Иногда исследователи привязывались к своим подопытным. Переживали за них. Втайне желали, чтобы они выжили. Но Майго прожила так недолго. С другой стороны, за это время она стала взрослой и невероятно красивой женщиной. А теперь она лежала перед ними в виде окровавленного, разорванного трупа. Не обращая внимания на врачей, готовившихся к настоящей операции, Эллиот подошла к Майго и посмотрела на нее. Она вздрогнула при виде раздвинутых ребер девочки и открытой полости между ними, где раньше были сердце и легкие. Эллиот медленно покачала головой. Действуя на автопилоте, она отсоединила реберный сепаратор и положила его на медицинский поднос. Ребра сошлись под неровным углом. И тут Эллиот заметила, что несколько ребер сломаны. Хирург был излишне груб. Внезапный приступ гнева прояснил ситуацию. Она отождествляла себя с Майго, которая еще недавно была просто девочкой и пережила жестокое обращение. Эллиот хотела злиться на Гордона и врачей, но на самом деле виновата была она сама. Она создала Майго, чтобы спасти свою жизнь. Ты должна была умереть, — подумала она. — Прости. Со слезами на глазах она вернула кожу на место. Она собрала все воедино, не сводя глаз с лица Майго. Рука на ее плече заставила ее вздрогнуть. Она обернулась. Эндо. Ее пульс участился, но она не увидела в его глазах угрозы. «Она была прекрасна», — сказал он. Что это было? Эндо никогда с ней не разговаривал. Ни разу. Он повернулся к Эллиоту. «Мы с тобой на одной волне». Выровненный? И тут она поняла. Когда Гордон сказал: «С ней все в порядке», он имел в виду ее! — Вам двоим здесь сейчас точно не нужно, — сказал один из хирургов в маске. — На самом деле было бы здорово, если бы вы убрали тело. Эндо накрыл тело Майго простыней, закрыв ей туловище и голову. Он снова повернулся к Эллиот. — Можешь забрать ее. Я останусь здесь. То, как он произнес последние три слова, всколыхнуло старые страхи. В его тоне звучала угроза, но она была направлена не на нее. Это врачи, поняла она. Со мной все в порядке, но врачи... Она решила, что случившееся с врачами не имеет значения. Эллиот вздохнул и улыбнулся. — Спасибо, Эндо. Он кивнул и отошел к двери, чтобы открыть ее для нее. Она разблокировала колеса каталки и развернула ее в сторону двери. Когда она проходила мимо Эндо, он остановил ее, положив руку ей на плечо. — Спасибо, доктор Эллиот. Генерал — хороший друг. Для нас обоих. Не успела она ответить, как он вернулся в комнату и закрыл дверь. Превращение Эндо из молчаливого убийцы в доброго союзника казалось странным, но она не собиралась обсуждать это с ним. Она покатила каталку по длинному белому коридору, спустилась на лифте на два этажа ниже, в подвал, а затем направилась в морг, где позже проведет вскрытие, чтобы узнать как можно больше об измененной физиологии Майго. Она не была уверена, что сможет понять, как именно чужеродная ДНК повлияла на Майго, но если она теперь в фаворе у генерала, он вполне может ей рассказать. Она остановила каталку рядом с большим холодильным агрегатом, где тело будет храниться до возвращения остальных сотрудников BioLance. Но кто знал, сколько времени это займет? Эллиот решила, что ей не терпится узнать больше. Хотя у нее не было квалификации для проведения патологоанатомического исследования, у нее было еще пять эмбрионов Майго, готовых к работе. К тому времени, когда Гордон проснется, она сможет исследовать еще одного подростка и живого человека. Чувствуя прилив сил, она быстро затащила труп в холодильную камеру. Когда каталка проезжала через открытую дверь, простыня, покрывавшая тело Майго, зацепилась за замок и соскользнула, обнажив тело. С раздраженным стоном Эллиот повернулась к падающей простыне. Она успела мельком увидеть тело Майго, но этого было достаточно. С криком она отпрыгнула назад и врезалась в стену с охлажденными продуктами. Бутылка, наполненная какой-то гадостью с ужасным запахом, упала на пол и разбилась. Но Эллиот едва обратила на это внимание. Ее взгляд был прикован к груди Майго. I-образная рана покрылась темной коркой, напоминающей кожу на ступнях и хвосте девочки. — Что за черт? — прошептала она и наклонилась, чтобы рассмотреть получше. Она коснулась твердого нароста пальцем, но вспомнила, что на ней перчатки. Она встала и сняла их одну за другой. Положила их на полку, с которой упала бутылка, и вернулась к телу. За долю секунды, которая потребовалась, чтобы снять перчатки, все изменилось. Глаза Майго были открыты. Мышцы Эллиот напряглись от страха, в горле зародился крик, но так и не вырвался наружу. Последнее, что увидела доктор Кендра Эллиот, — это хвост Майго длиной в два метра, показавшийся из-под простыни.   13 Я резко сажусь, хватаясь за грудь и растерянно оглядываясь по сторонам. Странный запах земли и светящийся потолок превращают переход от сна к реальности в сюрреалистичное переживание, потому что сон казался более настоящим, чем то, что я вижу сейчас. Когда я наконец вижу встревоженное лицо Коллинза, то вспоминаю, где нахожусь. — Ты в порядке, шеф? — спрашивает Коллинз. Я стону и прислоняюсь к земляной стене позади себя. «Нет ничего хуже, чем проснуться после сна, в котором тебя съедает медведь, и оказаться внутри гигантского светящегося желудка». Я смотрю на свое наспех сооруженное укрытие. Оно пережило ночь и бурю, сохранив нас в тепле и сухости. В лучах утреннего солнца шерстяное одеяло переливается. Я причмокиваю и откашливаюсь. Ненавижу утро. В нем так мало хорошего, но сегодня оно хуже обычного. Обычно утреннего дыхания достаточно, чтобы испортить мне настроение, но сегодня из-за всех этих болей и ломоты пробуждение кажется таким отвратительным, что оценить его мог бы только сам дьявол. — Вот, — говорит Коллинз и бросает мне бутылку с водой. Бутылка ударяется о мою грудь и падает на землю рядом со мной. Я опускаю голову и смотрю на нее, едва осознавая, что только что произошло. — Отличный улов, — говорит Коллинз, качая головой. Я медленно тянусь за бутылкой, откручиваю крышку и делаю глоток. Потом еще один. И еще. К тому времени, как бутылка наполовину опустела, я немного прихожу в себя. Я вздрагиваю, когда что-то ударяется о мою грудь и падает на колени. Овсяный пирог со сливками из моего рюкзака. Коллинз слегка посмеивается. «Кошачьи рефлексы». У меня нет остроумного ответа, поэтому я разворачиваю упаковку с гидрогенизированным кукурузным сиропом и запихиваю его в рот. Прожевав, я бормочу «спасибо» и запиваю завтрак остатками воды. «Вот вам и нормирование», — говорит Коллинз. — Я не собираюсь здесь задерживаться. — Вытерев рот тыльной стороной ладони, я вижу, что Коллинз тоже не собирается сидеть на месте. Как раз наоборот. Она устроилась поудобнее и рылась в моем рюкзаке. Моя одежда аккуратно сложена рядом с ней, вместе с полупустой бутылкой воды и оберткой от шоколадки Chocodile. Моя карта расстелена на пончо, которое я подарил ей вчера вечером. Она обвела красным две области. Я со стоном отрываюсь от стены и опускаюсь на колени рядом с ней. Она постукивает ручкой по большему из двух кругов. «Вот здесь они находятся. Здесь видна дорога, которая заканчивается сразу за домом Джонсонов. Земля просто пустая. Здесь нет ни площадки Nike, ни других дорог, ведущих в этот район». Я смотрю на карту и киваю. Коллинз указывает на второй красный кружок. «Думаю, мы вот здесь, плюс-минус полмили в любую сторону». Она отмеряет расстояние ручкой и сравнивает его с масштабом на карте. «Около трех километров. Если вы готовы, мы доберемся туда меньше чем за полчаса». Я слегка потягиваюсь, проверяя, как себя чувствует тело. Все тело болит, но серьезных травм нет. После хорошей растяжки я смогу идти. — Ничего страшного. Который час? — Около пяти тридцати утра, — отвечает она. Я качаю головой. «Два дня подряд. Ты меня доконаешь». — Да ладно тебе, ты спал как младенец, — говорит она. — Только храпел как чудовище. — Заткнись, — говорю я, встаю и начинаю разминаться. — Громче грома, — говорит она и начинает собирать мою одежду. — Не надо, — говорю я ей. — Мы возьмем карту и оружие. Двигайтесь быстро и тихо. Если понадобится, мы сможем вернуться, но мне все равно нужна была новая одежда. — Я заметила. — Она берет одну из моих любимых футболок и поворачивает ее так, чтобы я увидела большие дырки под мышками. — Вентиляция, — говорю я. Мне хочется надеть рубашку и взять ее с собой, но она ярко-оранжевая. Закончив разминку, я засовываю пистолет за пояс и иду к выходу. «У тебя грустный вид, — говорит она. — Ты и своей рубашке дал имя?» Я останавливаюсь и поднимаю голову. В воздухе витает странный запах. Я наклоняюсь к шерстяному одеялу и принюхиваюсь. — Что это? — спрашивает она. Я чувствую запах. «Дым». Я хватаюсь за брезентовую крышу и срываю ее. В яму начинает опускаться темно-серое облако. «Пойдем», — говорю я и выбегаю из небольшого ущелья, на всякий случай достав оружие. Я осматриваюсь, но ничего не вижу. Лес покрыт слоем сажи высотой по пояс. Коллинз подходит ко мне с широко раскрытыми глазами. «Откуда это? Это лесной пожар?» Я принюхиваюсь и кашляю. В воздухе много химикатов. Возможно, токсичных. Смесь запахов горящего пластика, резины, дерева и других современных строительных материалов. Это не лесной пожар. «Должно быть, они сокращают свои потери. Сжигают улики». — Черт возьми! — Коллинз кусает губы, явно злясь. Плохие парни ускользают прямо у нее из-под носа. И на моих часах. Вспомнив, что это могло бы стать моим билетом в мир паранормальных расследований, я возвращаюсь в яму, достаю карманный нож и отрезаю два длинных куска от все еще мокрого шерстяного одеяла. Один я бросаю Коллинзу, а другим закрываю нос и рот и туго завязываю. Влажная шерсть должна помочь очистить воздух, но пробежать две мили все равно будет непросто. Когда Коллинз плотно натягивает шерстяную маску, я говорю: «Пойдем» — и бегу в сторону фальшивого сайта Nike. Через двадцать минут я уже задыхаюсь и хриплю, как девяностолетний астматик. Я останавливаюсь, прислоняюсь к дереву и тру горящие глаза. Дым уже поднимается высоко над деревьями. Мы уже близко, но если ветер не разгонит это дерьмо в ближайшее время, у нас с Коллинзом могут возникнуть серьезные проблемы. Она останавливается рядом со мной. — Нам нужно идти дальше. Эта женщина меня позорит. Я устало киваю и собираюсь продолжить путь через лес, как вдруг воздух пронзает громкий треск. Я замираю на полпути и прижимаюсь к дереву, увлекая за собой Коллинза. Мы стоим в тишине. Прислушиваемся. Слева от нас шуршат листья. Но звук доносится издалека. Метров в пятьдесят. Мы оба поворачиваемся на звук и смотрим. Мимо проплывают бесшумные серые клубы дыма. Треск! От этого звука мы подпрыгиваем — не потому, что он раздался ближе, а потому, что он чертовски громкий. Затем раздается характерное «шшш» падающего дерева. Потом глухой стук. Дерево не могло быть слишком большим, но от удара поднимается столб дыма, ненадолго проясняя воздух. И тут я его вижу. Это просто какая-то фигура. Темная и большая. Слишком большая, чтобы быть человеком. Она проходит сквозь дымку, не замечая нашего присутствия. — Ты это видишь? — шепчу я Коллинзу на ухо. Она кивает и откидывается назад, чтобы прошептать мне на ухо. — Медведь? Я поворачиваюсь к ней и обнаруживаю, что наши лица находятся всего в нескольких сантиметрах друг от друга. Если бы не два толстых шерстяных одеяла, закрывающих наши лица, поцеловать ее было бы так же просто, как вытянуть губы трубочкой. Я вдруг забываю о медведе и понимаю, что обнимаю ее за талию. Ее спина прижата к моей груди. — Медведь? — тупо переспрашиваю я. «Вот почему я считаю, что женщины не должны служить на передовой», — говорит она. До меня медленно доходит смысл шутки, но я тут же забываю о ней, когда существо продирается сквозь заросли. Звук доносится издалека. Медведь уходит. И это хорошо. Столкновение с медведицей, скорее всего, выдало бы наше местоположение. Не то чтобы я рассчитывал, что к тому времени, как мы доберемся до «Найки», там еще кто-то останется. Поджечь логово злодеев — это обычно последний шаг при эвакуации. Я небрежно убираю руки с талии Коллинз, и она отстраняется. Я вижу, что она хочет пошутить, и решаю, что мое самолюбие и так уже пострадало. Я прохожу мимо нее. «Давай ускоримся. Нам нужно выбраться из этого дыма». Через пять минут ветер наконец меняется, и густой дым уносится прочь. Мое тело все еще покрыто копотью, и я уверен, что буду чувствовать этот запах еще неделю, но, по крайней мере, мы можем свободно дышать. Я отдираю от лица шерсть и бросаю ее на землю. Почесывая щетину на щеках, я делаю глубокий вдох через нос. Запах дыма все еще ощущается, но к нему примешиваются ароматы хвои, земли и... — Черт возьми. Я говорю почти шёпотом, но в сочетании с тем, что я внезапно выхватил пистолет и прицелился, мой страх очевиден. Коллинз тоже поднимает оружие и следует моему примеру, высматривая опасность. Через минуту, убедившись, что непосредственной опасности нет, я показываю на нее, а потом на свой нос. Я смотрю, как она делает глубокий вдох через нос. Раз. Два. И вот она уже чувствует запах. Она произносит одними губами: «Кровь?» Я киваю и указываю в ту сторону, куда мы уже направлялись. Двигаясь медленнее и держа оружие наготове, мы идем вперед, словно пара полицейских из сериала, патрулирующих многоквартирный дом. Впереди деревья редеют, а местность становится более каменистой. И тут я вижу ее. Тропинку. Замаскированная дорожка вьется среди скал. Я осматриваю ее слева направо в поисках каких-либо следов. Я нахожу ботинок. Большая его часть спрятана за полузасыпанным валуном. Я медленно приближаюсь, опасаясь ловушки. Это черный армейский ботинок со стальным носком. Верх кажется мокрым. Обойдя ботинок, я заглядываю внутрь. “Боже мой”. В ботинке застряла нога. Коллинз ахает, увидев это. Мы наклоняемся ближе, и я приподнимаю ботинок палкой. К ботинку прилипли листья, пропитанные засохшей кровью. Я опускаю ботинок на землю и отступаю, увидев кость. «Медведь бы так не поступил», — сказал Коллинз. Я поправляю ее: «Черный медведь так бы не поступил». Я поднимаю руку и показываю вперед. «Или вот так». Лесная подстилка усеяна клочками одежды и кусками плоти. — Не уверен, что это нужно говорить, но я разрешаю тебе стрелять во все, что движется. Она кивает. — Я тоже. «Готовы идти по хлебным крошкам?» — спрашиваю я. В глубине души я надеюсь, что она скажет, что нам лучше уйти, пока есть возможность. Человека разорвали в клочья и разбросали по лесу, как лепестки цветка «люби меня, люби меня не надо». Но моему возмущению и страху противостоят любопытство и амбиции. И, похоже, у милого шерифа Коллинза есть и то, и другое. Она хмурится. — После тебя, Гензель.   14 Забор из колючей проволоки больше не представляет проблемы. Двадцатифутовый участок погнулся и прижался к земле. Куски плоти привели нас прямо к нему. То, что оставило этот след, также разрушило забор. Но как? «Что могло это сделать?» — спрашивает Коллинз. — Кроме «Хамви»? — спрашиваю я. — Здесь нет никаких следов, — говорит она, не заметив моего сарказма. Здесь нет места для «Хамви», а местность слишком неровная для чего-то меньшего. Я иду вдоль рулонов колючей проволоки, пытаясь понять, что здесь произошло, но сложно сосредоточиться на деталях, когда взгляд постоянно скользит вверх в поисках опасности. Я так долго держу оружие наготове, что оно скользит в моих вспотевших руках. Лучше убрать его, решаю я, чем выронить из потных рук в самый ответственный момент. Я засовываю пистолет за пояс и сосредотачиваюсь на участке колючей проволоки, оторванном от забора. — Чувствуешь запах? — спрашивает Коллинз. В воздухе по-прежнему витает дым, но к нему примешивается какой-то мясной запах. Как будто сырой гамбургер, смешанный с уксусом, — он сильно отличается от запаха разбросанного повсюду человеческого мяса. Он более мускусный. Более животный. — Да, — говорю я. — Я чувствую этот запах, — но на самом деле я не придаю этому особого значения. Что-то застряло в колючей проволоке. Я лезу в карман своих шорт-карго и достаю один из трех пакетов с застежкой-молнией, которые ношу с собой на случай подобных ситуаций. Я переворачиваю пакет и осторожно просовываю в него руку. Избегать колючей проволоки — все равно что играть в «операцию», только если я ударюсь о металл, мне могут наложить швы. Кусок чего-то черного, свисающий с проволоки, похож на ткань, но как только я обхватываю его своими распухшими пальцами, я понимаю, что это кожа. Она мягкая, но плотная, а нижняя сторона гладкая. Я медленно вытягиваю образец длиной в три дюйма из колючей проволоки и переворачиваю его, обнаруживая ярко-розовую плоть, испещренную кровавыми прожилками. Определенно кожа. Но от кого? От медведя? Я смотрю на сломанный забор. Разве такое мог сделать медведь? Может, это была массовая медвежья паника? Или какая-то незаконная программа по разведению экзотических животных? Я подношу образец к носу и быстро принюхиваюсь. «Фу», — стону я. Гамбургер и уксус. Восхитительно. От чего бы ни была эта кожа, именно от нее исходит этот запах. Но почему он здесь такой сильный? — Сюда, — говорит Коллинз. — Я тоже кое-что нашла, — говорю я, вставая. Я кладу образец в пакет и застегиваю его на молнию. Я иду, не отрывая взгляда от образца. Кожаная сторона темная. Почти черная. И вся в маленьких бугорках, которые отражают солнечный свет. Я провожу рукой по поверхности. На ощупь как роман, написанный шрифтом Брайля. Я вижу Коллинз сквозь пакет. «Смотри, это...» Искаженное отражение в пакете с застежкой-молнией проясняется, и я вижу, рядом с чем она стоит. Я опускаю пакет и смотрю сам. «Черт возьми». Это сосна с раной, которая для человека была бы смертельной. По стволу тянутся пять глубоких царапин, доходящих до светлой древесины под корой, похожей на панцирь. Медведи иногда царапают деревья, но это... Я прикладываю руку к дереву и растопыриваю пальцы. У того, кто оставил этот след, рука или лапа были в два раза шире моей ладони. «Тут не меньше фута сверху донизу, — говорит она. — Не спрашивай, я не знаю, что могло это сделать, и ты тоже не знаешь». В этом она права. — Но у меня есть вот это, — говорю я, показывая сумку. Она наклоняется и щурится, разглядывая мою отвратительную находку. — И это что? — Понятия не имею. Но лаборатория может точно сказать, что это... В лесу раздается треск. Он тихий, как хруст сухой ветки, но за ним следует громкий треск, похожий на взрыв. Я отпрыгиваю в сторону, и верхушка сосны падает на землю прямо между нами. Сосновые иголки царапают мне лицо, обжигая кожу, но я почти не обращаю на это внимания. Дерево могло разнести нас в щепки, так что я очень рад, что все еще дышу. Мы с Коллинзом потрясенно переглядываемся, а затем медленно поворачиваем головы в сторону упавшего дерева. Стофутовая сосна не сломана, как я ожидал. Она вырвана с корнем. Круглый участок земли возвышается над травой, как потерпевший крушение НЛО, удерживаемый на месте сетью корней. В десяти футах от основания кора поцарапана. От гортанного рыка по моему телу пробегает дрожь. Это дерево не просто так упало. Его толкнули. То, что смяло забор, оставило за собой кровавый след и повредило дерево, все еще здесь. Точнее, вернулось. Я почти уверен, что это то, что мы встретили в лесу. Должно быть, оно учуяло наш запах или нашло наш след и пошло за нами. Вот почему запах такой сильный — мы шли с подветренной стороны. Я молча подзываю Коллинз, что занимает несколько секунд, потому что она, как олень, заметивший льва, не сводит глаз с основания дерева. Когда она наконец смотрит в мою сторону, я показываю на себя, потом на нее, а затем на поваленный забор, давая понять, что хочу зайти внутрь. Она сомневается, но у нас нет другого выхода. Если этот гигантский медведь или кто-то еще охотится на нас, то наш единственный шанс найти укрытие или занять позицию для последнего боя — по ту сторону забора. Здесь на многие километры вокруг одни деревья, и я не думаю, что навыки Коллинза в рукопашном бою сильно помогут против того, кто может повалить дерево. Я повторяю свое безмолвное послание, на этот раз чуть настойчивее указывая на поваленный забор. Она кивает в знак согласия, и я прикладываю палец к губам. Она снова кивает, и мы на цыпочках возвращаемся к забору. Я слышу, как оно шевелится, ворочается в опавшей листве в сотне футов позади меня. Но я не оборачиваюсь. Я стараюсь держаться так, чтобы между мной и упавшим деревом было дерево побольше, чтобы меня не заметили, пока я медленно отступаю, но потом понимаю, что это пустая трата времени. Если дерево действительно предназначалось для нас с Коллинзом, значит, оно уже знает, что мы здесь. Возможно, скрытность — не лучший подход. Воздух сотрясает рев. Ничего подобного я раньше не слышал. Я прижимаю руки к ушам, и движение над головой заставляет меня поднять глаза. Деревья клонятся в сторону, противоположную источнику звука. Гребаные деревья. Коллинз снова встречается со мной взглядом, и на этот раз я одними губами произношу: «Бежим», и мы оба не тратим время на споры. Как олимпийские бегуны на старте, мы мчимся вперед, перепрыгивая через упавшую колючую проволоку и поваленное ограждение. Теперь мы официально на вражеской территории, но я лучше сражусь с сотней спецназовцев с дробовиками, чем с Кинг-Конгом. Когда мы проходим мимо забора, я быстро оглядываюсь. С одной стороны, лучше бы я этого не делал: образ чего-то темного и чудовищного, возвышающегося над десятифутовым кольцом корней, невозможно забыть. С другой стороны, я рад, что сделал это, потому что, когда по бокам его головы начинает мерцать оранжевый свет, я бегу так, как никогда в жизни не бегал. Лес сменяется высокой травой, а затем извилистой асфальтированной дорогой, ведущей в гору, — потрескавшейся и в плачевном состоянии. Я иду по ней. Если это место действительно было построено по образцу базы Nike, то люки для доступа будут наверху. Если нет, то, по крайней мере, у нас будет лучший обзор окрестностей и возвышенность — хотя я не думаю, что это нам сильно поможет. Девятимиллиметровые пули творят чудеса с людьми, но против животных размером со слона они бесполезны. Земля дрожит. Трескается еще одно дерево. Если мы не найдем, где спрятаться, нам конец. Когда мы добираемся до вершины холма и смотрим, что там, я говорю это вслух. «Да, нам конец». Повсюду тела — полуобглоданные тела. На боку лежит горящий вертолет. То, что осталось от пилота, размазано по лобовому стеклу. За телами лежит большое здание — его легко разглядеть со спутника, — но оно разрушено. Со второго и третьего этажей валит дым. А стена на первом этаже взорвана — подозреваю, именно оттуда выбрался наш большой друг. Мостовая под моими ногами вздрагивает. А какой у нас выбор? Я хватаю Коллинз за руку и тяну ее к зданию. Раздается еще один взрыв, от которого я закрываю уши руками, а в горящем здании выбивает оставшиеся окна. Так облажался.   15 Непрестанный голод терзал ее изнутри. Это было все, что она знала. Все, о чем могла думать. Охотиться. Убить. Праздник. Повторяю. Но под всем этим что-то скрывалось. Не столько мысль, сколько эмоция. Ненависть. Кипящий котел отвращения, подпитывающий ее голод. Она не знала почему. Не могла вспомнить — ничего не могла вспомнить. Были только ненависть и голод. Поэтому она приняла и то, и другое, в равной степени поглощая и разрушая. Когда добыча перестала попадаться, она ушла в лес, где поймала убегавшего мужчину, но с тех пор не видела ничего, кроме мелких животных. А потом появились мужчина и женщина. Она учуяла их запах, и охота возобновилась. Из-за дыма выследить их было непросто, но вскоре воздух прояснился, и она сократила расстояние между ними. Когда она была уже совсем близко, ее охватила ярость. Боль пронзила ее нервную систему. Она чувствовала, как ее внутренности разрастаются, кости смещаются, кожа растягивается и рвется, пытаясь не отстать. Вся эта боль и ненависть обрушились на дерево, которое едва не раздавило ее жертву. Но он промахнулся. И они убежали. После резкого скачка роста голод вернулся, принеся с собой мучительную боль в животе. С ревом она бросилась в погоню. Сила собственного тела опьяняла ее. Земля расступалась под ее когтистыми руками и ногами. Деревья падали и сжимались под ее натиском. Тротуар рассыпался в пыль под ее тяжелыми черными ступнями. Несмотря на то, что она могла стоять прямо, она бежала на четвереньках, перебирая задними лапами, как кошка, и длинными мощными передними. Во время бега ее длинный хвост, увенчанный тремя шипами, похожими на трезубец, вращался, помогая сохранять равновесие, хотя острые как бритва кончики отлично подходили для того, чтобы пронзать ими добычу. Поднимаясь по мощеной дороге, она топала ногами сильнее, чем нужно, радуясь тому, как твердая поверхность крошится под ее ногами. Но когда она добралась до вершины и увидела мужчину и женщину, бегущих к зданию, из которого она только что выбралась, она издала гневный рык. Она мало что помнила об этом здании. Только боль и беспомощность. И еда. Много еды. Она ушла, потому что не могла найти ничего, на что можно было бы поохотиться, убить и съесть. Но теперь внутри ее ждали еще два обеда. По опыту она знала, что их будет легко поймать в этих прямых коридорах и почти пустых комнатах. Но голод заставлял ее напасть прямо сейчас. Закончить охоту. Съесть! Она бросилась через поляну к трехэтажному зданию тускло-серого цвета. Она почти не обращала внимания на горящий остов вертолета — это была не еда, — и еще меньше внимания уделяла трупам, которые разлетались в разные стороны, когда она топала вперед. Она сосредоточилась на цели, намереваясь схватить мужчину и женщину вместе. По одной в каждой руке, два быстрых укуса, чтобы отрубить им головы, а потом она будет есть, пока не насытится. Затем она выбрасывала шелуху вместе с остальным и начинала охоту заново. Но мужчина и женщина оказались проворными. Они вошли в здание через парадную двустворчатую дверь и захлопнули ее за собой как раз в тот момент, когда она бросилась на свою жертву. Она прыгнула, выставив когти, но наткнулась только на металлическую дверь. По инерции она полетела вперед и инстинктивно перевернулась, подставив под удар панцирь на спине. Сегментированный панцирь, покрывающий ее спину, доходил до самого хвоста, и на каждой его части располагались две изогнутые костные пластины, выступающие под углом с обеих сторон. Двери и передняя стена здания взорвались, образовав десятифутовую дыру. Она откатилась в сторону, вскочила на ноги и выглянула в пролом. Коридор был засыпан пылью, но ее острое зрение пробилось сквозь нее, и она увидела мужчину и женщину, бегущих по коридору. Теперь идти некуда, — она не столько подумала, сколько почувствовала. Она вышла в коридор и почувствовала, как спина упирается в потолок. Когда она выходила из здания, то могла легко маневрировать в коридорах. Теперь же ей приходилось протискиваться, оставляя за собой след из прямоугольных потолочных панелей. Она снова взревела, раздосадованная тем, что узкий коридор замедляет ее продвижение. От звука задрожали стены, погасли лампы и обрушились потолочные панели. Мужчина и женщина тоже упали на пол. Потолок обрушился, когда она бросилась вперед, чувствуя, что вот-вот убьет свою жертву. Но та вскочила и убежала, на этот раз в сторону, через открытую дверь. Она помнила расположение комнат в здании. Они будут в ловушке. Они будут... Она врезалась головой в открытую дверь — и исчезла. Лестница, ведущая вниз. Дверь на два лестничных пролета ниже открылась и закрылась. Отскочив назад, она бросилась вперед, врезаясь в дверной косяк и стену, которые не выдержали ее напора и рухнули. Она металась и рвала все на своем пути, пробивая дерево, сталь и гипсокартон. Затем она оказалась на лестничной клетке и перепрыгнула через перила. Ее ноги коснулись следующего пролета еще до того, как она полностью оторвалась от пола. Тесное, вызывающее клаустрофобию пространство приводило ее в ярость. Она напрягла все мышцы, уперлась руками и ногами и выгнулась. Когда здание не поддалось, она взревела от первобытной ярости и снова напряглась. Стены вокруг нее рухнули. Солнечный свет залил лестничную клетку, и теплый ветерок защекотал ее кожу. Протиснувшись между перилами, она спустилась еще на один пролет, отталкивая ослабевшие стены от себя. Добравшись донизу, она просто бросилась на дверь, увлекая ее и большую часть стены в соседний подземный коридор. Она помнила это место. Длинный белый коридор, залитый кровью. Но в прошлый раз он выглядел иначе. Был больше. Теперь же казалось, что он едва вместит ее. Она пробиралась вперед, с каждым шагом разрушая стены, потолок и пол. В воздухе витал запах крови и химикатов, но она без труда различила запахи мужчины и женщины. Они были совсем рядом. Две двери слева показались ей знакомыми. Одна из них раскачивалась взад-вперед. Знак прохода. Она медленно толкнула двойные распашные двери, высматривая свою добычу. В комнате было прохладно, стены были обшиты квадратными металлическими люками. В дальнем конце комнаты виднелась большая открытая дверь, к которой она и направилась. Дверной косяк сопротивлялся, но в конце концов треснул и поддался, а стены обрушились. Обломки посыпались ей за спину, когда она остановилась перед открытой дверью и заглянула внутрь. Ее добыча исчезла. Но внутри был кто-то ещё. Кто-то знакомый. Женщина. Мертвая. И лишь частично съеденная. Но ее кровь давно остыла, и труп больше не представлял интереса. Но одно воспоминание не давало ей покоя. Оно щекотало ее разум. Она говорила с женщиной на языке, который больше не помнила. Ее некогда ясные мысли затуманились от ярости и голода. Она смотрела на кровь, покрывавшую стены. Означали ли эти пятна что-то? Боль пронзила ее живот. Ее мышцы напряглись и расслабились. Потолок навис над ней. С ревом она развернулась, пробив потолок, и выбежала из комнаты. Мужчина и женщина исчезли. Она едва не снесла здание, пока выбиралась из подвала, проходила через здание и возвращалась на поляну. К тому времени, как солнце снова согрело ее спину, из ее пасти свисали длинные нити слюны. Она глубоко вдохнула, надеясь уловить запах. Но она нашла кое-что другое. Направление. Она не знала, как. Или почему. Или даже что это значит. Но ярость, которую она испытывала, заглушила голод и подсказала, куда идти. Юг. И она подчинилась.   16 Проходит десять минут, прежде чем я набираюсь смелости пошевелиться, и то лишь для того, чтобы почесать кончик носа, который зудит все сильнее с тех пор, как я забрался в холодильную камеру морга. Электричество отключено, так что я не замерзаю, но запах с каждой минутой становится все сильнее, хотя я здесь один. Конечно, запах может исходить от кого-то из соседей. Моего соседа зовут Коллинз, но что хранят в остальных двадцати с лишним ящиках? Я решаю, что мне не нужно это знать. Кусочки человеческой плоти, разбросанные по лесу, поле изгрызенных тел и эта... тварь — этого кошмара мне хватит на всю жизнь. Но как бы я ни старался, я не могу выбросить из головы образ этого существа. Я хорошо его разглядел, когда оно преследовало нас в здании. Оно было не меньше пяти с половиной метров в высоту, когда стояло на четвереньках. А если бы оно встало на задние лапы, то было бы и того больше. Его грубая кожа, которую, наверное, лучше было бы назвать броней, была черно-серой, что обеспечивало идеальный ночной камуфляж, если не обращать внимания на двадцать с лишним светящихся оранжевых мембран по бокам шеи и ребер, а также по центру туловища. А лицо — угловатое, полное ярости, но почему-то женственное. И глаза... Глаза были человеческими. Темно-карими. О таких глазах пишут песни романтики. Несмотря на свои размеры, существо было быстрым. Оно двигалось быстро и грациозно, как кошка. Длинный хвост, который больше походил на оружие, чем на часть тела, извивался вокруг существа, как разъяренная змея. Я не успел как следует рассмотреть его спину, но, кажется, там были наложенные друг на друга панцири, как у броненосца, только толще и покрытые чем-то вроде затвердевших акульих плавников. Я бы с радостью сказал, что это было похоже на что-то, что я уже видел, — на медведя, тигра, даже на гребаного дракона, но ничего подобного я раньше не встречал. Это был не человек. И не животное. Что тогда? Инопланетянин? Что же еще это может быть? Я усмехаюсь, когда меня осеняет догадка. Я зажимаю рот рукой и жду, что меня съедят. Ничего не происходит. Я слышу, как выдвигается ящик Коллинза. Через мгновение моя квадратная металлическая дверь открывается, и Коллинз смотрит на меня сверху вниз. «Ты что, решил пошутить?» Она выдвигает длинный металлический ящик. Я вытягиваю ноги и сажусь. — Вообще-то да. Теперь это дело официально в моей юрисдикции, а значит, в моем распоряжении все ресурсы Министерства внутренней безопасности. «Если, конечно, вам кто-то поверит», — говорит она. — Здесь достаточно доказательств. — Да, — говорит она. — Но ты же сам видел. Кто нам поверит? Ответ, который приходит мне в голову, заставляет меня нахмуриться. «Рано или поздно эта штука найдет цивилизацию. Когда это произойдет...» «Мы не можем этого допустить», — говорит Коллинз, и ее глаза цвета заката горят решимостью. Я не совсем понимаю, как мы можем его остановить — в моем личном арсенале нет ракет «Хеллфайр», — но я согласен. Я достаю телефон. Сигнала нет. — Давайте поднимемся повыше. Направляясь к выходу, я бросаю взгляд направо и вижу большой открытый холодильник. Там лежит тело. Я заметил его, когда мы забежали в морг. Я замедляюсь и сворачиваю в другую сторону. Это женщина. У нее каштановые волосы, собранные в пучок, и, судя по всему, ей около тридцати пяти, но точно сказать нельзя. Лица не видно. На ней профессиональная одежда и лабораторный халат, испачканный темно-коричневой кровью. Одна нога выглядит обгрызенной, а в груди дыра. Я останавливаюсь у двери и смотрю на бедную женщину. Затем во мне просыпается полицейский. Кто вы такая? Я быстро нахожу пару виниловых перчаток. Надеваю их и осторожно осматриваю тело, стараясь не дышать через нос. Коллинз проходит мимо меня и углубляется в морозильную камеру, пока я обыскиваю карманы женщины. Денег нет. Кошелька нет. Удостоверения личности нет. — У меня ничего нет. — Хадсон, — говорит она так, будто я только что произнесла самые нелепые слова, которые когда-либо звучали из уст человека. — Ты это видела? Я поднимаю глаза. Ноги напрягаются, и я вскакиваю, как ошарашенный джек-пот. Мне хочется выругаться. Или убежать. Или закричать. Но я могу только смотреть. Хромированная боковая панель напротив мертвой женщины покрыта текстом. Я не могу разобрать ни слова, но понимаю, что это кровь. Скорее всего, кровь этой женщины. — Вы не думаете, что она... — Нет, — говорит Коллинз. — Там слишком много. Она бы умерла, пока писала. Большая часть текста размыта и неразборчива, но одно слово в верхней части выделяется на фоне остальных. Νέμεσις — Есть идеи? — спрашивает Коллинз. Я качаю головой, но все же говорю: «Может, греческий. Сфотографируй. Нам нужно идти». Коллинз делает несколько фотографий окровавленного текста на свой iPhone. Быстро просмотрев снимки, она говорит: «Хорошо». Никаких следов существа, кроме разрушений, которые оно оставило после себя, не видно. Мы находимся на глубине двух этажей под землей, но в конце коридора я вижу солнечный свет. Думаю, так оно и выбралось. Нам требуется минута, чтобы найти вторую лестницу, которая не была разрушена, но как только мы ее находим, подъем на третий этаж здания (пять этажей вверх) замедляется только из-за нашего собственного изнеможения. К тому времени, как мы добираемся до верха лестницы, мы оба едва держимся на ногах. Прислонившись к стене и опираясь на левое предплечье, я лезу в карман за телефоном. Сеть не ловит. Черт. Когда я убираю телефон, Коллинз протягивает мне свой. «Пора присоединиться к современному миру». Я беру телефон и смотрю на яркий дисплей. Три полоски. Не говоря ни слова, я набираю номер. На втором гудке мне отвечают. — Эшли, привет! — говорит Тед Уотсон. Я его не вижу, но знаю, что он сидит за своим заваленным компьютерами столом с банкой «Маунтин Дью» в руке или рядом, в окружении мониторов, которые привлекают его внимание гораздо больше, чем вид на океан за ними. Не успеваю я и слова сказать, как он продолжает. — Как прошло утро с Джоном? Он немного грубоватый, но я подумал, что вы поладите. Я, конечно, не сваха. На самом деле с такими вещами не везет. Мои родители развелись. По два раза каждый. И… ой, прости. Я не хотел… я знаю, что это больная тема. Я слышу, как он сам себя одергивает. Он нередко смущается из-за того, что не может вовремя замолчать. Иногда ему приходится заставлять себя замолчать. После того как он кого-то оскорбит, ему часто приходится кусать локти. К счастью для него — и, наверное, поэтому мы с ним дружим, — меня трудно вывести из себя. — Прости, Эш, — говорит он как ни в чем не бывало. — Что ты хотела? — Тебе нужно поменьше кофеина, Ватсон, — говорю я. — Х... Хадсон? — на мгновение он растерялся, но тут же снова воодушевился. — Не может быть! Ты не... — Тед, послушай, — громко говорю я. Я почти никогда не перебиваю его разглагольствования. То, что я это сделала, говорит о том, что это не светский разговор. — Ты что-то нашла? — спрашивает он. — Это Сасквоч?.. «Если бы это был снежный человек, я бы был в восторге. У нас тут от двадцати до тридцати трупов». “Люди?” — Да, Тед. Люди. “ Кто их убил? - спросил я. — Не кто. А что. Это лишает его дара речи и дает мне время рассказать всю историю — от нашего визита к Джонсонам до вооруженного отряда головорезов и светящегося оранжевым существа. В конце я упоминаю кровавый текст. — Можно как-нибудь взглянуть на текст? — спрашивает он. Вся его мания Теда Уотсона куда-то улетучилась. Он либо побледнел от страха, либо осознал всю серьезность ситуации. — Подожди, — говорю я. Несмотря на то, что у нас нет новомодных телефонов, в офисе обычно много свободного времени, и Уотсон разрешает мне играть в Angry Birds на его телефоне. Я открываю веб-браузер, подключаюсь к почтовому серверу Министерства внутренней безопасности и вхожу в систему. — Почти готово, — говорю я. Прикрепляю несколько разных изображений к пустому письму и нажимаю «Отправить». — Уже в пути. Прилагаю фотографию одного из стрелков. Постарайтесь установить его личность, но главная наша проблема — это существо. — Понял, — говорит он. — Надень Купера. — Хадсон, — здоровается Купер, беря трубку. “Ты слышал?” “Все”. Разговоры с Купер лаконичны и по существу. После общения с Ватсон ее краткость особенно радует. — Вы уверены, что это угроза со стороны FC-P? — Не стал бы звонить, если бы не так. — Понял. Согласно протоколу, мне нужно отправить оценку угрозы заместителю госсекретаря Стивенсу. Мне это сделать? Мысль о том, чтобы втянуть в это бюрократический аппарат Министерства внутренней безопасности, вызывает у меня внутренний протест, но если я не буду следовать протоколу, у них появится повод отстранить меня, как только они поймут, что огромная куча дерьма взлетела в воздух и летит прямо на вентилятор. «Да. Угроза реальна и может затронуть тысячи людей». “Тысячи?” Я понимаю, что это много, но если эта штука вырвется на свободу где-нибудь в центре города... Я качаю головой. — Лучше перестраховаться, чем недооценить опасность. “Согласен”. — Куп, — говорю я, — мне нужно, чтобы ты связался с властями штата Мэн. С местной полицией в радиусе тридцати миль от Уиллоудейла. С полицией штата. Со всеми, кто из Национальной гвардии в этом районе. Нам понадобятся серьезные ребята. Спецназ. Может, и больше. Пусть вооружатся крупнокалиберными патронами. — Куда их положить? — спрашивает она. — Пока не знаю. Просто держите их наготове. “Будет сделано”. — Спасибо, — говорю я. — Верните Уотсона. — Эй, — говорит Уотсон. — У меня перехватило дыхание. «Можете отследить GPS этого телефона?» — Подожди. — Я слышу, как он стучит по клавиатуре. — Да, я тебя понял. «Есть спутниковая карта?» — Да, в архиве. — Что ты видишь? — Деревья, — говорит он. — Много деревьев. Погоди, ты же недалеко от хижины. «Сколько лет этим снимкам?» — спрашиваю я. «Судя по меткам времени, им всего несколько месяцев». Черт возьми, это значит, что у того, кто управляет этим местом, есть серьезные ресурсы. — Можешь обеспечить спутниковую связь в режиме реального времени? «Это займет какое-то время. Нужно одобрение. Возможно, его будет сложно получить». — Почему? — спрашиваю я, начиная раздражаться, но потом понимаю, в чем дело. FC-P запрашивает передислокацию спутника-шпиона над штатом Мэн, чтобы отследить гигантского монстра-людоеда. Это будет продолжаться до тех пор, пока не начнут появляться трупы. — Верните Купера. — Вот, — говорит Куп. «Ложь, — говорю я ей. — Скажи Стивенсу, что существует угроза биологического терроризма, но не вдавайся в подробности. Пусть он сам делает выводы». — Логично, — говорит она, и тут снова появляется Тед. — Что-нибудь еще? — спрашивает он. — Отправьте на мою позицию вертолет, — говорю я. — Что-нибудь с большой пушкой. «Я постараюсь», — говорит он взволнованным голосом. Уотсон во многом великолепен, но он легко отвлекается и слишком чувствителен. Кроме того, прошло очень много времени с тех пор, как в FC-P был уровень угрозы выше того, что я называю RPSC — «Растафарианский кайф от курения травки». Мы отвыкли от такой работы. Если он не сможет сохранять спокойствие и выполнять свою работу, люди могут погибнуть. — Тед, — говорю я, — мы с тобой оба знаем, что это бесполезно. Он усмехается. «Есть только одно дело. Я его сделаю». — Спасибо, Тед. Перезвоните мне, когда узнаете примерное время прибытия вертолета. — Сделаю, — говорит он, и я кладу трубку. Я возвращаю телефон Коллинз. — Не выключай. Возможно, им понадобится отследить GPS. — Я не говорю «на случай, если с нами что-то случится», но вижу, что она меня понимает. Я толкаю дверь и выхожу в коридор третьего этажа. Стены забрызганы кровью. На полу лежат тела пяти врачей, одетых для операции. Они изуродованы, как и женщина в холодильнике морга, но не так сильно, как люди снаружи. Я переступаю через тела, изо всех сил стараясь не отвлекаться на них. Нам нужно выяснить, куда направляется это существо, и убедиться, что там его будет ждать армия. — Давайте попробуем найти выход на крышу. Коллинз прикрывает рот рукой, обходя тела. Не отрывая взгляда от трупов, она кивает. Отчетливый звук взводимого курка заставляет нас замереть на месте. «Поднимите руки над головой и медленно повернитесь». Акцент едва уловимый, но я легко его узнаю. Мужчина с пистолетом, направленным мне в спину, — японец.   17 Когда пуля не пробивает мне затылок, я понимаю, что пора обернуться. Если он собирается меня убить, я хочу сначала посмотреть ему в глаза. Я двигаюсь медленно, заведя руки за голову. Сначала я вижу пистолет. Это полуавтоматический пистолет Ruger Mark II калибра .22 с глушителем. Малый калибр и глушитель многое говорят о человеке, который держит оружие. Такое сочетание означает, что при выстреле из этого пистолета почти не будет слышно звука. Мое тело, упавшее на пол, прозвучало бы гораздо громче. Пуля, выпущенная в голову, не сможет пробить череп дважды, а значит, срикошетит внутри черепа и разорвет серое вещество. Жертва будет мертва, но крови будет совсем немного. Сомневаюсь, что кто-то найдет тела после того, как этот человек убьет. Те, с кем мы сталкивались раньше, были солдатами. У них было много оружия, они были мускулистыми и умели мыслить тактически. Этот человек убивает в ближнем бою, и, судя по всему, он не просто тактик, а стратег, и, возможно, именно поэтому я еще жив. Сам этот человек не похож на других. Он смотрит на меня таким же холодным взглядом, как и солдаты, но я вижу, что он тоже напряженно размышляет. Его черные волосы зачесаны назад, но кое-где выбились из прически — видимо, из-за того, что он прятался. На нем черный пиджак и белая рубашка, частично расстегнутая, но без галстука. Скорее всего, он какой-то наемный убийца, но его присутствие здесь не имеет смысла. Хотя с тех пор, как мы столкнулись с фанатом «Роялс» с дробовиком, в голове у меня все перемешалось. Коллинз следует моему примеру и оборачивается. — Шериф Коллинз, — говорит мужчина, кивая. Затем он смотрит на меня. — Ваша находчивость впечатляет, учитывая, что вы работаете в Службе охраны рыбных ресурсов и диких животных США. Я пожимаю плечами. — Это подарок. Он слегка улыбается. — Зачем ты здесь? — Честно говоря, — говорю я, улыбаясь ему в ответ, — и я не шучу, мы здесь потому, что мистер Джонсон, ветеринар, которого вы, придурки, убили, сообщил о снежном человеке. “ Снежный человек? — Ваши патрули шумели, — объясняю я. — Подошли слишком близко к его дому. Напугали старика. — Это правда, — сказал Коллинз. — Он звонил несколько месяцев назад. Мужчина переводит взгляд с Коллинза на меня и обратно. Он пытается понять, говорим ли мы правду. — Значит, мы не враги. Черта с два, думаю я, и знаю, что Коллинз со мной согласна, но она умница и молчит. Мужчина опускает оружие, направляя его вниз, что уже не выглядит таким угрожающим, но мне все равно не по себе. — Не могли бы вы направить его чуть в сторону? Может, в мою ногу? Я бы предпочел, чтобы вы целились мне в голову, а не в моих ребят. Я вижу, как Коллинз слегка улыбается. Сначала я не уверен, что мужчина понял мою просьбу, но затем он слегка смещает прицел вправо. «А теперь положите оружие на пол. Медленно. По одному». — Я думал, мы не враги, — говорю я. Он не отвечает, и Коллинз, повинуясь, достает пистолет и кладет его на пол. — Теперь ты, — говорит мужчина, приставляя «Ругер» к моей промежности. Я выполняю приказ, и, когда я кладу оружие на пол, мужчина жестом велит нам подойти и говорит: «Мне нужна ваша помощь». «Время кормления в безумном научном цирке?» — спрашиваю я. Он не обращает на меня внимания и указывает на двустворчатые двери. «Там раненый. Мне нужно отвезти его в больницу». Такого я от него точно не ожидал. И если это правда, я помогу. Но только после того, как получу ответы на некоторые вопросы. — Расскажите, что здесь произошло, — говорю я. — А потом мы вам поможем. «Лучше тебе не знать, — говорит он. — Есть вещи, которые нельзя простить». Именно об этом я и думал. Я смотрю на Коллинз, чтобы убедиться, что она согласна. Я не хочу рисковать ее жизнью без ее согласия. Она дает его устно. — Рискнем. Он слегка кланяется. — Очень хорошо. Это исследовательский центр, занимающийся медицинскими достижениями в области генной терапии, биоинженерии и ускоренного выращивания органов для трансплантации. Недавний эксперимент привел к... непредвиденным последствиям. — Ты имеешь в виду это существо, — говорю я. — Это довольно серьёзное непредвиденное последствие. Как это произошло? «Я не ученый», — говорит мужчина, и нет никаких сомнений, что он говорит правду. — Тогда кто же ты? — спросил Коллинз. — Кацу Эндо, — говорит он. — Я личный телохранитель человека из соседней комнаты. — И он такой? — спрашиваю я. “ Генерал Лэнс Гордон. — Генерал? — говорю я. — Так это военный объект? «Генерал приехал сюда, чтобы ему пересадили экспериментальное сердце, — говорит он. — Это... существо...» По тому, как он это говорит, видно, что он так же, как и они, озадачен внешним видом существа. Могло ли оно появиться случайно? Для роста такого большого существа потребовалось бы время, если только... Я вспоминаю слова того человека об ускоренном росте органов. Но как быстро может расти существо размером со слона? — появился только после завершения операции. — Как ты выжил? — спросил Коллинз. «Я запер двери, — говорит Эндо. — Выключил свет. Лежал тихо. Он несколько раз проходил мимо нас». Сказать, что я в сомнении, — значит ничего не сказать. — Он убил здесь всех. Всех. И только вы с генералом выжили? — Вообще-то, — говорит он. — Двум другим людям удалось выжить. — Он поднимает на меня брови. — Верно, — говорю я. Туше. Трудно сказать, говорит ли этот человек правду, но он не подает никаких признаков того, что лжет. Тем не менее я уверен, что мы не знаем всей правды. И если этот человек действительно телохранитель американского генерала, то, возможно, он не причастен к решению убить Джонсонов, Коллинза и меня. — Ладно, слушай, мы поможем тебе вытащить твоего босса, но как только он будет в безопасности, мне нужны твои гарантии, что ты нас отпустишь. Он смотрит на нас. Я вижу, что эта мысль его тревожит. Скорее всего, он готов убить нас обоих на месте. — Послушайте, — говорю я. — Кто-то должен навести здесь порядок. Эта штука движется в сторону цивилизации, и когда она доберется туда, вас накроет целая лавина проблем. Генерал вы или нет, но вам двоим конец. Единственный шанс избежать этого — дать нам возможность сообщить о случившемся и организовать ответные действия. Я вижу, как он продумывает стратегию, взвешивает все возможности. Он снова направляет пистолет мне в голову. «Я согласен со всем, что вы сказали, но не верю, что это слова сотрудника Службы охраны рыбных ресурсов и диких животных. Покажите удостоверение». Я вздыхаю, но подчиняюсь, медленно достаю удостоверение и бросаю ему. Он ловит его, открывает и слегка удивляется. — Министерство внутренней безопасности? — Это я, — говорю я. На мгновение мне кажется, что он мне не верит. Кто бы его за это осудил? В своих шортах карго, футболке и шапке-бини я похож на обычного жителя Мэйна, отправившегося в поход по лесу. Конечно, мы с Коллинзом еще и ускользнули от вооруженного поискового отряда, убили трех солдат и пережили нападение твари. Он бросает мне значок. «Генерал — ваш непосредственный начальник. Вы обязаны спасти ему жизнь». Я слышу в его словах намек на вопрос и отвечаю честно. — Да. Он убирает оружие в кобуру и поворачивается к двери. — Пойдем со мной. Мы с Коллинзом переглядываемся, быстро хватаем оружие и следуем за этим человеком. Я держу оружие наготове, но целюсь в пол. Не думаю, что этот человек собирается устроить нам засаду. Он мог бы уже нас убить, но я все равно ему не доверяю. Я открываю дверь и вхожу в операционную. Прожекторы над операционным столом погашены, и в комнате горит только одна лампа. На подносах лежат хирургические инструменты, некоторые из них в крови, другие чистые. Но генерал без сознания лежит не на операционном столе, не на каталке и даже не на стуле. Он стоит в дальнем конце комнаты, совершенно обнаженный, прислонившись рукой к пустой стене, и смотрит на нее, словно в окно. Эндо остановился прямо у входа. Он выглядит таким же растерянным, как и я. — Генерал, — говорит он, подтверждая по крайней мере часть своей истории: этот человек — генерал. — Генерал Гордон. Генерал вздрагивает, впервые услышав Эндо, и оборачивается. — Эндо? — его голос звучит сухо и хрипло. — Я здесь, сэр, — говорит Эндо. — Я чувствую ее, — говорит генерал. Эндо подходит к обнаженному мужчине. — Кого ты чувствуешь? — Майго. — Когда генерал оборачивается, мы с Коллинзом оба резко вздыхаем. Длинный порез над грудиной зашит, но не перевязан. Струйка крови стекает по животу на ногу и капает на пол. — Генерал! — говорит Эндо с неподдельным волнением. Он делает шаг вперед, но пожилой мужчина властно поднимает руку. Раскрытая ладонь превращается в указующий перст. Он указывает на меня. — Кто... — А затем на Коллинза. — Кто они такие? Эндо смотрит на нас обоих и говорит: «Шериф Коллинз и Джон Хадсон из Министерства внутренней безопасности». — Министерство внутренней безопасности? — растерянно переспрашивает генерал. — Это наша парочка из леса? Вот черт. Они знали о том, что произошло в лесу. Это не значит, что они это подстроили, но и не одобряли. — Да, — говорит Эндо. — Но они тебе помогут… — Я в порядке. — Генерал смотрит на Эндо. — Убейте их.   18 — Даже не думай об этом, Эндо, — говорю я. Не успел генерал отдать приказ нас убить, как мы с Коллинзом подняли оружие и прицелились Эндо в голову. Эндо, по-прежнему стоя к нам спиной, протягивает руки так, чтобы мы их видели, но не отдает оружие. А поскольку он производит впечатление человека, который никогда не сдается, думаю, счет погибших пополнится еще на одного. А может, и на двоих. — Эндо, — говорит генерал. Я не понимаю, почему Гордон давит на Эндо, чтобы тот предпринял какие-то действия. Он должен понимать, что умрет, не успев развернуться. — Сэр, — извиняющимся тоном говорит Эндо. — Я... не могу. Думаю, не сможет, а не не захочет. Какое бы перемирие у нас ни было с этим человеком, теперь оно закончилось. Если бы он мог, он бы убил нас без колебаний и капли сожаления. Гордон закатывает глаза и вздыхает. Он решительно обходит Эндо, и я корректирую прицел, чтобы прикрыть старшего товарища, пока Коллинз держит Эндо на мушке. Генерал встает между мной и Эндо. «Прикрой меня». — Что? — спрашивает Эндо. — Тебя убьют. — Не думаю, — говорит Гордон. — Сэр, если вы думаете, что тот факт, что вы генерал, помешает мне всадить пулю в вашу голую задницу, то вы ошибаетесь. Эндо, не двигайся, черт возьми. Надо отдать ему должное, Эндо не двигается с места. Он знает, что делает. Возможно, он не беспокоится о том, что может случиться с ним самим, но генерал — его подопечный, и он, похоже, очень серьезно относится к своей работе. Генерал щурится и ухмыляется. — Кажется, у тебя есть пара, да? — Кто такой Майго? — спрашиваю я, надеясь, что смена темы поможет разрядить обстановку. Гордон оглядывается через плечо на пустую стену. — Она... В какую сторону обращена стена? Я пытаюсь представить, где нахожусь по отношению к внешнему фасаду здания. Кажется, на юг, он смотрит на юг. «Майго — чудовище?» — спрашивает Коллинз. Генерал оскорбленно оборачивается к ней. «Чудовище?» Он переводит взгляд на меня. «Чудовище!» Он делает шаг вперед. Я понятия не имею, как этот человек ходит после операции на открытом сердце, но было бы здорово, если бы действие обезболивающего, которое ему дали, поскорее закончилось. Мой палец напрягается на спусковом крючке. — Еще шаг, генерал, и я выстрелю. Он делает шаг. Я не стреляю. Я правда не хочу убивать американского генерала. Его следующий шаг сокращает расстояние между нами вдвое. Мой палец начинает давить на спусковой крючок, но за то время, которое требуется, чтобы выстрелить, Гордон сокращает дистанцию. Он движется, как атакующая змея, быстрее, чем моргаешь, и крутит пистолет у меня в руке. Оружие вырывается у меня из рук прежде, чем я успеваю полностью осознать, что происходит. Я догоняю его примерно в тот момент, когда Гордон отбрасывает пистолет в сторону с такой силой, что он врезается в стену. Коллинз открывает огонь, а Эндо, не теряя времени, ныряет за операционный стол. Она стреляет без остановки, но он прикрывается, и через мгновение он откроет ответный огонь, а нам негде спрятаться. Я наношу удар, вкладывая в него всю свою силу. Мой кулак приближается к зашитой груди Гордона, и я представляю, как пробиваю ему сердце. Я морщусь, когда кулак врезается в плоть, но удар получается сильным. Как будто бью по стене. Я отшатываюсь от удара. Они что, вставили ему в грудь металлическую пластину? Щёлк, щёлк, щёлк. У Коллинза закончились патроны. — Хадсон, беги! — кричит она, поворачиваясь к двери. Но мне не нужно бежать. Гордон наносит ответный удар, целясь мне в грудную клетку. Я уклоняюсь от удара, ослабляя его силу, но он все равно достаточно мощный, чтобы отбросить меня назад. Я, пошатываясь, отступаю к дверям, но Коллинз взлетает в воздух и сбивает меня с ног. Из-за удара Гордона, толчка Коллинза, удара о двери, а затем о пол я почти ничего не соображаю. Но когда пули вонзаются в стену прямо над нами, прилив адреналина помогает немного прийти в себя. Двустворчатые двери захлопываются, закрываясь от пуль Эндо. Коллинз встает и поднимает меня. Черт, она крепкая. Пули пробивают двустворчатые двери, и мы бежим по залитому кровью коридору, перепрыгивая через изуродованные тела. Я указываю на мужчину, идущего по лестнице в глубине коридора. — Вон он! Двери операционной распахиваются как раз в тот момент, когда мы добегаем до двери на лестничную клетку и врываемся внутрь. Пули барабанят по металлической двери, которую я захлопываю за нами. Лестница под нами в руинах, как и большая часть стен, так что снаружи все хорошо видно. Я всматриваюсь в небо в поисках приближающейся помощи, но не вижу ничего, кроме утренней синевы, поднимающегося тумана и столба густого дыма, пронзающего все вокруг. — Спуститься не получится, — говорит Коллинз, указывая на разрушенную лестницу. Я отрываю от стены кусок арматуры, покрытый застывшим бетоном, и вставляю его между дверной ручкой и рамой. Быстро подергав, я убеждаюсь, что дверь в ближайшее время не откроется. — Мы уже почти пришли. Пойдем. Я делаю всего один шаг, и моя нога приземляется на что-то мягкое. Я отшатываюсь, думая, что наступил на тело. В каком-то смысле так и есть. Кусок кожи выглядит как человеческий. Как и черные волосы. Но это всего лишь кожа. Тела нет. Я вижу руки и ноги, но не вижу костей. Ни мышц. Как будто кто-то выскользнул из человеческого костюма. — Смотри, — говорит Коллинз. — Что это? Кожа легко откидывается, когда я толкаю ее ногой. Первое, что я вижу, — это нога. Внутренняя часть бедра разорвана. Но выше, там, где две ноги соединяются... это что-то другое. — Хвост? Я прослеживаю взглядом сужающуюся трубку длиной в четыре фута до самого конца, где она становится грубой и черной. Определенно хвост. Мой взгляд падает на еще один участок темной кожи, и я отбрасываю его в сторону. Стопа. Черная, когтистая, нечеловеческая стопа. Дверь трясется, а затем дребезжит от удара. Эндо пытается прорваться внутрь. — Поднимайся, — говорю я Коллинз. — Проверь, есть ли у нас выход на крышу. Я возьму образец. Она без вопросов и колебаний взбегает по лестнице. Когда в дверь снаружи влетает несколько пуль, я достаю пакет с застежкой и маленький нож. Я быстро нахожу один из полых пальцев, отрезаю его и кладу в пакет, после чего заклеиваю его и бегу вверх по лестнице. Стук Эндо стихает, когда я поднимаюсь на первую лестничную площадку. Я оглядываюсь. Арматура на месте. Затем дверь взрывается, как будто ее разнесли в щепки с помощью взрывчатки. Я отшатываюсь, инстинкт подсказывает мне бежать, но любопытство удерживает меня на месте, и я успеваю увидеть, как генерал Гордон опускает ногу. Неважно, как человек, только что перенёсший операцию на открытом сердце, может ходить, но как, чёрт возьми, он может выбить стальную дверь, запертую на арматуру и прикреплённую к бетонной стене? Даже Лу Ферриньо не смог бы этого сделать. Вопрос на засыпку. Я взбегаю по лестнице, прежде чем Эндо успевает пустить мне пулю в голову. Я в восторге от того, что на верхней площадке меня ждет открытая дверь. Но когда я выхожу, то вижу, что дверь выбита и лежит на гравийной крыше. Вокруг здания клубится дым, но на крыше еще можно дышать. — Что там произошло? — спрашивает Коллинз. — Гордон выбил дверь, — говорю я. Она удивлена ответом, но не задаёт вопросов. С лестницы доносятся приближающиеся шаги. Я отхожу в сторону от выхода на крышу и жестом показываю ей, чтобы она сделала то же самое. Она отходит в противоположную сторону, чуть дальше, и целится перезаряженным пистолетом в открытую дверь. Мы ждем. И ждать. Проходит целая минута. Может, они пошли в другую сторону? Эндо и Гордон уже давно могли уйти через какой-нибудь выход, о котором я не знаю, но у меня не было ощущения, что они хотят, чтобы мы выжили. И все же, сколько мы еще будем стоять на страже у пустой двери? Коллинз, должно быть, думает о том же, потому что медленно приближается к двери, держа оружие наготове. И в мгновение ока ее оружие исчезло. Черная нога в туфле быстро и высоко взмывает вверх, ударяя Коллинза по рукам. Пистолет отлетает в сторону и исчезает за углом здания. Коллинз отшатывается от удара, и в этот момент из дверного проема появляется Эндо и направляет на Коллинза оружие. Я бросаюсь на него сзади, хватаю за руку с пистолетом, когда он нажимает на спусковой крючок. Пуля пробивает дыру в крыше, едва не задев ногу Коллинза. Ствол пистолета обжигает мою руку, но я не отпускаю его. Вместо этого я выворачиваю его. Но за мои усилия приходится платить. Эндо наносит сильный и точный удар в левое плечо, от которого немеет рука. Пистолет выпадает из руки, и я поворачиваюсь к Эндо, но он слишком быстр. Удар с разворота выбивает пистолет у меня из рук. Когда моя левая рука снова начинает слушаться, я поворачиваюсь к Эндо. — Серьезно? Кунг-фу? Он легко перепрыгивает с ноги на ногу. «Кунг-фу — это китайское искусство. А я японец». — Ладно, значит, ниндзюцу, — говорю я, пытаясь найти какую-нибудь уязвимость, но он постоянно в движении. — Ты же понимаешь, что стерео... Не желая шутить, он снова пинает меня, заставляя прогнуться. Подошва его ботинка пролетает всего в дюйме от моего носа. Не успеваю я прийти в себя, как он бьет меня в живот, и я падаю вперед. Он снова размывается в движении. Я словно в замедленной съемке наклоняюсь вперед, словно хочу, чтобы меня отправили в нокаут, мое лицо краснеет, губы складываются в букву «О», а из легких вырывается «уф!». Глядя на его ногу, я понимаю, что скоро он потеряет сознание, а потом, если Коллинз не сможет привести его в чувство, наступит смерть. Но Коллинз, похоже, точно знает, как справиться с Эндо. Она проносится мимо меня и с силой набрасывается на низкорослого мужчину, оттаскивая его и спасая мое лицо от синяка в форме ботинка. Они падают вместе, и, прежде чем они ударяются о крышу, Коллинз наносит Эндо три сильных удара в почки. Это жесткий прием, и на лице Эндо отражается боль. Откуда она знает, как так драться? Когда они сталкиваются, Эндо использует инерцию, чтобы перекатиться и оказаться сверху на Коллинз, оседлав ее. Возможно, ему больно, но он профессионал и без проблем бьет девушек. Он наносит Коллинз серию ударов, но она вовремя поднимает руки, чтобы блокировать большинство из них. Я все еще не могу разогнуться и мог бы провести несколько минут в кислородном баре, но вид того, как Коллинза бьют, приводит меня в ярость. Спотыкаясь, я бросаюсь в атаку. Мой удар не отличается изяществом, но я довольно силен. Я хочу использовать свое тело как таран и надеюсь, что удар выведет Эндо из строя на время, достаточное для того, чтобы мы с Коллинзом пришли в себя. Я опускаю плечо и ныряю. Но Коллинз опережает меня. Эндо видит, что я приближаюсь, и на мгновение задерживает удар, глядя в мою сторону. Этого мгновения Коллинз хватает за глаза. Она поднимает ноги, обхватывает ими голову Эндо и отбрасывает его назад, повалив на землю. И хотя это здорово — надо отдать Коллинзу должное за то, что он крутой, — я лечу по воздуху, ничего не задевая. Вместо этого я проношусь над Коллинзом и врезаюсь в крышу, скользя по ней, как тюлень по айсбергу. Гравий царапает кожу и впивается в ладони. Стыд подстегивает мой гнев, я быстро вскакиваю на ноги и вижу, что Коллинз и Эндо уже стоят друг напротив друга. Коллинз сжимает кулаки, но держится непринужденно, как человек, умеющий наносить физические увечья. Эндо почти не двигается, словно свернувшаяся в клубок змея, но стоит неловко, морщась от боли в боку. Эндо подносит руку к уху. Это рефлекторная реакция, которую испытывают многие, когда в наушниках пропадает звук. Он получает приказы. Вероятно, от Гордона. Вдалеке слышится шум лопастей. Помощь уже в пути, и даже раньше, чем я ожидал. На мгновение я забеспокоился, что приближающийся вертолет летит не ко мне, но увидел, как Эндо удивленно смотрит в небо. Прежде чем мы с Коллинзом успеваем продолжить бой, Эндо слегка кивает, словно говоря: «Хорошая драка», — и убегает. Коллинз бросается за ним, но я останавливаю ее со словами: «Пусть идет». Он слишком быстр, чтобы его поймать, и он не в приоритете. Она поворачивается ко мне, и я с удивлением вижу, что у нее из носа течет кровь. Прежде чем я успеваю выразить свое беспокойство, она говорит: «Он бьет как девчонка». Она вытирает кровь рукавом и зажимает нос. «Даже не сломал». Звук лопастей вертолета заставляет нас обернуться. Это красный вертолет Bell 407, популярный многоцелевой вертолет, который используют для самых разных целей — от медицинской эвакуации до авиатуров, — но я впервые вижу, чтобы его готовили к боевым действиям. В открытой боковой двери установлен крупнокалиберный пулемет FN MAG, но за ним никто не следит. На самом деле я вижу только пилота. Тем не менее этот вертолет — наш шанс выбраться отсюда. Я иду по крыше, размахивая руками. Пилот кивает мне и опускает вертолет, медленно снижаясь. По мере снижения лопасти поднимают гравий и песок с крыши, обжигая мою открытую кожу. Шум лопастей оглушителен, но равномерен. Поэтому, когда я слышу громкий хлопок, я понимаю, что это не вертолет. Я оборачиваюсь на звук и вижу, как обрушивается дальний конец здания. Поднимается столб пыли. Мы с Коллинзом переглядываемся. Это существо или... У-у-у! У-у-у! У-у-у-у-у! Десятифутовые секции здания одна за другой обрушиваются под градом взрывов, разрушающих строение. Я бегу к вертолету, который завис всего в футе над землей, но медленно поднимается и улетает. Пилот тоже видит, что происходит, и, вероятно, не хочет оказаться над эпицентром взрыва. Крыша трясется у меня под ногами. Вертолет уже пролетел над фасадом здания, зависнув на высоте полутора метров. Пилот машет нам рукой, на его лице читается потрясение, несмотря на усы, авиационные очки и наушники, которые скрывают большую его часть. У-у-у! У-у-у! У-у-у! Когда я добегаю до края здания, крыша уходит вниз. Моя нога ударяется о невысокую стену на краю крыши. — и я прыгаю.   19 Лопасти вертолета с силой ударяются о мои руки, от чего по ним проходит вибрация, и я едва не теряю равновесие. Моя левая рука, все еще онемевшая после ударов Эндо, отпадает первой, но правая сжимается, как тиски. Обернувшись, я вижу, что рядом со мной висит Коллинз, держась обеими руками за лопасть. Она что-то кричит мне, но я не слышу ее из-за грохота вертолета. Но я могу читать по ее губам. Держись. Вот еще, думаю я, но ничего не говорю. Моя рука начинает соскальзывать. Я пытаюсь поднять левую руку, но на полпути что-то сводит судорогой, и от боли я едва не теряю сознание. Поэтому я сосредотачиваюсь на том, чтобы крепко держаться. Я смотрю на свою руку, мысленно приказывая ей не разжиматься. Я вижу, как моя рука медленно, но верно скользит по металлу, который, как я только сейчас понимаю, покрыт конденсатом, образовавшимся из-за сочетания холодного металла и влажного воздуха. Когда мой большой палец отрывается от руки и я повисаю на четырех пальцах, я понимаю, что мне конец. Гравитация делает свое дело. Я падаю, и из моего рта вырывается крик. Мгновение спустя я приземляюсь на ноги. В шоке смотрю вниз. Я стою на поляне перед зданием. Чувствую себя идиотом. Я так сосредоточился на том, чтобы не упасть, что не заметил, как вертолет начал снижаться, что говорит о мастерстве пилота. Я бы не устоял, но он снижался плавно и стабильно, пока два человека цеплялись за поручень, а здание рушилось. Вертолет зависает всего в двух метрах над землей. Коллинз смотрит вниз и видит меня. Она отпускает штурвал и приземляется рядом со мной. Когда мы возвращаемся, вертолет приземляется, поднимая клубы дыма и пыли. Исследовательский центр превратился в руины, разрушенные с ювелирной точностью. Если в здании и были какие-то улики, то они, без сомнения, превратились в пыль. А то, что еще можно найти, так просто не раскроет свои секреты. Круглосуточной поисковой группе, вероятно, потребуются месяцы, чтобы просеять обломки. И у нас нет в запасе месяцев. У нас есть дни. Может, часы. Черт, да эта штука уже могла добраться до цивилизации. Винты замедляют вращение, но не останавливаются, и это хорошо, потому что нам нужно снова подняться в воздух. Я указываю на открытую боковую дверь и установленный там крупнокалиберный пулемет. «Ты умеешь им пользоваться?» — кричу я Коллинзу. Она кивает. Конечно, понимает. Не говоря больше ни слова, она забирается в вертолет, садится за пулемет и дергает за рычаг, готовя его к бою. При виде рыжеволосой, окровавленной, но все такой же красивой шерифки, удобно устроившейся за пулеметом, я не могу сдержать улыбку. Она замечает меня, улыбается в ответ и кивает в сторону кабины, приглашая меня сесть. Я обегаю самолет и забираюсь на пассажирское сиденье. Как только я закрываю дверь и оборачиваюсь к пилоту, я сразу понимаю, что этот парень — гражданский. У него седые волосы, густые седые усы и такие же брови, а кожа загорелая и обветренная. Как и я, он одет по-летнему, но вместо ботинок на нем шлепанцы. — Кто ты, черт возьми, такой? — кричу я. Он показывает на свои наушники и протягивает мне пару. Я надеваю их, а он протягивает вторую пару Коллинзу. — Кто ты такой, черт возьми? — повторяю я. — Рич Вудолл, — говорит он. — Друзья зовут меня Вудсток. — Это ваше имя, — говорю я. — Но вы не военный. И не полицейский. Кто вам звонил? Его глаза расширяются. «О. Старший уорент-офицер Пятый, Корпус морской пехоты США... в отставке. Но пусть это вас не смущает. Я летал двадцать пять лет и участвовал в трех войнах. Я летаю лучше любого из этих новомодных пилотов». — Это не совсем объясняет наличие большого орудия, не так ли? — говорю я. Он с ухмылкой оглядывается на пулемет. «Я провожу... тренинги. Для тех, кто любит пострелять по выходным. В основном для ветеранов, таких как я, которые кайфуют, паля из больших пушек по разбитым машинам и манекенам в магазинах. Послушайте, я услышал по полицейской рации, что нужен вертолет, и откликнулся. Поговорил с вашим приятелем Ватсоном. Он не особо хотел пользоваться моими услугами, но я был ближе всех. В общем, я доставлю тебя туда, куда нужно, и, честно говоря, кроме меня тебе не на кого положиться. Если только ты не хочешь торчать здесь еще пятнадцать минут. Я просто смотрю на него. Я уверен, что он нарушает закон. Скорее всего, не один закон. Но он явно здесь, чтобы помочь, и, возможно, в итоге спасет чьи-то жизни. «Радуйся, что я слушаю полицейские группы», — говорит он. — Ладно, ладно, — говорю я. — Поднимайся, воин выходного дня. Он ехидно ухмыляется, и мы взмываем в небо так быстро, что у меня подгибаются ноги. Оказавшись над деревьями, мы кружим над поляной. Зрелище ошеломляет. С высоты сплющенный прямоугольник здания больше похож на баскетбольную площадку. Вокруг здания валяются трупы, многие из них лежат на траве, покрытой бурыми пятнами. «Святая монгольская задница, что здесь произошло?» — спрашивает грубоватый пилот. «Ты бы мне не поверила, если бы я тебе рассказал», — говорю я. — Это был снежный человек, да? Я резко поворачиваюсь к мужчине. — Здесь все верят в снежного человека? — А ты нет? Я думаю обо всем, что только что увидел и пережил. По сравнению с этим снежный человек — просто пустяк. «Послушайте, в этих лесах творится что-то ужасное, и это гораздо хуже снежного человека. Нам нужно найти это и остановить, пока оно не добралось до людей». Он кивает, принимая мое нелепое и расплывчатое объяснение. — Куда мне идти? — Пока не знаю, — говорю я. — Просто подними нас. «На что мне обратить внимание?» — Падающие деревья, — говорю я ему, доставая телефон. Проверяю уровень сигнала. Три сплошных. Выбираю из списка Ватсона и прикладываю телефон к уху под наушником. Он отвечает. — Босс. — Что ты мне приготовил, Тед? — Только что разговаривал с полицией штата. Они могут прислать за вами вертолет через полчаса. — Забудьте про вертолет, — говорю я. — Я уже в воздухе и вооружен. Меня зовут Вудсток. — Да, я с ним разговаривал, — говорит Уотсон. — Не был уверен, что на него можно положиться. Он работает? — Пока да, — говорю я. — Но пусть все же приедет полиция штата. Пусть привезут полный состав. Возможно, нам понадобится огневая мощь и присутствие на месте. Что-нибудь еще? «Мы все еще работаем над переводом текста, но уже установили личность стрелка, — говорит Уотсон. — Старший сержант Стив Томпсон, армия США. Уволился пять лет назад. С тех пор не выходил на связь. Последний адрес неизвестен. Семьи нет». Ничего удивительного, но это подтверждает мои подозрения, что генерал набирает команду из бывших подчиненных. «Тед, найди все, что сможешь, о генерале Лэнсе Гордоне. И о человеке по имени Эндо». “Эндо?” — Это все, что у меня есть. Здесь был генерал Гордон. Эндо — его телохранитель. — Что тебе сказал генерал? — спросил он. — Ничего, — говорю я. — Генерал настроен враждебно. Пытался убить нас с Коллинзом. Поднимите тревогу, если он попадется кому-нибудь на глаза. — С Эшли все в порядке? — спрашивает Уотсон. Я оглядываюсь на Коллинз. Она осматривает лес внизу, целясь из автомата. — Она крепкий орешек, — говорю я, но думаю, что для Теда этого недостаточно. — С ней все в порядке. Да, и еще одна фамилия. Посмотри, нет ли откликов. Майго. “Что?” Я выкрикиваю имя, перекрывая шум лопастей. — Майго! — Как это пишется? “Понятия не имею”. — Ладно, — говорит он. — Куп хочет, чтобы я передал тебе, что Стивенс в курсе. Он сказал, что нас всех уволят, если окажется, что мы гонимся за призраками, но дал нам временное разрешение на координацию местных действий. “Временно?” «ФК “Бостон” уже в пути». — Черт. Тед меня не слышит. Я говорю почти шепотом. Но микрофон гарнитуры улавливает звук, и я вижу, как Коллинз и Вудсток поворачиваются ко мне. Я не обращаю на них внимания и говорю: «Разберемся с ними, когда они прибудут. Что там со спутниковой связью?» «Не мог запросить его, пока Стивенс не дал добро, — говорит Уотсон. — Будет готов через полчаса». — Принято, — говорю я, переходя на радиоязык. — Позвони мне, как только что-то изменится или ты что-то узнаешь. Если не дозвонишься до меня, позвони Коллинзу. — Джон, — говорит Уотсон. — Будь осторожен. Когда я заканчиваю разговор, Вудсток смотрит на меня. Он слышал не все, но то, что я сказал, в том числе о том, что американский генерал настроен враждебно. «У тебя будут проблемы, если мы схлестнемся с генералом?» Он отрицательно качает головой. «Нет, все генералы, которых я встречал, были придурками. Так куда нам идти?» Я выглядываю в окно. Куда ни глянь, повсюду деревья. Я надеялся увидеть поваленные деревья или что-то столь же очевидное, но лес густой. Поваленное дерево просто скроется из виду. И тут я вспомнил генерала, прислонившегося рукой к стене. Я чувствую ее, — сказал он. Майго. Я поворачиваюсь направо, пытаясь найти хоть какие-то следы присутствия монстра. Ничего. Но это единственная зацепка, которая у меня есть. Я показываю в окно и говорю: «Туда. На юг». — Не знаю, лучшее ли это место, Ник, — сказала Дженни Хестер, стоя на обочине безымянной грунтовой дороги. — Нормально, — ответил Ник. — Я постоянно приезжаю сюда с ребятами на охоту. Больше никого не видел. Это старая лесовозная дорога. О ней никто не знает. — Ребята об этом знают. — Они все работают. Дженни положила руки на свои пышные бедра, из-за которых, как говорил ее отец, у нее вечно были проблемы. На самом деле из-за них ее баловали все парни, с которыми она встречалась. В ее бедрах была сила. Пока Ник рылся в кузове своего грузовика, Дженни наклонилась и сделала вид, что рассматривает камень. — Я просто не знаю. Дженни была не только молода и привлекательна, но и умна. Она знала, что играет с Ником, подавая ему противоречивые сигналы. Но ей нравилось доводить мужчин до состояния безудержного отчаяния. Оглянувшись и увидев, что Ник не сводит глаз с цели, она ухмыльнулась. Потом заметила в его руках одеяло и решила не торопить события. В отличие от большинства ее любовных побед, Ник был хорошим парнем. Он, конечно, был похотливым ублюдком, как и все остальные, но с ним она чувствовала себя в безопасности. Это ее не слишком возбуждало, но в то же время она начала задаваться вопросом, не могла бы она связать свою жизнь с Ником. У него была хорошая работа в энергетической компании. Маленький, но уютный дом. В свои двадцать пять он был на пять лет старше ее, но, пожалуй, самым молодым из ее ухажеров. Она поймала себя на том, что смотрит на него в ответ, когда их взгляды встретились. В животе у нее все сжалось. «Да, здесь есть что-то еще», — подумала она. Он приподнял одеяло с застенчивой улыбкой. — Чтобы тебе на задницу не попало. Она рассмеялась. Внимательный и забавный. Если бы ее мать была жива, она бы сказала, что Ник — тот еще тип. Однажды она уже говорила так о каком-то парне. Но Дженни тогда было всего четырнадцать, и она еще не думала о том, чтобы с кем-то встречаться. Ник прошел мимо, направляясь к обочине. «Мы просто отойдем немного назад. Если кто-то пойдет по дороге, мы его услышим». Он раздвинул заросли папоротника и свободной рукой указал на сосновый лес. «Идете за мной?» Дженни просто улыбнулась и вошла в лес. Для нее, как и для большинства местных жителей, это было в новинку, но она выросла в лесу и привыкла к нему. Ей было так же комфортно на природе, как и в своей гостиной или, в данном случае, в своей спальне. Лес начинался на пологом холме, по которому она шла размашистым шагом, зная, что от этого ее и без того обтягивающие джинсы станут еще теснее. Она оглянулась и увидела, что Ник пялится на ее ягодицы с неизменной улыбкой на лице. Когда он наконец заметил, что она смотрит на него, его взгляд метнулся вверх. — Прости, — сказал он. — Просто я самый везучий сукин сын в Мэне. И он такой романтичный, подумала она. Она остановилась в лесу, между высокими соснами. Земля была покрыта толстым ковром из коричневых сосновых иголок. Если постелить сверху одеяло, будет вполне удобно. — Сойдет, — сказала она, не оборачиваясь к нему и расстегивая рубашку. Она оглянулась и увидела, как Ник разворачивает одеяло и расстилает его на земле, словно официант в модном ресторане. «Оно немного теплое, — сказал он. — Я достал его из сушилки перед выходом из дома». Она остановилась, расстегивая пуговицы: «Ты постирала одеяло?» — Конечно, — ответил он. — И еще два кондиционера для белья. Определенно, вратарь. Она услышала, как он расстегивает ремень. «Помедленнее, ковбой. Дай я сама». Она повернулась к нему лицом и широко улыбнулась. Ее грудь была не такой впечатляющей, как ягодицы, но слишком тесный бюстгальтер хорошо подчеркивал то, что у нее было. Проблема была в том, что Ник, похоже, этого не замечал. На самом деле он вообще не смотрел на нее. Его руки застыли на пряжке ремня, но взгляд быстро скользнул по лесу над их головами. Улыбка медленно сошла с его лица. Почувствовав, что что-то не так, Дженни запахнула рубашку и подошла ближе к Нику. «Что такое? Что случилось?» «Чувствуете запах?» — спросил он. Она принюхалась. Сосновые иголки. Она принюхалась еще раз, поглубже. — Уксус? Он кивнул. — И еще кое-что. Например, стейк. Тут она почувствовала запах и зажала нос рукой. — Фу, как ужасно. — Она заметила, что он смотрит только вверх по склону. — Откуда ты знаешь, что это оттуда? «Воздух движется вниз по склону, — сказал он. — Так что, что бы это ни было, мы находимся с подветренной стороны». — Что ты имеешь в виду, «это»? — Наверное, медведь забрался в чей-то обед или даже на кухню. В этом был смысл. Черные медведи без колебаний шли туда, куда их влек запах еды, и Дженни не раз слышала истории о разграбленных кухнях, машинах и мусорных баках. — Мы в безопасности? «Я не стану опускать штаны, если ты об этом, — сказал он с ухмылкой. — По крайней мере, пока не буду уверен, что все в порядке». Она рассмеялась и спросила: «Ладно, а как нам узнать, что его больше нет?» «Медведи боятся людей, — сказал он. — Если он узнает, что мы здесь, то убежит. Так что нам просто нужно дать ему понять, что мы здесь». В его глазах зажегся озорной огонек, и он побежал вверх по склону, громко ухая и крича. «Эй, медведь, я иду к тебе!» Дженни с некоторой опаской последовала за Ником вверх по склону, на ходу застегивая рубашку и оглядываясь по сторонам в поисках медведя — убегающего или нет. Но она ничего не увидела. Голос Ника внезапно сменился с гула на пронзительный крик удивления. Дженни, не понимая, что происходит, тоже закричала и остановилась как вкопанная. Она закричала снова, когда Ник бросился в сторону, а с вершины холма на них бросился большой черный медведь. Она смотрела, как он несется вниз по склону, его шерсть развевается на бегу. Она слышала его тяжелое дыхание, которое учащалось с каждым шагом. А потом он исчез за поворотом грунтовой дороги. — Вот это да, — сказал Ник, поднимаясь и стряхивая иголки с одежды. «Вы когда-нибудь видели, чтобы медведь так бежал?» — спросила Дженни. «В сезон охоты на медведей — да, — сказал он. — Но сейчас не сезон охоты, а в это время они стараются держаться подальше от людей. Я слишком шумел. Надо было держаться от него подальше». По обнаженным рукам Дженни побежали мурашки. — Нам нужно уходить. По ее телу пробежала дрожь, когда Ник быстро кивнул, и в его глазах появился непривычный страх. Она спустилась с холма и поспешила к грузовику. Ник был охотником. Он знал лес — этот лес — может быть, лучше, чем кто-либо в городе. Если он испугался, значит, что-то было... Ник снова закричал, но на этот раз его крик был приглушен, как будто его наполовину заглушили подушкой. Дженни развернулась, и пронзительный вопль оборвался. Ее глаза расширились от увиденного. Ник стоял в трех метрах от нее, но его половина отсутствовала. У него не было ни туловища, ни головы, ни рук. Колени Ника подогнулись, и нижняя часть его тела рухнула на землю, из нее вывалились разорванные кишки и хлынула кровь. Дженни неконтролируемо трясло, пока ее разум пытался осмыслить увиденное. Влажный шлепок заставил ее поднять глаза. Остатки Ника были зажаты в пасти чего-то огромного. Оно было таким же черным, как медведь, но крупнее. Оно подбросило тело Ника и снова схватило его, как ящерица или птица перекладывает добычу, прежде чем проглотить ее целиком. Затем оно повторило движение, с каждым разом все сильнее вгрызаясь в тело длинными изогнутыми зубами, с каждым укусом отрывая куски мяса и одежды. Кровь залила лесную подстилку, окрасив в красный цвет расстеленное одеяло. Дженни была слишком напугана, чтобы кричать. Она просто медленно развернулась и на дрожащих ногах быстро спустилась с холма. Она что-то бессвязно бормотала себе под нос и смотрела на мир затуманенным взглядом, по щекам текли слезы. Когда за ее спиной раздался отвратительный хлюпающий звук, за которым последовало громкое глотание, она не смогла сдержать позывы к мочеиспусканию. А когда земля задрожала у нее под ногами, она разрыдалась. Когда земля снова задрожала, она побежала. От третьего удара из ее груди вырвался крик. И как раз в тот момент, когда она была уверена, что ее разорвет пополам, она добралась до грунтовой дороги и пикапа Ника. Она распахнула дверь и окунулась в его запах. Она уже скучала по нему, и воспоминания о его теле наполнили ее чем-то новым — яростью. Она потянулась в грузовик, взяла дробовик с полки в заднем окне и развернулась лицом к существу. Оно вышло из леса. Деревья, растущие вдоль дороги, согнулись и сломались. Массивная, странно женственная голова возвышалась над ней на высоте сорока футов. Коричневые, почти человеческие глаза смотрели на нее, сосредоточенные, как у хищника. Из леса высунулось предплечье и уперлось в грунтовую дорогу всего в нескольких футах от нее. Рука была толщиной с дерево. Пять черных пальцев с когтями были размером с ее руку. Затем появилась грудь существа — широкая и мощная, но в то же время прекрасная. Большая часть каждой груди светилась оранжевым мерцанием, словно внутри была фосфоресцирующая жидкость. Такой же свет мерцал по всему торсу и бокам шеи. Это зрелище почти заворожило ее. Глубокое раскатистое рычание заставило ее поднять слезящиеся глаза на голову монстра. Его челюсти раскрылись, обнажив зубы размером с железнодорожный рельс и застрявшие между ними куски тела Ника. Дженни под аккомпанемент рычания издала собственный боевой клич, хорошенько взмахнула дробовиком и направила его в светящуюся грудь существа. — Да пошел ты, — пробормотала она и нажала на спусковой крючок. Последнее, что услышала Дженни, был невероятно громкий вопль существа от боли. Она бы зажала уши руками, если бы не внезапный взрыв жара и света, который обрушился на нее через секунду после того, как она нажала на спусковой крючок. Когда свет погас, от него остался лишь обугленный остов, похожий на статую с расплавленным дробовиком в руках. Вид из вертолета разделяется на два цвета — синий и зеленый. Небо затянуто дымкой, поднимающейся над влажным лесом, но вчерашняя гроза утихла, и дым от горящей лаборатории остался далеко позади. Лес внизу простирается до самого горизонта, холмистая местность поднимается и опускается, словно застывший на месте океан из сосен. Эта неподвижность приводит меня в ярость. Я оборачиваюсь к Коллинзу. — Что-нибудь видишь? «Я бы тебе сказала, если бы знала», — отвечает она, и я вижу, что она тоже расстроена. «Хочешь, я начну летать по заданному маршруту?» — спрашивает Вудсток. Он отворачивается от меня и смотрит влево, и я впервые замечаю, что у него есть хвост. Может быть, его прозвище никак не связано с фамилией? Не дождавшись ответа, он добавляет: «В этих краях деревья растут густо и достигают высоты более ста футов. Мы могли пролететь над Кинг-Конгом и не заметить его». — Вообще-то неплохое описание, — говорю я. Он склоняет голову набок и смотрит на меня. — Серьезно? «Представьте себе безволосого, покрытого броней Конга с хвостом и повадками кошки, да». На самом деле это очень грубое описание существа, которое я видел, но размер и окрас довольно точно соответствуют действительности. У меня звонит телефон. Я подношу его к уху. — Пожалуйста, передайте мне что-нибудь. — Генерал Лэнс Гордон, — говорит Уотсон. — В отставке… — Дай угадаю, пять лет назад. — Да, — говорит он. — А старший сержант Стив Томпсон вышел на пенсию примерно через месяц. — Подожди, Тед, — говорю я и опускаю трубку. — Эй, Вудсток, когда ты вышел на пенсию? Он морщит лоб. — Уже семь лет, а что? — Ничего. — Я снова поднесла телефон к уху. — Продолжай, Тед. «Гордон ушел в частный сектор. Налоговые документы показывают, что он работал консультантом в компании Zoomb». “Поисковая система?” — Да, но это не просто поисковая система. Пять лет назад их оценивали в десять миллионов, а сегодня они конкурируют с Google, скупая высокотехнологичные компании во всех областях, а не только в сфере веб-технологий. Они участвуют в космических исследованиях, глубоководных экспедициях, разработке оружия, робототехнике и многих других областях биотехнологий. — Расскажите мне о биотехнологиях, — прошу я. “ Рассказывать особо нечего. Все это довольно засекречено. Они владеют пятью биотехнологическими компаниями. Ближайшее к вашему местоположению— ” У меня в ухе шелестит бумага. — Биоланс. Их главный офис находится в Бостоне. Пруденшал билдинг.” «Но если они нарушали этические нормы, возможно, у них были какие-то локации, не указанные в списке, верно?» «Именно об этом я и думал, — говорит Уотсон. — Я проверил документы на землю под фальшивым заводом Nike. Похоже, четыре года назад его выкупила у города компания Pruitt Resources, которая оказалась подставной компанией, принадлежащей...» — Зумб, — говорю я. — Значит, Гордон каким-то образом связан с BioLance. «Или руководит шоу, — говорит Уотсон. — Такие ребята, как он, достаточно умны, чтобы не связывать свое имя напрямую с чем-то сомнительным». — Верно, — говорю я. — Что-нибудь есть по Эндо? — Пока ничего, я проверил личные дела в армии и в «Зумбе», но спрятать кого-то было бы несложно. Гордон в списке только потому, что скрыть такого высокопоставленного человека практически невозможно. О, Майго. Это точно имя. Японское. Означает «потерянный ребенок». — Ладно, — говорю я. — Поищи по имени. Армия. Зумб. Свежие и архивные новости. Пока ограничься поиском по США, но если ничего не найдешь, проверь Японию, а потом и другие страны. — Сделаю, — говорит Уотсон и словно читает мои мысли. — У нас еще пятнадцать минут спутниковой связи в реальном времени. Они меняют позицию спутника специально для нас, и, по словам Купа, это не дает Стивенсу покоя. — Что-нибудь ещё? — спрашиваю я, чувствуя себя таким же растерянным, как и раньше, но в то же время раздражённым из-за того, что всё это никак не помогает нам найти существо. — Э-э-э. — Снова шуршание бумаг. Ватсон — технарь, но свои мысли он излагает на бумаге. У него три больших плоских экрана, стоящих рядом, но стол завален бумагами, и это когда мы изучаем ложные сообщения о василисках или болотных призраках, не говоря уже о реальной угрозе для граждан США. — О! Да, и еще кое-что. Большую часть надписи на стенке холодильника невозможно разобрать, но самое крупное слово вверху — Némesis — произносится как «Немезис» — переводится именно так, как звучит: Немезида. — Что говорит мне... о чем именно? «Понятия не имею, — говорит он, — но сейчас поищу по этому слову, может, оно как-то связано с биологическими исследованиями». — Сообщите мне, что выясните. И пусть кто-нибудь из ФБР присмотрит за офисом BioLance в Бостоне. «Могу наступить кому-нибудь на ногу», — говорит он. — Мне плевать, если мы кому-то отдавим пальцы на ногах, Тед, — говорю я, пожалуй, чуть более сердито, чем следовало бы. — Это паранормальное явление, Тед. Это наша юрисдикция. Не тяни время. — Прости, — говорит он, и я понимаю, что задела его за живое. Уотсон — добрая душа. Им легко воспользоваться, он легкая мишень. Но это не про меня и не про наши отношения. — Тед, прости, я не на тебя злюсь, — говорю я. Это жалкое извинение, но у меня нет времени на что-то большее. — Мы в порядке? «Нет ничего, с чем бы не справился «Бен и Джерри», — говорит он, и в его голосе слышится привычная веселость. — Толстячок Обезьян лечит все раны, — говорю я и заставляю его рассмеяться. — Позже, Тед. Когда я заканчиваю разговор, Вудсток выглядит так, будто ему в рот попало что-то кислое. Он поворачивается ко мне и говорит: «Так вы двое вроде Малдера и Скалли, что ли? Слышал, что ты сказал. Паранормальное». Я просто смотрю на него в ответ, не зная, хочу ли я что-то объяснить или съязвить в его адрес. Он этого не заслуживает, но моя ярость, подпитываемая монстром внутри, требует выхода. Коллинз прерывает меня, прежде чем я успеваю принять решение. — Вон там, — говорит она, указывая на открытую боковую дверь. Я смотрю мимо нее и вижу дорогу, едва различимую за сосновым пологом, которая петляет по лесу. Вудсток разворачивает вертолет, чтобы я мог выглянуть в окно. «Некоторые деревья повалены, — говорит Коллинз. — Мне показалось, что я видел пикап». — Я вижу, — говорю я. Часть леса с одной стороны дороги шире. Когда мы проезжаем мимо, я вижу несколько небольших деревьев, лежащих поперек дороги, и пикап. А потом, прямо перед тем, как деревья снова закрывают обзор, я вижу человека. — Я кого-то видел! Нам нужно спуститься туда! «Я ни за что не спущу ее туда», — говорит Вудсток. Он поднимает вертолет в воздух, и мы взлетаем. Я вижу просвет между деревьями и указываю на него. — Как насчет вон там? Мы проезжаем через лес и находим у дороги болото без деревьев. Оно находится примерно в километре от грузовика. — Не знаю, — говорит Вудсток. «У этого человека могут быть проблемы», — говорю я. — Ладно, слушай, — говорит он. — Я спущу нас на землю, но не буду приземляться. Я буду держать ее на высоте нескольких футов. — Ты можешь это сделать? — спрашиваю я. — Когда столько лет летаешь, как я, кое-какие трюки усваиваются сами собой. — Он начинает снижаться. — Просто беги к тому грузовику, найди этого человека и беги обратно. Если ты в хорошей форме, мы сможем снова подняться в воздух минут через десять. Я киваю, но потом вспоминаю, в каком ужасном состоянии находится мое тело. — Пусть будет пятнадцать. Если мы не вернемся через двадцать минут, возвращайся и проверь, как у нас дела. Он кивает и медленно регулирует управление, так что мы останавливаемся всего в метре над землей. «Последняя остановка». Мы с Коллинзом выпрыгиваем из вертолета и, пригибаясь, бежим прочь, а лопасти винта поднимают в воздух грязь и брызги болотной воды. Мы пробегаем с четверть мили, а потом замедляем темп. Думаю, пятнадцати минут было недостаточно. И тут я замечаю впереди грузовик. Я тянусь за пистолетом и понимаю, что его нет. Черт. Коллинз тоже без оружия. Коллинз видит, как я тянусь за несуществующим пистолетом, и говорит: «Наверное, надо было остаться в вертолёте и прикрыть тебя сверху». Черт. Она права. Если мы в ближайшее время не перейдем от реактивного мышления к стратегическому, это может привести к проблемам. — Если тебе от этого станет легче, — говорит она, отстегивает что-то от пояса и бросает мне. Я беру в руки маленькую бутылочку и смотрю на нее. Перцовый баллончик. На мгновение я улыбаюсь. А потом вижу грузовик, точнее, то, что от него осталось. Правая сторона черного пикапа сияет новизной. Левая покрыта серыми пятнами и покосилась, шины отсутствуют. Нет, не отсутствуют. Растаяли. Я вижу человека, стоящего рядом с грузовиком, частично скрытого упавшим деревом и тенью. «Эй!» — кричу я. «Мы здесь, чтобы помочь». Когда фигура не оборачивается и даже не реагирует на мой голос, я понимаю, что что-то не так, но не могу представить, насколько все плохо. Коллинз опережает меня на несколько шагов, но тут же отступает, прикрыв рот руками. — О боже! Я останавливаюсь, вижу тело таким, какое оно есть на самом деле — хорошо прожаренное, обугленное человеческое существо, — и отшатываюсь. Кем бы он ни был, он или она — невозможно сказать, — прожарились насквозь и застыли на месте. — Как он еще стоит? — Посмотри на дробовик, — говорит Коллинз. Я даже не сразу понял, что предмет, похожий на хобот слона, который сжимали в черных руках, — это пистолет. Но теперь, когда я присмотрелся, я вижу, что это полуавтоматический дробовик 12-го калибра. «То, что сожгло жертву, было настолько горячим, что расплавило пистолет, шины и части грузовика, — сказал Коллинз. — Я думаю, что тело сгорело так быстро, что жертва была уже мертва и обуглилась на месте». Я смотрю на погнутые и сломанные деревья. «Значит, наше существо выходит из леса, находит грузовик, убивает владельца, а потом... — я поворачиваюсь к противоположной стороне дороги и вижу, что там тоже поваленные деревья, ведущие в лес. — и продолжает свой путь». Меня осеняет идея, и я достаю телефон. Сигнала нет. Я протягиваю руку Коллинзу. — Телефон. Она протягивает мне свой телефон. На нем всего одна полоска. Но я не собираюсь смотреть десять часов «Наян Кэт», так что сойдет. Я звоню Ватсону. Когда он берет трубку, я начинаю говорить, не дав ему поздороваться. «Тед, определи мое местоположение по GPS. Проведи прямую линию между лабораторией «БиоЛэнс» и тем местом, где я сейчас нахожусь, затем продолжай эту линию и скажи, что там». Он не отвечает, но я слышу, как он работает. Через мгновение он снова берет трубку и говорит: «Похоже, это Эштон, небольшой городок в пятнадцати милях отсюда, а дальше до самого Портленда и океана — одни деревья». Портленд. Черт. Это самый большой и густонаселенный город в штате. В нем проживает около 63 000 человек, но в такой погожий летний день, как сегодня, их может быть вдвое больше. Я кладу трубку. — Нам нужно... Земля содрогается. Дрожь едва ощутима, но я чувствую ее ногами, и по лицу Коллинз вижу, что она тоже это чувствует. Раздается рев, и в нем нет ничего тихого. Не знаю, учуял ли он наш запах или услышал шум вертолета, но существо где-то рядом. Земля снова содрогается, на этот раз сильнее. Поправка: он не просто рядом, он возвращается. Я бы хотел сказать, что между мной и Коллинзом возникла какая-то симпатия, которая показывает, что мы с ним похожи и нам суждено стать родственными душами, но я почти уверен, что большинство людей на планете поступили бы так же, как мы, — бросились бы наутек от монстра-людоеда, как пара перепуганных страусов. Мы бежим по грунтовой дороге, не говоря ни слова, забыв обо всех ранах и усталости. Грохочущие шаги приближающегося существа становятся все громче. Оно уже близко. Деревья трещат и с грохотом падают на землю. Над дорогой разносится хвойный аромат, распространяемый падающими деревьями. Громкий треск заставляет меня перевести взгляд на лес слева от меня. Сквозь заросли хвойных деревьев я вижу, как падает еще одно дерево, а мимо проносится массивная черная фигура. Дерево падает параллельно дороге, а не в ее сторону. — Оно не за нами, — говорю я, тяжело дыша. — Оно направляется к вертолету! Когда мы сворачиваем за поворот, я вижу вертолет всего в сотне метров впереди, зависший в трех метрах над землей. Увидев нас, Вудсток начинает снижаться. Но мне нужно не это. Мы никак не успеем опередить существо и добраться до вертолета. Зная, что Вудсток наблюдает за нами и, вероятно, недоумевает, почему мы убегаем, я останавливаюсь посреди дороги. Я отрицательно качаю головой и машу руками. Вертолет зависает в метре над землей, и шум его лопастей заглушает грохот приближающегося гиганта. Борясь с желанием податься вперед и перевести дух, я вытягиваю руки по бокам ладонями вверх и машу ими, как птица. Этот жест руками означает «поднимайся». Судя по тому, как я его показываю, он должен означать что-то вроде: «Поднимайся, черт возьми, прямо сейчас!» Вертолёт поднимается, но не так быстро, как мне хотелось бы. Но потом становится слишком поздно. Деревья в конце дороги разлетаются в щепки, падая на залитую водой поляну. Сосна поменьше пролетает над поляной, словно межконтинентальная баллистическая ракета, едва не задев полозья вертолета. Увидев все это, Вудсток резко тормозит. Это спасает ему жизнь. Существо выскакивает из леса, олицетворяя собой саму дикость. Оно рычит, глядя на поднимающийся вертолет, заглушая шум лопастей. Оно выглядит почти так же, как я его помню: гладкое, черное, с длинным хвостом, защитным панцирем на спине, толстой кожей, оранжевыми светящимися мембранами на шее и теле и зубами, похожими на косы, — за одним исключением: оно вдвое больше. Теперь высота существа составляет около 12 метров, а его костлявый хвост с трезубцем на конце — еще 6–9 метров. Несмотря на то, что оно стало достаточно большим, чтобы составить конкуренцию Конгу, оно по-прежнему быстрое и ловкое, как кошка. Я почти уверен, что у Конга не было бы ни единого шанса. Чудовище выпрыгивает на поляну и приземляется на четвереньки. Я вижу, как напрягаются его задние лапы, а затем оно взмывает в воздух, целясь в поднимающийся вертолет. Вудсток успевает резко свернуть в сторону, и это снова спасает ему жизнь, хотя я подозреваю, что мокрая, раскисшая земля под зверем не дала ему прыгнуть выше. Болотистая почва вздрагивает, когда гигант падает обратно на землю, повсюду разлетается вода. Но существо это не волнует. Оно просто смотрит на вертолет, который теперь вне досягаемости, разворачивается в нашу сторону и зависает в воздухе. Вудсток, наверное, в панике, но он не убежал, и то, что он повернулся в нашу сторону, — хороший знак. Он не бросит нас. Думаю, он хороший человек. Он ждет от меня сигнала, поэтому я придумываю почти безумный план и изо всех сил пытаюсь подать ему знак. Я показываю на что-то вдалеке, рисую круг, а затем указываю на землю у своих ног. Я пытаюсь сказать: «Уведи его подальше, сделай круг и возвращайся за нами», но не знаю, понимает ли он меня. Когда вертолет отрывается от земли и летит низко над деревьями, я понимаю, что сообщение, возможно, было получено. И тогда, как я и надеялся, существо тоже подчиняется. Оно смотрит на вертолет, пока тот не скрывается за деревьями, а затем вылезает из болота и устремляется в лес, преследуя его. Оно набирает скорость, размахивая хвостом из стороны в сторону. Кончик хвоста, похожий на черный наконечник копья с тремя зубцами, ударяется о дерево — вероятно, случайно — и раскалывает его надвое. Мы с Коллинзом смотрим, как верхняя часть дерева падает в болото, а потом переглядываемся. Я все еще тяжело дышу, когда говорю: «У меня... нет... остроумных... фраз, а у тебя?» — Как насчет... мы в заднице, — говорит она, тяжело дыша. “Достаточно хорошо”. — Каков план? — спрашивает она. Я показываю на деревья. «Мы полезем наверх». «Не уверена, что хочу смотреть этой твари в глаза», — говорит она. — Он не сможет снова посадить этот вертолет. — Я смотрю на верхушки деревьев. — Нам нужно встретить его на полпути. Она поднимает глаза. — Значит, до самого верха? “Всю дорогу”. — Пойдем, — говорит она и входит в лес. Нам понадобилось всего тридцать секунд, чтобы найти дерево, которое было бы достаточно высоким, но при этом имело бы достаточно ветвей, чтобы забраться на него. Коллинз останавливается у основания дерева. — Эти ветки не кажутся достаточно прочными, чтобы выдержать наш вес. Она права. По мере роста сосны нижние ветви отмирают и торчат из ствола, как старые кости. Они сухие и хрупкие, но все же это дерево. Если они не гнилые, то все будет в порядке. «Держите руки и ноги близко к стволу, там, где ветка соединяется с деревом. Там ветка будет крепче всего. И всегда опирайтесь на три точки, чтобы, если ветка сломается, ваш вес распределился на три ветки». — Это что, дурацкая шутка? — спрашивает она. Я в ужасе, но Коллинз умудряется вызвать у меня улыбку. — Серьезно, — говорю я, — если нас сегодня не съедят, я, может, и правда попрошу тебя выйти за меня замуж. Теперь настала ее очередь улыбнуться, но смех, который она издает, звучит слишком громко. Она зажимает рот рукой. Я качаю головой и говорю: «Ты первая». Я подталкиваю ее к нижней ветке. Когда она оказывается в шести метрах надо мной, я подпрыгиваю, хватаюсь за ветку и подтягиваюсь. Выглядит не очень, и я рад, что Коллинз слишком занята лазанием и не видит, как я болтаюсь, словно пьяная обезьяна, но мне все же удается зацепиться за ветку. Остальная часть пути проходит быстро. Следуя правилу трех точек опоры, мы довольно быстро забираемся наверх. По мере приближения к вершине мы замедляемся. Ветви становятся свежими, крепкими и менее ломкими, но при этом более тонкими и гибкими. Ближе к вершине мы перестаем держать ветки в руках и хватаемся за сам ствол, толщина которого не превышает толщину телефонного столба. В десяти футах от вершины, всего в пяти футах от того, чтобы выбраться из кроны, Коллинз останавливается. «Дерево наклоняется», — говорит она. Я поднимаю голову и вижу, что верхушка дерева накренилась. «Не двигайся. Я иду». «Не уверена, что это хорошая идея», — говорит она. — Ничего такого, с чем не справилась бы элементарная физика. — Я взбираюсь на дерево и обхожу его так, чтобы оказаться с противоположной стороны от Коллинз. Двигаюсь медленно, потому что верхушка дерева покрыта густыми ветками поменьше, но когда я подхожу ближе к Коллинз, изгиб начинает выпрямляться. Я останавливаюсь в нескольких футах от нее. Если я подойду еще ближе, дерево прогнется в мою сторону, и наш общий вес повалит его. Шум вертолета становится громче. Я смотрю в небо, но все еще нахожусь примерно на метр ниже верхушек деревьев, так что не вижу горизонта. — Ты его видишь? Коллинз осматривается и указывает вдаль. «Идет с востока. Он нас не заметит». «Возьми свой айфон», — говорю я ей. — Не думаю, что он может отвечать на звонки во время полета. «Задняя панель телефона зеркальная», — говорю я. Поняв, что к чему, она лезет в карман, достает телефон, снимает с него пластиковый чехол и подносит к солнцу, поворачивая то в одну, то в другую сторону. Отблеск от стробоскопа будет небольшим, но на фоне сочной зелени он будет единственным, что привлечет внимание. «Он идёт сюда, — говорит она. — Но... кажется, его всё ещё преследуют». «Что ты видишь?» — спрашиваю я ее. «Деревья за вертолетом — они движутся». Она смотрит на меня. «Это будет близко». Я забираюсь чуть выше по дереву. — Ты можешь забраться еще выше? Она поднимается еще на фут, но потом останавливается. — Здесь он не толще черенка метлы. Звук вертолета становится громче. До Вудстока остались считаные секунды, а значит, и до существа тоже. — А вот и он! — говорит Коллинз, прячет телефон в карман и забирается еще выше. Верхушки деревьев раскачиваются от грохота, когда вертолет резко останавливается прямо над нами. Верхушка нашего дерева ударяется о днище вертолета и сгибается. Коллинз находится достаточно близко к полозьям, чтобы забраться на борт, но когда она отрывается от дерева, верхушка дерева наклоняется в мою сторону. Крепкая верхушка дерева не сломается под моим весом, но через мгновение я буду болтаться над лесом, как игрушка для кошки. Не дожидаясь этого, я спускаюсь по стволу и останавливаюсь, добравшись до более прочного старого наплыва. Дерево выпрямляется надо мной, но внизу уже появился наш почетный гость. Рев, похожий на звук тысячи виолончелей и скрипок, смешанных диджеем в стиле дабстеп, срывает с деревьев охапки хвои. Я чувствую, как меня обдает теплым дыханием этой твари, и в нос бьет рыбный запах. Черт возьми, я не хочу, чтобы меня сожрала эта тварь! Дерево трясется, и я бросаюсь в бой. Я быстро взбираюсь по дереву, перепрыгивая с ветки на ветку и огибая истончающийся ствол, не давая ни одной из них возможности согнуться. Затем с треском дерево падает. Последним рывком я подтягиваюсь и хватаюсь за полоз вертолета. Коллинз тут же хватает меня за запястье, удерживая на месте, пока вертолет медленно поднимается и зависает в воздухе, удаляясь от существа. Когда мы выравниваем вертолет и стабилизируем его положение, Коллинз помогает мне забраться внутрь. Измученная, я падаю на одно из двух задних сидений и надеваю гарнитуру. Вудсток оглядывается из кабины. «Куда едем?» Удивительно, что его, похоже, совсем не волнует то, что только что произошло. — Веди его обратно к дороге, — говорю я. Он смотрит с сомнением. «У нас есть шанс остановить это здесь и сейчас, — говорю я. — А вот Джи Ай Джейн так и рвется выстрелить из твоего пистолета». Он смотрит на Коллинз. Она уже стоит за большим пулеметом, палец на спусковом крючке. — Черт возьми, ты моя единственная. Мы резко набираем высоту и направляемся к дороге. Я смотрю вниз и вижу темную фигуру великана, который все еще преследует нас. Деревья качаются, когда он пролетает мимо. Затем мы оказываемся над открытой грунтовой дорогой. Вудсток держит нас на высоте около 60 метров, разворачивает вертолет так, чтобы пулемет был направлен в сторону леса, и кричит: «Давай, жми на газ!» И тогда, когда деревья склоняются, словно в почтении перед первобытной силой, и чудовище выходит на дорогу, Коллинз нажимает на спусковой крючок.   23 Ярко-оранжевые трассирующие пули летят в сторону существа, указывая траекторию потока пуль, выпущенных Коллинз. Ее руки дрожат, когда она держит пулемет, но не сильно, поскольку большую часть отдачи поглощает крепление. По трассирующим пулям видно, что Коллинз целится в морду твари. И по тому, как она дергается и щелкает челюстями, понятно, что она не промахнулась. Но я не уверен, что она действительно причиняет монстру вред. Его кожа, должно быть, в несколько сантиметров толщиной, а грубая поверхность может оказаться плотной шкурой, неуязвимой даже для крупнокалиберных пуль. Отсутствие крови на морде подтверждает это. Существо не получило серьезных ранений, но начало раздражаться. Оно издает рев, от которого вертолет трясется так, что Коллинз едва не роняет палец со спускового крючка. Пистолет замолкает, и Вудсток, реагируя на тряску, облетает существо стороной. Я стою позади Коллинз, смотрю через ее плечо и держусь за две из множества ручек на крыше и бортах вертолета. На мгновение я теряю из виду существо, когда мы пролетаем над лесом, но когда мы возвращаемся на дорогу, оно разворачивается и прыгает. Раскрытая пасть тянется к вертолету. Я с криком отшатываюсь от наполненной мечами утробы, но Коллинз остается спокойной и нажимает на спусковой крючок. Из пушки вырывается струя раскаленного металла. Зубы мамонта крошатся. Пули попадают в более мягкое горло твари. Челюсти смыкаются, и монстр издает жалкий скулеж, как собака... или человек. Он откидывается назад и неуклюже падает на бок. С грунтовой дороги взлетает облако пыли, и несколько деревьев падают, когда хлещущий хвост разрывает древесину. Поваленные сосны падают на существо, закрывая его от глаз. Вряд ли это было так просто, как кажется. Но, может быть, несколько пуль из пулемета попали ему в рот и проникли в мозг? Пули могли сработать как патроны Эндо 22-го калибра, рикошетом отскакивая от внутренней поверхности черепа и разрывая мозговое вещество. Хвост перестаёт дёргаться. Коллинз убирает палец со спускового крючка и осматривает пистолет. — Он разряжен? Никто не отвечает, но Вудсток опускает нас чуть ниже. — Слишком много деревьев на пути, — говорю я. Заметив, что мы все еще спускаемся, я добавляю: — Вудсток, не надо... Упавшие деревья взметнулись вверх. Существо вскакивает на ноги. «Выше, выше, выше!» — кричу я и тут же чувствую, как сила быстрого набора высоты прижимает меня к полу вертолета. Чудовище поднимается с земли и снова прыгает, на этот раз вытягивая руки вверх. Черт, мы, кажется, слишком близко! Когда существо поднимается, светящиеся пятна на его шее вспыхивают ярко-оранжевым. Я указываю на то место, где кожа полупрозрачная и, возможно, не такая прочная, и кричу. — Огонь! Пулеметный огонь прорезает воздух, пока две руки великана, каждая с пятью пальцами с черными когтями, приближаются к вертолету. Трассирующие пули прошивают лицо твари, оставляя на нем куски темной кожи, но не более того. Затем, когда Коллинз спускает прицел ниже, а существо продолжает подниматься, один из выстрелов попадает в ярко-оранжевую мембрану. Воздух между вертолетом и монстром озаряется ярким взрывом. На нас несется огненный шар, но ударная волна настигает его первой и наносит сокрушительный удар. Вертолет кренится на сорок пять градусов, унося нас подальше от бушующего пламени, но при этом отбрасывая Коллинза от пулемета. Одной рукой я хватаюсь за поручень, а другой обнимаю Коллинз за спину и удерживаю ее, пока Вудсток выравнивает машину и поднимается на возвышенность. «Что это, черт возьми, было? — кричит Вудсток. — Ракетный удар?» Я был бы рад получить сейчас мощную поддержку, но не услышал ни звука приближающейся ракеты, ни взрыва. Я ищу в небе признаки появления истребителя или ударного вертолета, но ничего не нахожу. «Я не знаю, что это было!» Когда мы выравниваем машину, я усаживаю Коллинз на одно из сидений и обнаруживаю, что она без сознания. Ее лицо в крови. Должно быть, пуля попала ей в лоб. Я быстро пристегиваю ее и снова ищу монстра. Сейчас он на триста футов ниже и уменьшается по мере того, как мы поднимаемся выше. Он стоит на грунтовой дороге, целый и невредимый, и просто смотрит на нас. На меня. Затем, взмахнув хвостом, он поворачивается к лесу, проскальзывает между деревьями и исчезает. Я отмечаю его направление. Юг. Почему он летит на юг? У меня сложилось впечатление, что эта штука была создана в лаборатории BioLance, так зачем ей лететь куда-то? Почему бы ей просто не остаться на месте? Или бесцельно бродить? Или метить свою территорию, как любой другой хищник? Конечно, она не похожа ни на одно существо на Земле, будь то хищник или кто-то другой. Но почему на юг? Это какая-то инстинктивная миграция? Может, она наполовину птица? Я мог бы бесконечно задавать себе эти вопросы и сойти с ума, так и не получив ответа, поэтому я рад, когда Вудсток прерывает мои размышления — до тех пор, пока я не слышу, что он хочет сказать. «Этот взрыв здорово потрепал мою птичку. Все пошло наперекосяк. Наверное, что-то с электричеством. Может, провода расплавились. Сейчас я управляю самолетом вручную, но у меня нет ни высотомера, ни компаса, ни указателя уровня топлива — ничего». Звучит не очень обнадеживающе, но у нас есть задание. — Что ты пытаешься сказать? «Мне нужно посадить ее там, где я смогу все исправить», — объясняет он. — Нам нужно добраться до Эштона, — говорю я. — Вертолет может подождать. «Не уверен, что ты понимаешь ситуацию, — говорит он. — Либо я высажу ее где-нибудь поблизости, либо мы рано или поздно разобьемся, скорее раньше, чем позже». «Полицейский участок недалеко, — говорит Коллинз. — Можешь приземлиться на парковке». Я собираюсь возразить, но Коллинз кладет руку мне на плечо. — Моя машина там. — На вертолёте будет быстрее. — Нет, если мы разобьемся, — говорит Вудсток. — И ты еще не видел мою машину, — добавляет Коллинз. Мое первое настоящее расследование разваливается на глазах, а «ФК-Бостон» уже в пути, надеясь перехватить инициативу. Если они меня опередят и им удастся остановить это существо, я останусь без работы, как и Уотсон с Купом. С другой стороны, вероятность того, что они разберутся с этой ситуацией, не имея ни малейшего представления о том, с чем им предстоит столкнуться, так же мала, как и вероятность того, что Майкл Джексон снова выйдет на сцену. А это значит, что на кону жизни людей — придурков из «ФК-Бостон» и тысяч местных жителей. Я поворачиваюсь к Коллинзу. — Какая у тебя машина? Пятнадцать минут спустя я получаю ответ: Коллинз вдавливает педаль газа в пол, и все 440 лошадей несутся по главной улице города, вдоль которой расположены полицейский участок, почтовое отделение и универсальный магазин. Ни души вокруг. Синий «Мустанг» принадлежит Коллинз, но она кое-что в нем переделала: установила сирену и светодиодные полицейские мигалки на приборной панели на случай, если ей придется выезжать на экстренный вызов из дома. Несмотря на то, что мы мчимся по дороге со скоростью ракеты, люди увидят и услышат нас за километр. Мы добрались до станции целыми и невредимыми, хотя посадка была немного жестче, чем обычно. Вудсток одолжил второй, неиспользуемый в данный момент крейсер и отправился домой за запчастями. Он пообещал встретиться с нами в Эштоне, как только закончит с ремонтом, и я считаю, что это очень благородно с его стороны, учитывая, что он не служит в правоохранительных органах и понимает, что может погибнуть. Я уважаю такую храбрость и чувство долга. Надеюсь только, что из-за меня его не убьют. Захватив в полицейском участке бронежилеты, пару крупнокалиберных «магнумов», два дробовика и кучу патронов, мы запрыгнули в машину, как парочка парней из «Дьюка», и скрылись в облаке пыли. И вот я снова в ужасе. Коллинз водит как сумасшедшая, а проселочные дороги в штате Мэн не отличаются ровностью. Одно неверное движение — и мы врежемся в дерево на скорости семьдесят миль в час. Так что я молчу и даю ей сосредоточиться на дороге. Она бросает на меня взгляд. — Дорогу, пожалуйста, — говорю я. Она снова поворачивается к дороге, но лишь на мгновение, чтобы увидеть, что до следующего поворота еще несколько сотен футов. Она оглядывается. — Ты что-то упустил. — Что? Я… Она прикладывает руку к голове. Я повторяю ее жест, понимая, что она хочет сказать. Когда я ощупываю свои короткие колючие волосы, догадка подтверждается. Моей шапочки-бини больше нет. Она так плотно прилегала к голове, что я все еще чувствую ее, как фантомную конечность у человека, которому ампутировали руку. «Не переживай из-за этого, — говорит она. — Без него ты выглядишь лучше». Это был комплимент? Не успеваю я покраснеть, как замечаю быстро приближающиеся деревья. Я резко поворачиваю голову вперед. — Поворачивай! Коллинз переключается на пониженную передачу и, как профессионал, входит в поворот, а затем выравнивается и набирает скорость. Переведя дыхание, я ослабляю хватку и говорю: «Можно задать тебе серьезный вопрос?» Она смотрит на меня, но молчит. Я воспринимаю это как разрешение. — Какого черта ты делаешь в этой дыре? — Что ты имеешь в виду? — спрашивает она. — Ну, во-первых, ты водишь так, будто выросла в «Форсаже». Ты стреляешь лучше всех, кого я когда-либо видел, в том числе из здоровенных пулемётов. У тебя отличные навыки следователя, инстинкт убийцы, и ты умеешь драться, как настоящий боец. Обычно я бы сказал, что ты просто папина дочка, которая не хотела уезжать далеко от дома, но ты не из Мэна. И даже не из Новой Англии. Ты ведь из Джорджии, верно? Ответа не последовало. — Так что вопрос в том, от кого ты прячешься. Мы сворачиваем за угол, чуть быстрее, чем в прошлый раз. Когда мы выезжаем на прямую, я ударяюсь головой о дверное стекло. Похоже, я задел за живое, хотя и не хотел. — У меня к тебе вопрос, — немного раздраженно говорит она. Думая, что она спросит что-то неудобное, может быть, про FC-P или мою расслабленность, а может, посмеется над моей залысиной, в обмен на ответ я говорю: «Валяй». — До Эштона двадцать минут езды. — Она смотрит на меня совершенно серьезно. — Можешь не разговаривать со мной, пока мы не приедем? Я действительно задел за живое. Я замолкаю, мы прибавляем скорость, и я думаю, что только что удвоил свои шансы не дожить до конца следующего часа.   24 Тревор Рид не особо любил парады. Обычная помпезность городского парада в честь Дня независимости была уже сама по себе неприятна, но от этой фермерской чуши, которая началась задолго до того, как он стал мэром, еще и воняло теплым дерьмом. И это не было оскорблением для фермеров, потому что многие из них действительно возили теплое дерьмо через весь город, чтобы продать его на фермерском рынке как навоз. Рид обслуживал городских фермеров. На данный момент они были частью экономики города и пользовались популярностью. Поэтому он натянул на лицо улыбку, присоединился к кортежу вместе с тремя городскими полицейскими и помахал своим избирателям, как будто ему было не все равно. Но это было не так. Не совсем. Его волновали зонирование, земельные законы и минимальные размеры участков под застройку. К моменту выхода на пенсию он планировал превратить свой город в Северной части штата Мэн в место, где можно будет купить современный недорогой дом. Времена для фермеров были тяжелые, и по мере того, как они разорялись, он скупал их земли и сдавал их обратно в аренду, чтобы «облегчить их бремя». К концу его нынешнего срока полномочий он будет владеть половиной городских земель, и большая часть из них уже будет расчищена и превращена в ровные сельскохозяйственные угодья. Он сэкономил бы кучу денег на вырубке лесов, а на плодородной почве выросла бы такая зеленая трава, что жители Портленда и Льюистона не смогли бы устоять. Рид съежился на заднем сиденье кабриолета, в котором ехал, когда марширующий оркестр, шедший впереди, достиг крещендо, от которого у него мурашки побежали по спине. Но он не переставал улыбаться. Он мог сохранять это отработанное выражение лица часами. В промежутке между ударами бас-барабана он услышал пронзительное чириканье. Что это за инструмент, подумал он. Звук повторился, и он увидел, как начальник полиции, грузный мужчина по имени Митчелл Шварц, берет телефон и отвечает на звонок. Лицо мужчины на мгновение исказилось от недоумения, и он заткнул другое ухо пальцем. «Что это, Джози? Я ни слова не понимаю!» Он снова прислушался и разочарованно покачал головой. Начальник полиции сделал всего один шаг от машины, когда Рид высунулся и схватил его за руку. — Что бы это ни было, — сказал мэр, — это может подождать. — Это может быть важно, — ответил Шварц, перекрикивая музыку. «Если мне придется терпеть этот ад, то и тебе тоже, — сказал Рид. — Никому не понравятся новые законы о зонировании, которые ты будешь поддерживать. Нам обоим нужно произвести хорошее впечатление, иначе придется нелегко». Рид позаботился о том, чтобы все в городе, кто обладал реальной властью, получили выгоду от вносимых им изменений. Он называл это «смазыванием шестеренок», но понимал, что это ближе к подкупу. А если кто-то был замешан в этом, значит, он был его. Начальник полиции получил в награду новый дом и приличную сумму. Все это было формально законно, но достаточно сомнительно, чтобы его запугать. Иногда Риду казалось, что он может убить кого угодно и ему это сойдет с рук. Он поморщился, когда толпа на тротуарах разразилась приветственными криками. Дети визжали, когда клоуны бросали им конфеты. Ржали лошади. Какой-то придурок сигналил в клаксон. А далеко впереди, в начале парада, завыла сирена пожарной машины. Это был настоящий хаос. Его улыбка померкла. Шварц увидел это и понял, что это значит. Он крикнул в трубку: «Я перезвоню тебе, Джози!» — и повесил трубку. Рид снова сел на скользкое белое кожаное сиденье и растянул губы в улыбке. Шварц, который шел рядом с машиной, тоже попытался улыбнуться, но вышло не очень убедительно. Внезапно звуки духовых инструментов стихли. Напряжение спало с плеч Рида. Барабаны продолжали отбивать ритм, но его это раздражало гораздо меньше, чем остальных. Но потом стихли и барабаны, остался только один бас-барабан, который отбивал ритм: бум-бум, бум-бум-бум. Ритмичный бой еще больше помог Риду сосредоточиться. Если бы только весь парад был таким. Тогда все эти крики и отдаленный шум были бы терпимы. Он на мгновение закрыл глаза, сосредоточившись на барабане. Бум-бум, бум-бум-бум. Бум-бум, бум-бум-БУМ! Он подпрыгнул на стуле и вскрикнул от неожиданности. Он выпрямился и посмотрел на басиста, но тот тоже растерянно оглядывался по сторонам. — Похоже на взрыв, — сказал Шварц и разозлился. — Может, Джози по этому поводу и звонила. Он достал телефон и начал набирать номер. БУМ! Звук доносился из-за парада. Рид резко развернулся. Окрестности на окраине города представляли собой лабиринт из старых домов, которые он с удовольствием снес бы. За ними, на вершине холма, располагался район, который он застроил через девелоперскую компанию, о принадлежности которой городу никто не знал. По крайней мере, большую часть района у подножия холма скрывали деревья. Он ждал взрыва, думая, что взорвался чей-то баллон с пропаном, но ничего не увидел. Только деревья. БУМ! Деревья затряслись. Потом один из них сломался и упал. Вдалеке раздались крики. Машины останавливались на краю квартала в ожидании, пока проедет парад, но их владельцы выходили и бежали за ним. Что, черт возьми, происходит? БУМ! Нога, рука или... что-то еще... спрыгнуло с дерева и раздавило машину на окраине города. Рид лишь отчасти осознавал, что парад и собравшаяся толпа медленно удаляются, пока он стоял как вкопанный. Поэтому он разглядел каждую деталь. Деревья раздвинулись, и из-за них показалось массивное черное лицо, полное злобы. Пара глаз, почти человеческих, уставилась на него. Монстр пробирался сквозь деревья, обнажая длинные мощные руки и бронированную спину. Писк становился все громче и превратился в оглушительный крик. Пронзительный крик послужил катализатором. Чудовище вырвалось из-за деревьев и помчалось по главной улице. — Поехали! — крикнул Рид водителю. Существо на четвереньках набрасывалось на убегающих людей, разрывая некоторых пополам, других пожирая целиком, а многих просто затаптывая. Длинный хвост хлестал из стороны в сторону, разрушая здания, словно они были сделаны из кубиков «Лего». — Чего ты ждешь? — закричал Рид. Обернувшись, он первым делом заметил, что на тротуаре никого нет. Затем он увидел, что Шварц исчез. И в конце концов понял, что его водитель ушел пешком. Дорога была усеяна бегущими людьми, брошенными инструментами, машинами и передвижными торговыми палатками. Он хотел выпрыгнуть из кабриолета и бежать, но не успел коснуться земли. Внезапно его ноги онемели, а затем он почувствовал такую сильную боль, что понял: конечности больше не принадлежат ему. Он закричал, но звук был приглушенным, как в тот раз, когда братья заперли его в шкафу в прихожей. Он ничего не видел. Чувствовал влажный воздух на лице и какой-то ужасный запах, но в потрясенном сознании не мог уловить детали. Затем он пошевелился. Его толкнули. Волнообразное движение перевернуло его. Затем он упал. К моменту приземления он был в полубессознательном состоянии. Потеря крови и страх затуманили его разум. Но удар при приземлении в сочетании с резким запахом желчи привел его в чувство. Раздался голос: «Эй? Здесь кто-нибудь есть?» Это была женщина. Он не узнал ее голос. Но через мгновение он стал резким. — Горит! Он открыл рот, чтобы ответить, но тут почувствовал резкий жгучий укол в нижней части тела. Он опустил руки и ощутил липкую субстанцию между пальцами. Через мгновение его руки тоже начало жечь. Женщина захныкала, а потом — свет. Темноту прорезал тонкий луч света. У женщины был фонарик. Она водила им взад-вперед, направляя луч вверх, и он выхватывал из темноты движущиеся стены белого и розового цветов. Затем она направила его вниз, и Рид пожалел, что она это сделала. Повсюду были тела — людей и животных в разной степени разложения, — лежавшие в луже белой вязкой жидкости. Он испуганно вскрикнул, и луч фонарика метнулся в его сторону. — Мэр Рид? — сказала женщина. — Где… где мы? Он не был до конца уверен, но начал что-то подозревать. Звук над их головами привлек внимание женщины, и она направила луч фонарика вверх. Свет как раз вовремя осветил открывающийся потолок их сырой клетки. И оттуда выпала обезглавленная лошадь. Огромное животное обрушилось на Рида, придавив его под толщей мутной жидкости, которая проникла в его легкие и желудок, милосердно утопив его, прежде чем он начал медленно перевариваться. Женщина прожила ещё три часа.   25 Я понимаю, что вертолет Вудстока в воздухе движется быстрее, чем «Мустанг» Коллинз на земле, но, черт возьми, у меня такое чувство, будто я привязан к пуле. Деревья проносятся мимо, сливаясь в одно размытое пятно. Дорожные знаки с названиями городов мелькают так быстро, что я не успеваю их разглядеть. Я понятия не имею, в ту ли сторону мы едем, но верю, что Эвел Книвел Коллинз знает, куда направляется. «Джим, это Эшли, ты меня слышишь?» Последние пять минут Коллинз пытается связаться с небольшим, но эффективным полицейским участком Эштона. Пока ей никто не отвечает. Она кладет рацию и чуть сильнее нажимает на педаль газа. Когда я успеваю разглядеть достаточно букв на вывеске «Добро пожаловать в Эштон», чтобы сложить из них сообщение, я спрашиваю: «Есть еще какие-то причины, по которым они не отвечают?» Она выдавливает ответ сквозь стиснутые зубы. — Что? — спрашиваю я. Она по-прежнему стискивает зубы, но произносит слово: «Парад». Черт. — Серьезно? За что? «Парад фермеров в честь летнего фестиваля», — говорит она. — Много тракторов, лошадей и прочего. Парад заканчивается на поле, где открывается фермерский рынок. А для детей есть кукурузный лабиринт. Для детей. Шины визжат, когда мы поворачиваем на девяносто градусов, словно на широкой дуге. Передняя часть машины продирается сквозь заросли на левой стороне поворота. Если бы кто-то ехал в противоположном направлении, вряд ли бы кто-то выжил. Несмотря на то, что она только что рассказала мне о параде, я говорю: «Полегче. Мы почти на месте, и было бы неплохо, если бы по дороге мы никого не убили». Мы резко поворачиваем направо, но она притормаживает, чтобы не съехать на встречную полосу, и это хорошо, потому что мы въезжаем в жилой район с одинаковыми домами-мегаполисами. Мне кажется, что на Крайний Север вторглись «Мак-Особняки», и тут я замечаю людей, стоящих у своих домов. — Парад проходит здесь? — спрашиваю я. “Э-э-э”. Какого черта они все там делают? — Ладно, слушайте, — говорю я, намереваясь придумать какой-нибудь план действий: оборонительный периметр, работа с местной полицией, планы эвакуации и тому подобное, — но тут люди, стоящие у своих домов, слышат сирену и оборачиваются к нам. Они в панике. Как по команде, все они показывают на дорогу, которая сначала идет в гору, а потом спускается вниз. Я щурюсь от солнечного света, льющегося через лобовое стекло, но вижу, как в воздух поднимается густой черный дым. — Что там впереди? — В центр, — говорит она и трижды ударяет по рулю. Мы опоздали. Коллинз вдавливает педаль газа в пол, и мы взлетаем на несколько метров, преодолевая вершину холма. Машина с грохотом несется вниз по склону. Шины визжат, когда мы набираем скорость, и меня прижимает к сиденью. Кто бы ни строил этот новый район, он вырубил старые деревья и посадил новые, так что нам хорошо видно, что происходит внизу, хотя в глубине души я бы предпочла, чтобы это было не так. В центре города в основном кирпичные здания — такие можно увидеть по всей Новой Англии, — но все они окутаны дымом. Солнце отражается от припаркованных машин, но я не вижу ни одного движущегося автомобиля. Дорога завалена обломками. Тем не менее ясно, что мы не будем мчаться по городу на полной скорости. По мере того как мы приближаемся, проезжая через старые районы с высокими деревьями и небольшими домами, город скрывается из виду, но вскоре мы видим первые признаки разрушений. Коллинз резко тормозит и сворачивает, едва избежав столкновения со старым универсалом, который смяло посередине. Когда мы проезжаем мимо, я ищу глазами тела, но ничего не вижу. Они либо успели выбраться и скрыться, либо... Еще одна машина. Маленькая. Она такая помятая, что я не могу понять, какой она была раньше, но заляпанное кровью стекло говорит о том, что владелец был внутри, когда машину смяло. Коллинз замедляет шаг. — Продолжай, — говорю я. — Они точно не выжили. Она сердито качает головой и проходит мимо машины. За ней еще пятнадцать. Потом тридцать. И все они такие же, как первые две, — пустые или окровавленные. Но не все они разбиты. Некоторые стоят на крышах. Некоторые вскрыты, и, судя по брызгам крови, их пассажиров вытащили наружу. — Почему их так много? — спрашиваю я вслух. «Они ждали, пока проедет парад», — объясняет Коллинз. Для этого существа это было все равно что найти шведский стол. Несколько последних машин целы. Двери открыты. Пассажиров нет. Чудовище не стало тратить на них время. А почему бы и нет? Я опускаю стекло, надеясь услышать какие-нибудь звуки, свидетельствующие о жизни, сражении или местонахождении существа. Но ничего не слышу. Вместо этого я чувствую резкий запах фермы — сена, навоза и конского помета — вперемешку с кровью, дымом и уксусом. Меня тошнит, и я быстро поднимаю стекло. Коллинз ведет машину одной рукой, а другой закрывает нос и рот. Но запах — это еще не самое страшное. То, что мы видим в центре Эштона, я никогда не смогу забыть. Первое, что я вижу, — это тела. Ни одно из них не целое. Здесь есть ноги, руки, торсы, головы и неузнаваемые груды внутренностей. Я понимаю, что пытаюсь сосчитать погибших, но их слишком много, и они... все перемешаны. Но их, должно быть, сотни. И это не только люди. Повсюду разбросаны части тел лошадей, коров, коз и других сельскохозяйственных животных, а также человеческие останки, фрукты и овощи. Когда я чувствую, как сжимается желудок, и ощущаю во рту привкус желчи, я отворачиваюсь от мертвецов и смотрю на разрушения. Несколько зданий разрушены, их обломки разбросаны по улице. Думаю, именно здесь он ворвался в город. Почти все остальные здания частично разрушены. Их придется снести, прежде чем город можно будет восстановить, но, возможно, в них еще остались выжившие. В центре города, всего в квартале отсюда, там, где небольшая кольцевая дорога огибает парк и беседку, стоит белоснежная церковь, объятая пламенем. Если кто-то и искал убежища в доме Божьем, то теперь они умирали ужасной смертью, если уже не были мертвы. И мы ничего не можем с этим поделать. Больше всего на свете мне хотелось бы выскочить из машины и спасти хоть кого-нибудь, но вокруг ни души, и мы с Коллинзом никак не сможем потушить пожар, укрепить здания или — если оно все еще где-то рядом — сразиться с этим существом. Кроме того, я не уверен, что смогу сделать и пяти шагов, прежде чем упаду и меня стошнит. Когда я снова перевожу взгляд на кровавую бойню, в глаза бросаются детали. Среди трупов — множество блестящих металлических предметов. Туба. Труба. Красно-белая униформа. Марширующий оркестр. Я оборачиваюсь и вижу разрушенный киоск с едой. На уцелевшей вывеске написано: «Жареное тесто! Пальчики оближешь!» Трупы на тротуарах перемешаны с воздушными шарами, коробками из-под попкорна и пропитанной кровью сахарной ватой. В мгновение ока я представляю себе эту классическую сцену из жизни маленького американского городка: улыбки, смех, семьи. А потом — ужасная резня: крики и ужас от того, что на твоих глазах убивают родителей или детей. Съедают. На глаза наворачиваются слезы. Когда я вижу движение вдалеке, у меня двоится в глазах. — Что это? — спрашиваю я, вытирая глаза. Коллинз вытирает слезы и говорит: «Я не уверена». Смахнув последние слезы, я вижу девочку лет десяти, которая, хромая, идет по центру Мейн-стрит. Она ранена, но ни рана, ни разрушения, ни даже трупы, усеивающие улицу, не мешают ей идти. — Он всё ещё здесь, — говорю я. Коллинз резко вздыхает, адреналин обостряет ее зрение. — Разворачивай машину, — говорю я. — Что ты собираешься делать? — Я сейчас вернусь. — Я распахиваю дверь и бегу к девочке. Первый шаг я делаю по луже крови, и меня чуть не сбивает с ног, поэтому я смотрю под ноги и стараюсь обходить тела, воспринимая их как препятствия. Это не очень помогает, но я слежу за тем, куда ступаю, и это позволяет мне избежать ошибок, которые разрушили бы мою психику и заставили бы меня несколько месяцев пролежать в позе эмбриона. Я натыкаюсь на девушку и сбиваю ее с ног. Мы оба падаем на землю: она — на голый асфальт, а я — на круп полусъеденной лошади. Она кричит, но замолкает, когда я говорю: «Все в порядке. Я здесь, чтобы помочь тебе». Она резко поднимает голову и смотрит на меня. В ее больших голубых глазах блестят слезы, а перепачканные сажей щеки покрыты чистыми дорожками от слез. Она тяжело дышит, но уже поднимается на ноги. Ее бело-голубое клетчатое платье испачкано кровью, которая, насколько я могу судить, не ее. С двумя косичками она немного похожа на Лауру Инглз из «Домика в прериях». «Ты ничем не можешь помочь, — говорит она. — Ты не можешь… ты просто… ты не можешь». Она в истерике, и кто ее за это осудит? Я тоже почти на пределе. Затем ее лицо искажается от страха, а взгляд устремляется куда-то высоко над моей головой. Черт. Меня. Побери. Я оборачиваюсь и смотрю на большую белую церковь на противоположной стороне кольцевой развязки. Что-то черное, как дым, прорезает поднимающееся облако. Огромная рука тянется вперед и вцепляется в крышу здания, которая трескается, словно сделана из имбирных пряников и глазури. Сквозь дым пробивается оранжевый свет, он становится все ярче, пока голова не проглядывает сквозь дым и не вгрызается в высокий шпиль, разбивая его вдребезги. Зверь стал больше. Трудно сказать, насколько, но церковь немаленькая, и существо быстро расправляется со зданием. Но оно нас пока не заметило, так что... От пронзительного крика напрягаются все мои мышцы. Я замираю на месте, полуобернувшись и наблюдая, как великан прекращает нападать на церковь и поворачивает голову в сторону девочки. И я. Стой на месте, говорю я себе. Стой на месте, и ты просто сольешься с толпой мертвецов, и он тебя не заметит. Но эта девушка — не Коллинз, и мы явно не на одной волне. Она поворачивается и убегает. Церковь взрывается, когда существо с ревом прорывается сквозь здание. Рев такой оглушительный, что я на мгновение теряю дар речи, но тут же срываюсь с места и прыжками через трупы несусь к девочке. Я быстро добегаю до нее. Она кричит, когда я подхватываю ее на руки. И хотя она должна понимать, что я пытаюсь ее спасти, она продолжает кричать, пока я бегу по городу, словно принимающий игрок, за которым гонится команда соперников, вооруженная штурмовыми винтовками. Конечно, на самом деле все гораздо хуже. Громкий треск и грохот позади меня означают, что церковь разрушена. Крик девушки становится еще громче. Земля сотрясается. От рева у меня подкашиваются ноги. Добравшись до окраины города, я ищу взглядом машину и чувствую, как надежда улетучивается. Машина пропала. Коллинза больше нет.   26 К тому времени, как я добираюсь до окраины города, мои ноги, легкие и почти все остальное тело горят от усталости, которая, как я знаю, через два дня даст о себе знать еще сильнее. Но я почти уверен, что у меня есть еще секунд десять, прежде чем я почувствую сокрушительную боль, а потом ничего не останется. В самые мрачные моменты, обычно когда мне было скучно, я представляла, каково это — оказаться в камере смертников, или в плену перед расстрельной командой, или с неизлечимым заболеванием. Это жутковато, но каково это — знать, что тебе осталось жить считаные секунды, минуты, часы или дни? Конечно, любой может умереть в любой момент по миллиону причин, но совсем другое дело — знать, что смерть не за горами. Теперь я это понимаю. Я чувствую, как смерть с грохотом несется за мной, не скрываясь. Он с визгом бросается в атаку. Со стороны? Обернувшись, чтобы посмотреть на свой конец, я вижу, как рядом со мной мелькает синяя вспышка. Мустанг! Коллинз распахивает дверь изнутри. Она ничего не говорит. Ей и не нужно. Я забрасываю себя и девушку в машину, и не успеваю я опомниться или закрыть дверь, как Коллинз жмет на газ. Машина резко накренилась, и в этот момент раздался сильный удар сзади, из-за которого машина накренилась еще сильнее, а дверь захлопнулась прямо у меня перед ногами. Я вскрикнул, думая, что меня укусили, но потом понял, что боль не такая уж сильная. Девушка отодвинулась от меня, освободив место, чтобы я мог подтянуть ноги и выпрямиться на сиденье. Сев прямо, я захлопнул дверь и притянул девушку к себе на колени, быстро переставив сиденье так, чтобы нам обоим было удобно. За те несколько секунд, что я все это делал, Коллинз разогнался до 80 км/ч. Я закрываю глаза и вздыхаю с облегчением. — Хадсон! — кричит Коллинз. — Очнись! Я резко сажусь, и мое облегчение сменяется ужасом, когда я ударяюсь головой о локоть девушки. Я поворачиваюсь к Коллинзу, чтобы спросить, в чем дело, и краем глаза замечаю какое-то движение. Я оборачиваюсь и вижу, как прямо за машиной приземляется большая когтистая лапа. Я поворачиваю голову к спидометру. 55 миль в час. Коллинз переключает передачу и дает двигателю столько топлива, сколько он может вместить. 60 миль в час. Я оглядываюсь, и оказывается, что существо отстало всего на несколько шагов, так что я могу разглядеть его целиком. Теперь оно точно больше, но не менее проворное. Оно бежит на четырех лапах, как и в тот раз, когда я впервые увидел его за пределами секретной лаборатории «БиоЛэнс». Шипы на его спине стали длиннее, а панцирь, к которому они прикреплены, стал толще и выглядит прочнее танковой брони. С каждым шагом мембраны по бокам его шеи и туловища светятся все ярче. Скрежет шестеренок «Мустанга» становится громче. Коллинз на мгновение убирает ногу с педали газа, чтобы выжать сцепление и переключиться на следующую передачу, но в этот момент монстр наносит удар. Его челюсти раздвигаются, обнажая чудовищные зубы, похожие на ятаганы, толстый извивающийся язык и горло, светящееся оранжевым, хотя и не так ярко, как перепонки на шее. Рев сотрясает всю машину, вместе с моими зубами, и существо бросается вперед. Гигантские челюсти смыкаются, но «Мустанг» успевает переключиться на пониженную передачу, и мы вырываемся из его хватки. Я смотрю, как растет скорость. 70 миль в час. Разъяренное чудовище бросается за нами, не отставая ни на шаг. Мы взбираемся на холм, ведущий к Мак-Особнякам и их невредимым обитателям. 75 миль в час, борьба с гравитацией. Кажется, мы на мгновение уравнялись с этим существом. Его максимальная скорость — 75 миль в час? Как такое возможно? Но тут я снова смотрю на спидометр. 80 миль в час. Он не отстает. Думает ли он, что машина устанет? Знает ли он, что у машины рано или поздно закончится бензин? Или он заметил впереди дома, в которых живут люди, и просто рад следовать за нами? 85 миль в час. «Нам нужно съехать с этой дороги», — говорю я. «Здесь нет боковых дорог», — замечает Коллинз, но я и сам это знаю. «Нам нужно бежать, — говорю я. — Пешком. Через лес. В трех разных направлениях». Девушка вздрагивает от этой мысли. Коллинз упирается. — Какого черта мы... Она все понимает. «Черт возьми». Мы прошли мимо примерно пятидесяти-ста человек, живших в тесном семейном квартале. Если мы пойдем дальше, то приговорим к смерти каждого из них. — Малыш, — говорю я. — Я видел, как ты бежал. Ты быстрый. Держись деревьев. Найди пещеру или упавшее дерево, под которым можно спрятаться. Если он пойдет за тобой, я его отвлеку. Это не самая вдохновляющая речь, но я просто предложил взять вину на себя, если до этого дойдет. Поэтому, когда она спрашивает: «Ты что, дурак?», я немного удивляюсь, но она все объясняет, указывая на спидометр. 90 миль в час. Да, план дурацкий. Но я не могу привести эту тварь в жилой район, чтобы спасти свою шкуру. Скорее всего, меня все равно съедят, и тогда мне придется отвечать еще и за это, когда я доберусь до райских врат. Я до сих пор не знаю, как буду объяснять, что в шестнадцать лет забрался в дом к соседу, чтобы посмотреть журналы Juggs. — Коллинз, — говорю я. Это просто имя, но она знает, что оно означает. Время пришло. Она убирает ногу с педали газа. Не успевает она нажать на тормоз, как на вершине холма появляется какая-то огромная фигура. Сначала я думаю, что это гигантская голова кузнечика, но потом вижу остальное. Вудсток! Вертолет резко тормозит и разворачивается в сторону, едва успев увернуться от челюстей монстра. Пока вертолет быстро кружит над ними, монстр разворачивается и рычит, а затем бросается в атаку, но снова промахивается. Коллинз снова нажимает на педаль газа, и мы мчимся вверх по склону, а существо несется за вертолетом, который теперь вне досягаемости. Думаю, он запомнил вертолет. Не думаю, что мы сильно его ранили, но, учитывая, как быстро он бросился на вертолет, мы, должно быть, произвели на него впечатление. Меня это совсем не радует. Теперь он гораздо крупнее, и пулемет вертолета будет еще бесполезнее. Когда мы поднимаемся на вершину длинного холма, Коллинз останавливается перед трехэтажным домом с гаражом на три машины. Хозяин стоит у гаража и машет нам рукой. Коллинз заезжает на подъездную дорожку и опускает стекло. — Похоже, эта тварь очень хочет заполучить твою машину, — говорит мужчина. Его глаза широко раскрыты, а кожа, вероятно, белее обычного, но говорит он четко. — Заезжай в гараж. Мы можем закрыть дверь и спрятать тебя. Коллинз кивает мужчине и принимает его предложение. «У нас на заднем дворе есть бомбоубежище, если хотите спрятаться, — говорит он. — Я уже собрал соседей». Я выхожу из машины вместе с девочкой и оглядываю улицу. Там, где раньше стояли семьи, выстроившиеся вдоль тротуара, теперь лишь несколько отставших бегут в нашу сторону во главе с женщиной в ночной рубашке. — Это Деб, — говорит мужчина. — Моя жена. Она намного быстрее меня из-за артрита. Я чуть не отпускаю саркастичное замечание о том, что мне не нужна история болезни этого человека, но если бы это существо добралось до вершины холма, благодаря ему можно было бы спасти множество жизней. Возможно, так и будет. — Спасибо, — говорю я. — За то, что вы делаете. — Кто это? — спрашивает он, глядя на девушку в моих объятиях. Не успеваю я ответить, как девушка поворачивается к нему лицом, и я вижу, как в ее глазах вспыхивает узнавание. — Джой? — Ты ее знаешь? — спрашиваю я. Он кивает. — Я ее тренер по софтболу. — Я нашел ее в городе, — говорю я. В моем голосе и в том, что я говорю, чувствуется важность происходящего. — Когда все закончится, ей понадобится помощь, чтобы найти свою семью. Мужчина выглядит мрачным. «Ладно». Он протягивает руки девочке, и она подходит к нему. «Я с тобой, Джой». Кивнув, он уходит. Когда они направляются к задней части гаража, я вижу, как девочка уткнулась лицом в плечо мужчины, которому явно доверяет. Ее тело сотрясается от глубоких, душераздирающих рыданий. Я выбегаю на улицу, смотрю в сторону города и мечтаю превратиться в гигантскую версию самого себя, как в одном из тех японских детских шоу, и выбить из этой штуки все дерьмо. Коллинз присоединяется ко мне и молча смотрит, как вертолет превращается в точку на горизонте. Я не вижу существо за руинами города, но его разочарованный рык в последний раз разносится по округе. Когда звонит мой телефон, мы с Коллинзом вздрагиваем. Я быстро отвечаю. — Что? «Только что получил прямую трансляцию со спутника», — говорит Уотсон. — Немного опоздал, — рычу я. «Запрос был отложен в отделе заместителя директора. Они хотели убедиться в правомерности вашего запроса. Почему? Что случилось?» — спрашивает он. Мое лицо краснеет от гнева. Возможно, спутниковая связь и не спасла бы много жизней, но она могла бы предотвратить задержки в будущем. Конечно, есть и другой вопрос на эту тему. «Я просил вас предупредить все правоохранительные органы в округе. Почему никто в городе не получил уведомление об эвакуации? Половина города собралась на этот чертов фермерский парад!» «Мы звонили, — расстроенно говорит Уотсон. — Три раза. Каждый раз нам отвечала одна и та же секретарша. Она сказала, что пытается переключить звонок, но никто не отвечает из-за парада». Я вздыхаю. Уотсон не виноват, но ему нужно знать, что поставлено на карту. — Все еще отслеживаешь телефон Коллинза? “Ага”. «Эштон находится примерно в полутора километрах к югу от нашего текущего местоположения, — говорю я. — Взгляните». Проходит пять секунд, и я слышу, как он снова и снова ругается, пролистывая карту города. Раздается щелчок, и по изменению качества звука я понимаю, что говорю по громкой связи. «Что случилось?» Это Купер. Должно быть, она стояла рядом с ним, когда он увеличил масштаб. — Вкратце, — говорю я, — наша большая проблема стала еще масштабнее. Тед, посмотри на юг и немного уменьши масштаб. Видишь что-нибудь? В голосе Уотсона слышится дрожь, когда он отвечает. Вид разрушенного города и кровавых сцен, вероятно, шокирует. — Просто много деревьев и… погодите, там вертолет. Он довольно высоко. Летит в вашу сторону. — За этим ничего не стоит? — спрашиваю я. — Как в воздухе? — спрашивает он. — Нет. — Или на земле? — спрашиваю я. — Нет, ничего, — говорит он. — А должно быть? Часть меня думает: «Боже, нет», но другая часть понимает, что если монстр не вернется, значит, он продолжит сеять хаос в самом густонаселенном районе штата Мэн. Я игнорирую вопрос. «Куп, пожалуйста, передай директору Стивенсу, что Эштон, штат Мэн, уничтожен. Сотни, а может, и тысячи людей погибли. Скажи ему, что если он снова задержит мой запрос, я лично всажу ему пулю в голову». — Это не поможет, — прямо говорит она. — Тогда переформулируйте это в любую угрозу, которая поможет. — Готово, — говорит она без тени эмоций. Это звучит холодно, но помогает мне сосредоточиться. «Какие у нас есть варианты ответа?» — спрашиваю я. «Национальная гвардия приведена в состояние готовности, как и отряды специального назначения в Портленде и на севере Нью-Гэмпшира. Более крупные объекты находятся дальше». — А что насчёт ВВС? «Вы хотите нанести авиаудар по территории США?» — спрашивает Куп, слегка удивляясь. «Возможно, это спасет несколько тысяч человек, — говорю я. — Так что да. Я согласен». — Я разберусь. — Нет, Куп, — говорю я почти криком. — Ты, черт возьми, сделаешь это прямо сейчас. Тишина. Я продолжаю. «Выберите стратегически важное место, где мы сможем оборонять северную часть города, — ближайший лесной массив, расположенный как можно дальше от населенных пунктов. Соберите там всех, кто может прийти на помощь. Тед, как только место будет выбрано, переправьте спутниковый сигнал на телефон Коллинза и обозначьте зону высадки. К тому времени, как я туда доберусь, меня должна ждать целая армия, а над городом должны кружить штурмовики A-10, понятно?» Снова молчание. Я много лет работаю с обоими, и они привыкли к моему спокойному нраву, так что мой вспыльчивый характер, наверное, их шокирует. В последний раз они слышали, как я кричу, когда я проиграл Уотсону в пинг-понг на пятьдесят баксов. Я стараюсь говорить тише. «Ребята, — говорю я. — Я не справлюсь без вас. Потом можете меня ненавидеть». — Готово, — говорит Купер, и я слышу стук ее каблуков. — Ага, — говорит Тед. — И, босс, в следующий раз я просто возьму с собой спутниковый телефон. — Ты можешь это сделать? — спрашиваю я, удивленная и немного растерянная. «Я могу многое», — говорит он, и по тому, как он это произносит, я понимаю, что есть еще одна причина, по которой Уотсона отправили в самый зад Министерства внутренней безопасности. Вертолёт с грохотом пролетает над головой и спускается на улицу. — Спасибо, Тед, — говорю я и кладу трубку. Коллинз направляется к своей машине, а я спешу к приземляющемуся вертолету. Я занимаю место в кабине и надеваю гарнитуру. Вудсток смотрит на меня с мрачным выражением лица. «Куда летим?» Боковая дверь открывается. Коллинз забирается внутрь с оружием, боеприпасами и запасным тактическим жилетом для Вудстока. Она захлопывает дверь и кричит: «Поехали!» Когда вертолет поднимается в воздух, я отвечаю на вопрос Вудстока. «Направляйте нас на юг, в Портленд. Точные координаты будут переданы позже». «Мы собираемся убить этого сукина сына?» — спрашивает он. Несмотря на мой совет Ватсону и совет Йоды Люку, я говорю: «Мы попробуем».   27 Генерал Лэнс Гордон редко, если вообще когда-либо, чувствовал себя так хорошо. Новое сердце вернуло ему энергию молодости и даже больше. Он стал острее мыслить, сосредоточеннее работать, и у него появилось ощущение цели, которое выходило далеко за рамки всего, что он сделал для вооруженных сил США и своей тайной работы на Зумба. Уничтоженные враги, спасенные жизни, разработанные технологии — все это теперь казалось мелочью. Впервые в жизни он почувствовал, что его разум пробудился. Он задался вопросом, не было ли у него с самого начала проблем с сердцем и не испытывают ли то же самое другие люди. Но когда он огляделся и увидел вялые лица прохожих, он понял, что это не так. Скорее всего, он прожил более полноценную жизнь, чем многие другие. — Сколько еще ждать? — спросил он. Эндо оглянулся с переднего сиденья черного BMW. — Мы приедем через пять минут. Большую часть дня они провели за рулем, петляя по проселочным дорогам штата Мэн, пока не выехали на шоссе 95 и не помчались на юг через Мэн, Нью-Гэмпшир и Массачусетс, где свернули на шоссе 1, чтобы добраться до Бостона. Они только что пересекли утилитарный на вид бледно-зеленый Мемориальный мост Тобина и направлялись в центр города, к небоскребу Пруденшл-тауэр, где у Зумба были офисы и все необходимое для Гордона: компьютеры, интернет, охраняемое помещение и личный шкафчик, доступ к которому был только у Гордона. Он пока не совсем понимал, зачем ему все это нужно, — это было просто внутреннее ощущение, жгучее желание узнать... что-то... а что потом? Он не был уверен. Он просто знал, что должен искать. В Бостоне. Он все еще чувствовал ее присутствие. Мэйго. Но она была где-то далеко, словно старое воспоминание. Сначала он подумал, что это как-то связано с девушкой. Она была из Бостона, и его тянуло к ней, но он подозревал, что дело скорее в ее второй половинке — той части, которую он откопал на склоне горы на Аляске после своего «ухода на покой». Они дали ему все, чего он хотел: баснословный гонорар за находку и контроль над BioLance — после того, как он подтвердил подлинность находки, выкупил землю и перевез тело по частям в место, о котором не знал даже он сам. Следующим шагом было выяснить, где это находится и что Зумб знает об этом существе. А дальше — положиться на интуицию. И верный Эндо последует за ним. Или поедет на машине. Несмотря на отсутствие пробок в середине дня, Эндо притормозил у въезда на парковку Prudential Tower. Гордон достаточно хорошо знал этого человека, чтобы понять: что-то не так. — В чем дело? — Черный пригородный, — сказал Эндо. — Час ночи. Гордон без труда заметил большой черный внедорожник, припаркованный в квартале от них, прямо через дорогу от парковки. «Похоже на ФБР», — добавил Эндо. Гордон кивнул. «Думаешь, рано или поздно они перейдут на розовые гибриды? С таким же успехом можно было бы написать на них ярко-желтым маркером «ФБР». — Думаешь, они пришли за нами? — спросил Эндо. — Есть только один способ это выяснить, — ответил генерал. Эндо кивнул и выехал на улицу. Гордон опустил тонированное стекло и выглянул, делая вид, что любуется высокими зданиями. Они медленно проехали мимо «Сабурбана», и все, кто был внутри, успели как следует рассмотреть его лицо. Проехав мимо, он откинулся на спинку сиденья и поднял стекло. — А вот и они, — сказал Эндо, глядя в зеркало заднего вида. — Каков наш план действий? Протокол взаимодействия обычно разрабатывался главой службы секретной безопасности «Зумба». На каждом объекте действовали свои протоколы, пронумерованные от одного до десяти. Первый уровень был дружелюбным и открытым для общественности. Объект «БиоЛэнс» имел восьмой уровень опасности, что означало возможность применения смертоносной силы, если бы объект оказался под угрозой раскрытия. Если бы объект имел седьмой уровень опасности, шерифа и агента Министерства внутренней безопасности просто взяли бы под наблюдение до тех пор, пока не подтвердится серьезная угроза. Если бы на часах было девять, их бы застрелили задолго до того, как они добрались бы до ограждения по периметру. — Десять, — ответил Гордон. Эндо кивнул и въехал в гараж, притормозив, чтобы взять билет, а затем, не торопясь, заехал внутрь и поднялся по пандусу. Они свернули за угол и снова поехали вверх, пока не добрались до секции гаража с пронумерованными зарезервированными местами. Место Гордона было под номером 576. Это было обычное парковочное место в середине длинного ряда, ничем не отличавшееся от остальных, за исключением того, что оно находилось прямо в центре слепой зоны камеры наблюдения длиной в три метра. Не успел внедорожник свернуть за первый поворот, как Эндо выскочил из машины и бросился в дальний конец гаража. В этот момент Гордон встал и сел за руль. Как только он захлопнул дверь, «Сабурбан» с ревом взлетел по пандусу и с визгом остановился позади «БМВ», перегородив выезд. Из большого автомобиля вышли четверо агентов. Двое заняли оборонительные позиции за капотом внедорожника, целясь из пистолетов в разные части машины. Двое других быстро подошли к «БМВ», держа оружие наготове. Один целился Гордону в голову, другой — в пустое заднее сиденье. Гордон знал, что делать, и не отрывал рук от руля. — Генерал Лэнс Гордон! — крикнул ближайший к нему мужчина. — ФБР! Держите руки так, чтобы я их видел! Гордон медленно повернулся и с ухмылкой посмотрел на мужчину. — Мне казалось, ты говорил, что он на заднем пассажирском сиденье, — сказал мужчина, ни к кому конкретно не обращаясь. — Так и было, — крикнул в ответ один из мужчин, стоявших у внедорожника. Когда ближайший сотрудник ФБР увидел, что ухмылка Гордона стала шире, он понял, что происходит. Он начал кричать, предупреждая остальных, но Гордон потянул за ручку двери и распахнул ее. Тяжелая дверь с треском ударила мужчину по ноге. Он упал на бетонный пол, крича и хватаясь за раздробленное колено. Когда второй, очень удивленный, отпрыгнул назад и прицелился в Гордона, старый генерал с поразительной скоростью бросился на него, выхватил у него оружие и руку, в которой оно было, и сломал и то, и другое. Мужчина закричал, но Гордон притянул его к себе и ударил в грудь. Он почувствовал, как под его кулаком гнутся, раздвигаются и ломаются ребра. Он почувствовал, как рвутся мышцы и сухожилия. Он почувствовал, как бьется сердце мужчины, как оно сжимается и разрывается. Когда он разжал кулак, мужчина был уже мертв, его грудь была проломлена, словно в него попало пушечное ядро. Гордон поднял глаза и увидел, что Эндо борется с четвертым агентом ФБР, который уже лежал у их ног мертвый. Отвернувшись, он услышал хруст и понял, что агент мертв. Он захлопнул дверь машины и встал над агентом ФБР, колено которого превратилось в порошок. Мужчина наблюдал, как Гордон поднимает упавший пистолет. — «Глок 23», — ответил Гордон. — Стандартное оружие. Но разве это мужское оружие? Агент ничего не ответил. — И все же, полагаю, это убьет человека не хуже любого другого оружия. — Не… не стреляйте в меня, — сказал агент. — У меня дети. — Тогда вы не по адресу, — ответил Гордон. — Но не волнуйтесь. Ответьте на мой вопрос, и я вас не пристрелю. Мужчина кивнул. — Кто просил меня привести? Агенту явно не хотелось отвечать, но когда Гордон легонько постучал его по колену стволом пистолета, тот выпалил: «Министерство внутренней безопасности!» - В каком офисе? — Я… я не знаю, — закричал мужчина. — Это был Центр слияния, но без указания города. Просто П. Центр слияния — П! Гордон посмотрел мужчине в глаза. Он уже видел такой взгляд. В нем читалось крайнее отчаяние. К тому же раскрытие информации об агентстве, производившем арест, не было нарушением правил безопасности. Он поверил этому человеку. Это означало, что агент Хадсон выжил после разрушения здания «БиоЛэнс». С ним придется разобраться, но не сейчас. Гордон положил пистолет на бетон и улыбнулся мужчине, который, казалось, вздохнул с облегчением. Затем он положил свою толстую руку на шею мужчины и начал медленно надавливать. Агент сопротивлялся, несмотря на сильную боль в ноге. Он бил кулаками, наносил удары в болевые точки и пинал здоровой ногой Гордона в пах. Генерала это не смутило. Он почти не чувствовал боли. Лицо агента побагровело, и за мгновение до того, как он потерял сознание, что-то хрустнуло у него в шее. После этого плоть быстро сжалась, и тело мужчины обмякло. Какой-то шорох отвлек внимание генерала от этого человека. Он оглянулся и увидел, что Эндо тащит мужчину с простреленной грудью к открытому заднему люку внедорожника, где уже лежали два тела. «Ты просто чудо, Эндо», — сказал Гордон, когда тот бросил мертвого агента в машину. Гордон поднял агента с проломленной шеей одной рукой. Он отнес его к внедорожнику и положил к остальным. Эндо закрыл заднюю дверь внедорожника и повернулся к генералу. — Вы кажетесь... ну, в общем, сэр. Гордон ухмыльнулся. «Даже лучше». Эндо кивнул. — Сердце? — В этом нет никаких сомнений, — ответил Гордон. — Похоже, наш большой друг с Аляски немного подшутил над моим новым органом. — Это безопасно? — спросил Эндо. Этот вопрос раздражал генерала, но Эндо следил за его безопасностью последние пять лет. Задавать такие вопросы было его работой. Гордон кивнул. — Я дам вам знать, как только почувствую, что дела идут не очень. Эндо кивнул, развернулся, сел во внедорожник и уехал. Он припаркуется в месте для посетителей, где его не найдут еще несколько дней. Гордон оглядел гараж. Ни капли крови, ни следа борьбы. Он наклонился, подобрал одинокий пистолет и засунул его под водительское сиденье своего «БМВ», после чего запер двери и гордо удалился. Если охрана и следила за камерами в гараже, то они просто увидели, как машина Гордона въехала в «мертвую зону», а за ней последовал внедорожник. Поскольку в обеих машинах были тонированные стекла, никто не узнал, что за рулем внедорожника все это время был Эндо. Гордон открыл багажник, где лежала его больничная одежда, и достал портфель. Внутри был изготовленный на заказ пистолет Desert Eagle 50-го калибра с глушителем. Он мог пробить в груди человека дыру, через которую можно было бы пролезть, и при этом издать звук, похожий на кашель. Гордон дослал патрон в патронник, спрятал оружие за спину и направился к лифту. Когда двери с тихим звоном открылись, Эндо пристроился рядом с генералом и вошел внутрь. Они оба обернулись и посмотрели на гараж. «Как думаете, охране приказали следить за нами?» — спросил Эндо. Гордон посмотрел на Эндо. — Есть только один способ это выяснить. Оба мужчины улыбнулись. Двери закрылись, и лифт устремился на пятьдесят второй этаж второго по высоте здания в Бостоне.   28 Когда мы пролетаем над местом сбора, я с радостью вижу множество вооруженных людей. Некоторые одеты во все черное — это полицейские и спецназовцы. Другие — в камуфляже — Национальная гвардия. Я насчитал не меньше сотни человек и вижу транспортные средства, прибывающие с севера и юга. Уотсон решил, что шоссе 95 — лучшее место для атаки. Войска смогут быстро добраться до этого места, к тому же оно открытое. Этот конкретный участок шоссе оптимален, потому что с одной стороны находится густо поросшее лесом поле для гольфа, примыкающее к лесу, через который, как мы полагаем, движется существо. С другой стороны, позади нас, — ряд опустевших складов. Сейчас час пик, и солнце клонится к горизонту, так что мы создали мать всех пробок, но если эта штука появится, она может просто поехать по шоссе 95 на юг и сожрать все машины на своем пути. Если она не появится, к утру я буду работать в «Макдоналдсе». Конечно, это лучше, чем если бы эта штука уничтожила Портленд. Но я не думаю, что нам так повезет. Я не сомневаюсь, что раздавать «Хэппи Милс» — это не мое. Когда я вижу, как Род Кульяри, глава бостонского отделения ФБР, мчится к моему вертолету, я понимаю, что мои коллеги придерживаются другого мнения. Формально у нас с Кульяри одинаковые должности и звания. Мы оба директора аналитических центров и выступаем в качестве ведущих полевых следователей. Мы подчиняемся одному и тому же человеку, заместителю директора Стивенсу, или тем, кому он подчиняется, но ни один из нас не может отдавать приказы другому. Но это не мешает ему чувствовать свое превосходство. Ни для кого не секрет, что «ФК-Бостон» считает «ФК-П» бельмом на глазу и позором для Министерства внутренней безопасности в целом. На самом деле никто не знает о нашем существовании, и Кульяри хотел бы, чтобы так и оставалось. Поэтому от того, что я повысил уровень угрозы и мобилизовал силы для ответных действий, его лицо — то, что можно разглядеть под его фирменными усами — стало пунцовым. «Не слишком-то он рад», — говорит Вудсток, кивая на Кульяри, который стоит, скрестив руки на груди. — Он редко это делает, — говорю я. — По крайней мере, когда я рядом. — Ты что, спишь с его сестрой? Кульяри — человек компании до мозга костей. У него нет других серьезных увлечений. Так что он вполне может относиться ко мне так, как муж относится к бывшему парню своей жены. — Или как-то так. Я поворачиваюсь к Коллинзу. — Не бросай меня, ладно? Вы оба. Они оба кивают. — Поехали. — Я открываю дверь и спрыгиваю на асфальт. Здесь воздух прохладнее и суше, и в нем чувствуется запах соли. Мы недалеко от океана, и я чувствую себя почти как дома. Портленд и Беверли, где находится FC-P, — прибрежные города с богатой историей, культурой и искусством. Но Портленд в два раза больше и намного плотнее заселен. «А ты не промах, Хадсон», — кричит Кульяри, перекрикивая шум заходящего на посадку вертолета, готовящихся к высадке солдат и прибывающих транспортных средств. — Рад тебя видеть, Род. — я произношу его имя с таким же сарказмом, с каким можно было бы обратиться к школьному хулигану по имени Тэд или Чаз. Это не нарочно. Просто я так его называю. «Хочешь уйти с блеском в глазах?» — спрашивает он. — Ни в коем случае, — отвечаю я, не особо настроенные на словесные перепалки. Он издает сердитый смешок, похожий на протяжное «фффф», быстро качает головой и говорит: «Вы же понимаете, что это самая масштабная мобилизация вооруженных сил США и сил реагирования на чрезвычайные ситуации со времен терактов 11 сентября, верно?» Я оглядываю всех этих вооруженных людей. Оружие. Я вижу штурмовые винтовки, пистолеты и несколько спецназовцев со снайперскими винтовками. — Недостаточно большой, — говорю я. — Где мои тяжеловесы? «Ваши тяжеловесы?» — спрашивает Кульяри. — Мне кажется, ты неверно оцениваешь ситуацию, Хадсон. Здесь главный я. А не ты. И сейчас моя первоочередная задача — сохранить лицо для Министерства внутренней безопасности. Будем надеяться, что СМИ поверят, что все это было тщательно спланированной тренировкой по реагированию на чрезвычайные ситуации, о которой нельзя было предупредить общественность. — Что значит «не могли предупредить»? — спрашивает Коллинз, опережая меня. Кульяри впервые смотрит на Коллинза, а затем, кажется, замечает Вудстока. — Кто они такие? Я киваю каждому из них, представляя их друг другу. «Шериф Эшли Коллинз. Рич Вудолл, старший уорент-офицер пятого разряда, морская пехота США». Я не упоминаю, что он в отставке. «Они помогали мне...» «Теперь они могут вас покинуть, — говорит Кульяри. — У нас есть весь необходимый персонал». — Род, это... — я едва могу заставить себя произнести эти слова, но все же выдавливаю из себя: — это паранормальная угроза. Моя юрисдикция распространяется на все случаи, независимо от того, где произошло событие — на вашей территории или на Гавайях. — Спасибо, что напомнил, — говорит Кульяри. — У вас неполный состав. Согласно правилам, в каждом Центре слияния должны быть как минимум три члена полевой группы и два координатора в офисе. А у вас уже много лет работает всего три человека. Даже если бы речь шла о паранормальной угрозе, а это не так, у вас нет человека... «Вот почему я нанял Коллинза и Вудолла», — говорю я и радуюсь, что ни один из них не возражает. Возможно, позже они передумают, но сейчас они, без сомнения, понимают, что я загнан в угол, а Кульяри — придурок. Он смеется так, что я думаю, будто он вот-вот взмахнет рукой и скажет: «Отличная идея», но он просто отворачивается и говорит: «Не лезь ко мне под ноги, и я замолвлю за тебя словечко. Посмотрим, сможешь ли ты стать уборщиком в ФК «Бостон». «Ты хочешь, чтобы я прикончил этого парня?» — спрашивает Вудсток. Он только что познакомился с этим человеком, но уже сжимает кулаки и сверлит Кульяри взглядом. Коллинз кладет руку мне на плечо. «Тебе нужно забыть о юрисдикции. Сосредоточься на общей картине». Верно. Суть в том, что все эти люди умрут. Вопрос Коллинза, на который я не ответил, бьет меня под дых. «Род!» Я кричу так громко и зло, что многие оборачиваются и смотрят на Рода. Он медленно поворачивается. «Ты отменил приказ об эвакуации?» — Ты хочешь сказать, что я спас Портленд от хаоса, который привел бы к человеческим жертвам и материальному ущербу? Еще бы! — Он нависает надо мной. — Мы здесь для того, чтобы защищать жизни, а не подвергать их опасности. Я указываю на город за шоссе. «Нужно увезти отсюда этих людей». Мой взгляд блуждает, и я начинаю искать другие запросы, которые могли быть отменены. Здесь нет тяжелой артиллерии. Нет танков. Нет минометов. Нет противотанковых ракетных комплексов. Самое крупное оружие, которое я вижу, — это пулеметы, установленные на крыше пяти «Хамви». От них будет не больше толку, чем от пулемета на вертолете Вудстока. Я поворачиваюсь правым ухом к небу и не обращаю внимания ни на что другое. Если бы над городом летали самолеты, я бы их услышал. «Каждый, кто сегодня здесь погибнет, — говорю я, — это из-за тебя». Он склоняет голову набок, подходит ближе и дергает себя за усы. — Это угроза? Я уже готов наброситься на Кульяри, но тут ко мне подходит солдат Национальной гвардии с большим планшетом, похожим на iPad, только в два раза больше. «Сэр, спутниковая связь установлена». Кульяри берет планшет и смотрит на изображение. Это вид на Портленд с центром в районе, где мы находимся. Первое, что я замечаю, — это количество машин, движущихся по улицам позади нас. За складами идут жилые кварталы, затем сам город и, наконец, океан. Лес напротив шоссе выглядит нетронутым, но от этого мне не становится легче. Кульяри, напротив, чувствует себя оправданным. «Там ничего нет». С помощью сенсорного экрана он перемещает изображение на север. «Совсем ничего». «Не могли бы вы направить эту штуку в другое место?» — спрашиваю я солдата Национальной гвардии. Он кивает. — Почти везде в штате Мэн и на севере Нью-Гэмпшира. — Вспомни Эштон, штат Мэн, — говорю я ему. — То, что ты показываешь мне пустой город, эвакуированный по твоему приказу, ничего не изменит… — Эвакуированы? — кричу я. — Ты вообще слушаешь? — Ты имеешь в виду свои сообщения о воображаемом гигантском монстре, который пробирается через штат Мэн? Ты стягивал войска, полагаясь только на свои слова. Ты солгал о биологической угрозе, Хадсон. Ты серьезно... Гвардеец спасает Кульяри от избиения. «Боже мой». Кульяри смотрит на спутниковый снимок. Город Эштон похож на шрам на лице планеты. — Что это такое? — Это Эштон, — говорю я ему. — То, что от него осталось. На окраинах центра я вижу мигающие огни машин экстренных служб, но они, скорее всего, понятия не имеют, что делать. «Увеличьте масштаб, — говорю я. — Центр города». Когда Кульяри не двигается, за него это делает гвардеец. По мере того как образы смерти и разрушений становятся все более четкими, я вижу, как гнев и решимость Кульяри угасают. — Что случилось? «Это был бы воображаемый гигантский монстр», — отвечает Вудсток. “Эштон так и не получил мой приказ об эвакуации”, - говорю я. “Если бы они получили, все эти люди, возможно, все еще были бы живы. Вместо этого город превратился в кладбище. Род. ” Когда он не смотрит на меня, я повышаю голос. “Род! Он поворачивает голову в мою сторону. Я указываю на склады позади нас. “По другую сторону этих зданий на шестьдесят две тысячи человек больше, чем было в Эштоне. Их жизни в опасности из-за вас. Прикажи об эвакуации. Вызывай моих лучших бойцов. И отмените эти чертовы самолеты. Он уже собирается кивнуть, но тут вмешивается Коллинз. — Джон... От тревоги в ее голосе у меня спина напрягается, как стальная пластина. Я смотрю на нее, и она тычет пальцем себе в нос. Я принюхиваюсь. Уксус. — Что это? — спрашивает Кульяри. Я не обращаю на него внимания и обращаюсь к гвардейцу. — Можно ли снять эту штуку в инфракрасном режиме? Он кивает. — Сделай это. И сосредоточься на нас, — приказываю я. Через пять секунд экран переливается всеми цветами радуги. Мы смотрим на город, поэтому горячих точек много, но я ищу не машины, дома или людей. Гвардеец указывает на центр экрана, где видно множество маленьких ярко-розовых точек. «Это мы, но с изображением что-то не так». “Что?” Он поворачивает экран ко мне и показывает на большую яркую точку. — Где это? — спрашиваю я. Он указывает на деревья по другую сторону шоссе. — Вон там. — Вот черт, — говорит Вудсток. — Что? — спрашивает Кульяри. — Что случилось? «Он уже здесь», — говорит Коллинз.   29 Кульяри смотрит на лес, растущий по другую сторону шоссе. В основном это клены высотой от 15 до 23 метров, но встречаются и молодые сосны почти такой же высоты. — Я не вижу никаких... Его прерывает громкий треск. Затем еще один. Лес по другую сторону шоссе трясется и колышется. Деревья падают, с шумом рушась на землю. А затем над всем этим, встав на задние лапы и возвышаясь над деревьями, появляется существо. Оно поднимает голову к небу и издает рев, от которого сотрясается асфальт под нашими ногами. Я беру Кульяри за руку и сжимаю ее до тех пор, пока боль не заставляет его отвести взгляд от монстра и посмотреть на меня. — Принеси мне эти истребители ВВС. Немедленно! Он, спотыкаясь, отходит в сторону, но на ходу достает телефон. Быстро что-то говоря, он пятится к складам, не сводя глаз с существа. Я поворачиваюсь к Вудстоку и показываю на его вертолет. «Готовь его!» Затем обращаюсь к Коллинзу: «Поехали со мной или оставайся здесь, как хочешь. Не уверен, что что-то из этого принесет пользу». Затем я бегу к колонне «Хамви» и, хоть и не показываю этого, радуюсь, что Коллинз не отстает. Пробегая мимо солдат, которые прицелились, но благоразумно не открывают огонь, я кричу: «Дождитесь, пока оно выйдет из-за деревьев! Цельтесь в ноги!» Я не верю, что эти люди смогут убить существо, но если мы сможем обездвижить его до авиаудара, то, возможно, получится. По крайней мере, мы могли бы ранить его в ноги, чтобы он хромал или страдал от мозолей. «Кугуар!» — кричит мне мужчина. Я узнаю в нем одного из следователей ФК «Бостон» под руководством Кульяри. Его зовут Дэвид Прайс. Он явно принял меня за своего босса, наверное, потому что я отдаю ему приказы. Увидев мое лицо, он замолкает. «Хадсон? Где Куг… Кульяри?» Я оглядываюсь в поисках директора ФК «Бостон» и вижу его вдалеке, он бежит в сторону складов. «Пума превратилась в трусливого льва». Мужчина видит, как бежит его начальник. — Черт возьми! — Теперь ты под моим командованием, — говорю я. Прайс кивает. — Пусть эти ребята целятся в ноги и не стреляют, пока я не дам команду, ясно? “Да, сэр!” Я слышу, как он выкрикивает приказы, пока я бегу прочь, и продолжаю кричать сам, повторяя, что нужно целиться ниже и не стрелять. Когда я добираюсь до «Хамви», у меня уже перехватывает дыхание, но я повторяю приказы пятерым мужчинам, которые ведут огонь из пулеметов, установленных на крыше машин. Второй рев заставляет меня обернуться, и от его громкости я едва не падаю на колени. Деревья трещат, когда великан делает шаг вперед. — Не стрелять! — кричу я. — Эй! — чья-то рука хватает меня за плечо и разворачивает. Я оказываюсь лицом к лицу с третьим агентом ФК «Бостон», чьего имени я то ли не запомнил, то ли забыл. Но он явно знает, кто я такой. Пожилой солдат Национальной гвардии с нашивкой на рукаве, указывающей на то, что он сержант-майор и, вероятно, командует этим подразделением, с бейджем, на котором написано «Хамм», стоит позади него и с одинаковым ужасом смотрит на монстра и на происходящее. — Ты здесь не командуешь, Хадсон! — У нас нет на это времени, — говорит Коллинз, отталкивает меня в сторону и бьет агента кулаком в живот. Мужчина хватается за живот, у него перехватывает дыхание, и он падает на землю. Сержант-майор Хам выглядит слегка шокированным, но когда я переступаю через лежащего на полу человека и говорю: «Я из Центра управления чрезвычайными ситуациями Министерства внутренней безопасности, директор Хадсон. Я принимаю командование», он просто кивает. — У вас есть что-нибудь покрепче? — спрашиваю я. Падают еще деревья, многие из них — на дальнюю сторону шоссе. Позади я слышу, как Прайс кричит, чтобы люди не стреляли. — Хм! — восклицаю я, привлекая внимание мужчины. — Э-э, — говорит он, приходя в себя. — Покруче, чем 50-калиберные? — Гораздо больше, — говорю я. Он медленно качает головой, но потом его глаза расширяются. «У нас есть гранатомёт М-32!» Он ведёт нас к задней части второго «Хамви» и открывает люк. Внутри лежит что-то похожее на огромный чёрный портфель. Он набирает комбинацию цифр и поднимает крышку, под которой оказывается гранатомёт с шестью стволами, похожий на огромный револьвер. Он достаёт его и протягивает мне. Я понятия не имею, как стрелять из этого оружия, но он говорит: «Оно полностью заряжено, предохранитель снят». Думаю, просто прицелься и стреляй. Коллинз тянется в багажник и достает штурмовую винтовку MP5. Она проверяет магазин, вставляет его обратно и взводит курок. «Вот оно!» — кричит кто-то. Я оборачиваюсь и вижу, как из тенистого леса высовывается нога размером с дерево. Когтистая четырехпалая ступня опускается на дальнюю сторону шоссе, разбивая асфальт вдребезги. Чудовище встает на задние лапы, достигая колоссальных восьмидесяти футов в высоту. Оно наклоняется вперед и смотрит на толпу людей, которые храбро стоят на своем. Его большие человеческие глаза бегают из стороны в сторону, возможно, оно немного сбито с толку происходящим или просто не может решить, кого съесть первым. Мембраны на его шее вспыхивают ярко-оранжевым, и я вижу, как несколько человек корректируют прицел. Меня осеняет догадка. Существо светилось ярко-белым в инфракрасном диапазоне. Оно не холоднокровное и не теплокровное, оно горячекровное. И когда эта оранжевая кровь попадает на открытый воздух, она воспламеняется! Когда Коллинз стрелял в существо из вертолета, один из выстрелов попал в мембрану и пробил ее. Вырвавшаяся струя крови, должно быть, воспламенилась. Вот что стало причиной взрыва. «Целься в ноги!» — кричу я изо всех сил. Мужчины снова корректируют прицел. Слава богу. Чудовище высовывает из леса вторую ногу и делает шаг вперед. Думаю, достаточно близко. — Огонь! — кричу я. Сотня человек с автоматами открывают огонь по ногам существа. Звук похож на раскаты грома. Ярко-оранжевые трассирующие пули вспыхивают, как фейерверк в финале представления. Затем открывают огонь пять крупнокалиберных пулеметов, и их рев заглушает грохот сотен других орудий. Существо рычит от удивления или боли, я не уверен. Но оно отступает назад. Деревья за спиной существа изрешечены пулями, но, думаю, большинство из них попадают в цель. С пронзительным ревом монстр щелкает челюстями, но не может укусить воздух. Его руки размахивают, нанося удары по невидимым мишеням. Коллинз подходит ко мне вплотную и открывает огонь. В этот момент я нажимаю на спусковой крючок. С глухим звуком, тише, чем от любого другого оружия, гранатомет выпускает единственную гранату, которая летит через четыре полосы шоссе. Граната попадает в гигантское колено и взрывается. Чудовище визжит и спотыкается. Мужчины ликуют. Я стреляю снова. И еще раз. Бью по той же ноге еще два раза. Чудовище поднимает голову к небу. Его грудная клетка раздувается. Затем оно наклоняется и опирается на передние конечности. Оно открывает пасть и издает звук, от которого я падаю на колени — я и все остальные. Я зажмуриваюсь. Прижимаю руки к ушам. Все внутри меня дрожит от силы звукового удара. Когда я снова открываю глаза, всего через секунду, монстр уже пришел в себя. Он встает на две задние лапы, делает шаг вперед и изгибается. Понимание того, что он делает, — единственное, что спасает мне жизнь. Я кричу: «Ложись!» — и сбиваю Коллинза и Хамма с ног. Раздается грохот, и я поднимаю голову, чтобы увидеть, как над нами пролетает «Хамви». За ним еще три, выписывающие в воздухе пируэты, как фигуристы на катке. Длинный черный хвост, увенчанный чем-то вроде трехгранного лезвия длиной в два метра, проносится над крышей пятого «Хамви» и рассекает стрелка пополам. Хвост продолжает смертоносное движение, проносясь над тем местом, где мы стояли, и рассекая ряды солдат. Те, кого задело кончиком хвоста, просто разлетаются на куски, их верхняя часть отлетает в сторону, забрызгивая все вокруг кровью. Остальных, кого задело хвостом, отбрасывает в сторону, как тряпичных кукол с разорванными внутренностями. Невозможно сосчитать, сколько людей погибло в одно мгновение, но, поскольку с этой стороны линии огня нас всего трое, а с той — человек двадцать, я бы предположил, что одним ударом монстр убил больше восьмидесяти человек. Я смотрю на Коллинз, проверяя, все ли с ней в порядке. — Коллинз. Она стонет и открывает глаза, которые внезапно расширяются от удивления. Понк! Я оборачиваюсь и вижу, как Хам стреляет из гранатомёта. Вверх. На светящейся шее существа. Понк! Понк! В тот же момент я слышу характерный пронзительный вой штурмовика A-10 Thunderbolt, известного своей способностью уничтожать танки. Он пролетает низко над существом и открывает огонь из мощной пулемётной установки. Трассирующие пули рикошетят от панциря монстра. А потом все происходит одновременно. Первая граната попадает монстру в ногу, и он падает вперед. В этот момент А-10 открывает огонь по затылку чудовища, и это было бы здорово, если бы оно не увернулось, позволив пулям пролететь мимо и превратить Хамма в месиво. Смертоносный шквал пуль проносится мимо нас с Коллинзом, и мы бежим. Мы встаем рядом и бежим к обочине шоссе, где ограждение защищает водителей от пятнадцатифутового обрыва. Вторая граната попадает существу в живот, отбрасывая его вперед и подставляя голову и шею под траекторию последнего разрывного снаряда. Коллинз перепрыгивает через ограждение, не сбавляя скорости. Я следую за ним, ныряю на травянистый склон и, скатываясь вниз, переворачиваюсь на спину. Раздается глухой удар, как будто сама Земля превратилась в сабвуфер. Затем ударная волна отбрасывает тела, конечности, оружие и «Хамви» на склады за шоссе. За ним следует огненный шар, раскаляющийся и разлетающийся во все стороны ярко-оранжевыми языками. Он пролетает над нами, но от его жара у меня на руках дымятся волосы. Раздается вторичный взрыв, и мимо проносится пронзительный вой. Это А-10. Он горит. Бум! Его бензобак лопается и взрывается, и самолет падает на ничего не подозревающих жителей района. За всем этим следует мучительный, полный ярости рев. Голова раскалывается от боли, и я снова вижу это существо, на этот раз снизу, когда оно перешагивает через овраг. Невозможно представить, каково это — видеть его так близко, снизу. Когда мимо проносится хвост, меня начинает тошнить. А потом кружится голова. Я прикладываю руку к голове, и она становится теплой и липкой от крови. Что-то...что-то... Я не могу закончить эту мысль. Когда перед глазами все темнеет, я слышу повторяющийся гул, похожий на затихающий раскат грома. А потом ничего.   30 Кацу Эндо был преданным до мозга костей человеком, но, по крайней мере, осознавал этот свой недостаток. Поэтому он взял за правило тщательно обдумывать каждый приказ, которому подчинялся, и решать, соответствует ли он тому, что он считал приемлемым. До сих пор семеро человек, которых он убил, начиная с мастер-сержанта Ленни Уилсона, подчинялись генералу Гордону. У него не было никаких реальных причин убивать своих жертв, кроме того, что его об этом попросил Гордон. Но каждая из этих смертей была приемлема, потому что благодаря им Эндо оставался рядом с единственным в своей жизни, что давало ему ощущение осмысленности существования. И это был не Гордон. Это существо было обнаружено в замерзшей пещере на Аляске. Ему нужно было понять, что это такое, откуда оно взялось и почему. Эти вопросы не давали ему покоя с тех пор, как он увидел этого гиганта. В детстве Эндо в Японии почти каждый день смотрел мультфильмы и фильмы о гигантских монстрах, которых называли кайдзю. Годзилла, Гамера, Мотра и многие другие заполняли его воображение, а после смерти родителей стали его единственными друзьями. О гигантских монстрах, которых он видел в детстве, он вспоминал с такой же нежностью, как и о родителях, но, как и они, монстры всегда оставались для него чем-то недостижимым. Но потом он увидел гигантское существо на Аляске и понял, что ошибался. Кайдзю существовали, просто их либо убили, либо они прятались в океане, либо просто ждали, когда их создадут на каком-нибудь секретном острове. Возможности были безграничны, и желание узнать правду о кайдзю двигало им, как религиозным фанатиком. Но за пять лет он мало чему научился. Потом генерал каким-то образом узнал, что у него есть образец этого существа, и внезапно вся их работа в BioLance обрела смысл. Гордона не интересовали микробиология, технологии трансплантации или выращивания органов — он просто хотел создать лабораторию для изучения этого существа. По крайней мере, так считал Эндо. Потом он узнал о сердце генерала и о том, что тот собирался использовать орган, выращенный с использованием ДНК этого существа, чтобы спасти свою жизнь. Эндо никогда прежде не испытывал такого первобытного гнева и едва не поддался ему. Но убийство генерала выходило за рамки допустимого. Если бы Гордон погиб, Зумбу не понадобился бы Эндо. Это означало бы, что он никогда не получит ответы на свои вопросы. Сохранение жизни Гордона было и останется его главным приоритетом. Этот человек был его единственным шансом получить желаемое знание. Несмотря на это, Гордон только что вышел за рамки допустимого, по мнению Эндо. Когда двери лифта открылись, они подошли к стойке администратора и попросили позвать Пола Стэнтона, генерального директора бостонской технологической компании. Когда администратор с искренней улыбкой сказала, что Стэнтон разговаривает по телефону и скоро освободится, Гордон схватил ее за голову и швырнул на стол. — Она мертва, — сказал Эндо, положив руку на запястье девушки. Он боролся с гневом, который вызывал у него Гордон. По пути наверх Гордон объяснил, что потребует от компании всю информацию о существе, найденном на Аляске. Это полностью соответствовало целям самого Эндо. Но генерал не сказал, что будет выдвигать эти требования под угрозой применения крайних мер, разорвав все связи с компанией и лишив ее доступа ко всем будущим открытиям. Но было уже слишком поздно. Девушка была мертва, и это зафиксировали как минимум две камеры наблюдения. Но, может быть, есть способ... Охранники ворвались в дверь, ведущую в офис Зумба. Трое из них вошли в скудно обставленный вестибюль, а один остался у двери, подперев ее ногой. Любители. — Не двигайся! — крикнул самый толстый из охранников. — Не двигайся, черт возьми. — Его руки тряслись, пока он целился в Гордона. На самом деле все четверо почти не обращали внимания на Эндо. «Это было бы так просто», — подумал он, но лишь медленно поднял руки. Пока он не запятнал себя, у него есть шанс получить должность в компании. А до тех пор он будет помогать Гордону, но так, чтобы его не обвинили. Он приехал с генералом, но еще не совершил ни одного преступления на камеру. Кроме того, Гордону не особо нужна была помощь Эндо в грязных делишках. «Она мертва!» — сказал худощавый охранник, проверяя пульс на шее девушки. — Руки за голову! — рявкнул толстяк. — Быстро! Эндо подчинился. Гордон этого не сделал. — Ты знаешь, кто я такой? — спросил Гордон, делая шаг ближе. — Неважно, кто ты такой, — сказал пухлый охранник. — Руки за голову, или я... Гордон бросился вперед и ударил мужчину в шею. Тот рухнул на пол, хватая ртом воздух из-за сломанного трахея. Его смерть была бы медленной и мучительной. Пока охранник падал на пол, Гордон потянулся за пистолетом с глушителем. Мужчина за столом умер первым: пуля 50-го калибра пробила ему нос и снесла всю затылочную часть головы, забрызгав логотип «Зумба» на стене. Прежде чем двое других охранников успели среагировать, Гордон развернулся, пригнулся и выстрелил еще два раза, забрызгав потолок кровью. Все произошло в мгновение ока. Гордон и раньше был сильным мужчиной, но не отличался особой ловкостью. Теперь же он двигался так же быстро, как Эндо. А может, и быстрее. Гордон поймал обезглавленное тело в дверном проеме и швырнул его в вестибюль, где кровь растеклась лужей по белому мраморному полу. Затем он захлопнул дверь и повернулся к Эндо, который все еще стоял с поднятыми руками. — Впечатляет? — спросил Гордон. Эндо опустил руки. — Пойдем, — сказал Гордон. Эндо перешагнул через растекающиеся лужи крови и лежащие в них тела. Дойдя до двери, он взялся за ручку и жестом пригласил Гордона войти. — После вас, сэр, — сказал он, но голос его звучал тихо. — Пришлось, — сказал Гордон, возможно, почувствовав неодобрение Эндо. Эндо кивнул, но понимал, что Гордон ошибается. Ни один из этих людей не должен был умереть. Они могли бы дождаться Стэнтона и поговорить с ним, не привлекая лишнего внимания. Черт, они могли бы выпытать у Стэнтона нужную информацию, и Эндо было бы все равно, но в этом не было никакого смысла. Это была жажда крови. И хотя Генерал никогда не чурался насилия, оно всегда служило определенной цели. Их цели. Но теперь... Он что, сходит с ума? Неужели ДНК, прижившаяся в его сердце, изменила его личность? Он слышал, что люди, которым пересаживали органы, иногда перенимали хобби и пищевые предпочтения донора. Некоторые просыпались с желанием съесть что-то, чего никогда раньше не пробовали. Может быть, новая склонность Генерала к убийствам — это что-то вроде этого? Если так, то это исходило не от девушки — Майго, — чье сердце теперь билось в его груди. Но в сердце также были следы ДНК существа. Он вспомнил, как Майго изменилась в лаборатории «БиоЛанс». Сначала он восхищался ею, поражался ей. Она была живым кайдзю. Но потом он увидел, как она убивает. И пировать. Ей это доставляло удовольствие. Майго превратилась из обычной девочки в чудовищную машину для убийств. Это существо, подумал он. Кем бы ни был этот гигант, миру было бы лучше, если бы он погиб. На каждого Гамеру, защищающего планету, приходился Гидора, Мегалон или Гиган, готовый уничтожить все живое. Вот кем стал Майго? Вот кем становится Гордон? Остальная часть пятидесятого этажа, похоже, пустовала. В просторных помещениях вдоль застекленного коридора, по которому они шли, тянулись бесконечные ряды кабинетов, но ни одного человека там не было. Эндо посмотрел на часы. 7:15. Судя по всему, Стэнтон задержался на работе, и администратор тоже. Поскольку сигнал тревоги еще не прозвучал и Эндо больше не встретил ни одного охранника, он предположил, что убитые охранники были ночной сменой. Их тела и тело администратора могут найти только на следующее утро. Если им удастся найти комнату охраны, удалить запись с убийством будет несложно. Но знал ли Гордон обо всем этом до того, как начал убивать, или ему просто повезло? В любом случае у них был шанс уйти, не будучи причастными к убийствам. Нет, это не так, подумал Эндо. Камера в лифте зафиксировала бы, как они выходят на 50-м этаже, и эти кадры попали бы в систему безопасности здания, а не в систему «Зумба». — Дженни, это ты? — голос мужчины вернул Эндо в реальность. — Прости, что разочаровал тебя, Пол, — ответил Гордон, толкая незапертую деревянную дверь. Они вместе вошли в большой, но скудно обставленный кабинет, но Эндо держался позади и изображал растерянность и страх. Дальняя стена кабинета была полностью стеклянной и выходила на Бостон и гавань. Пол Стэнтон выглядел растерянным: его лоб прорезали глубокие морщины, доходившие почти до макушки блестящей лысой головы. В руках он держал открытую бутылку вина, которую теперь держал над двумя бокалами. Его пиджак был снят, а галстук лежал на массивном деревянном столе рядом с бокалами. Похоже, Дженни была не просто секретаршей. А поскольку Стэнтон был женат и у него было трое детей, эти сведения могли помочь им узнать все, что они хотели. Но Эндо так не думал. — Гордон? — переспросил Стэнтон, и в его голосе слышалось такое же недоумение, какое он испытывал. — Что ты здесь делаешь? — его взгляд остановился на пистолете. — Где Дженни? — Мертв, — говорит Гордон. Эндо никогда не удивляла прямолинейность генерала в общении с людьми, но от этого смелого признания он опешил. Гордон этого не заметил. — Чертовски красивый вид. Эндо, задерни шторы. Эндо не увидел никаких штор, но нашел выключатель у окна, который затемнял все окно целиком. Стэнтон взял телефон и нажал на одну-единственную кнопку. — Твоя охрана тоже мертва, — сказал Гордон, медленно приближаясь к Стэнтону. Генеральный директор «Зумба» повесил трубку и начал набирать номер заново. Несомненно, 911. Но Гордон поднял пистолет и выстрелил. Это был мастерский выстрел, намного превосходящий уровень, который генерал обычно демонстрировал на стрельбище. Менялись не только его скорость и сила, менялось все. Пуля попала в телефон и разнесла его вдребезги. Стэнтон вскрикнул от неожиданности и отпрыгнул назад. — Что вам нужно? «Все, что вам известно об этом существе». — Н... но почему? — спросил Стэнтон. — Почему именно сейчас? «Я отдал его тебе, но оно принадлежит мне. Так было всегда. И теперь я хочу знать о нем все. Где оно? Что это? Откуда оно?» — Н... но мы мало что узнали, — сказал Стэнтон. — Это не похоже ни на что другое на Земле. Наши лучшие специалисты не могут понять, что это такое. — Врешь, — сказал Гордон, направляя пистолет на Стэнтона. Мужчина закричал и отпрянул, закрыв лицо руками, словно это могло защитить его от пули 50-го калибра. Он точно не лжет, подумал Эндо. Дженни и охрана мертвы, и его единственная надежда на спасение — сказать правду. Он должен это понимать. «Мы с уверенностью можем сказать только о двух вещах!» — крикнул Стэнтон. — Продолжай, — сказал Гордон, не опуская пистолет. «Это что-то инопланетное», — сказал Стэнтон. “Откуда?” — Мы не знаем! — А что во втором пункте? «Мы смогли проанализировать содержимое его желудка, — сказал Стэнтон. — Он... он ел людей. Только людей». Услышав это, Гордон опустил пистолет и расхохотался, как будто это была самая смешная шутка, которую он когда-либо слышал. — Это правда! — сказал Стэнтон, приняв шутку Гордона за недоверие. Он указал на свой компьютер. — Все, что у меня есть, — на компьютере. Убедитесь сами! Когда Гордон наконец справился со смехом, он вытер слезу, поднял пистолет и положил палец на спусковой крючок. «Я тебе верю, Пол, просто ты мне не нравишься». Когда Эндо увидел, как напряглись мышцы на руках Гордона, он действовал инстинктивно, понимая, что не может допустить смерти Стэнтона. Возможно, Зумб знал об этом существе лишь немногое, но когда-нибудь они узнают все. Смерть Пола Стэнтона стала для Эндо неприемлемым исходом, в то время как Гордон только что поставил под угрозу собственную жизнь. Эндо шагнул вперед и с силой ударил Гордона по руке. Крепкий генерал не выронил оружие, но пуля прошла высоко и пробила большую дыру в стене над головой Стэнтона. Эндо последовал за ударом ногой вторым ударом по задней части ноги генерала, от которого тот упал на одно колено. Гордон зарычал от досады и с силой ударил рукой, похожей на дубинку, но Эндо уже отскочил назад и выхватил оружие. — Руки вверх, генерал. Гордон не шелохнулся. Он просто оглянулся и уставился на Эндо. Сцепив зубы, он процедил: «Я должен был догадаться, что рано или поздно ты меня предашь». — Бросай оружие, — сказал Эндо. Когда Гордон не подчинился, Эндо добавил: «Я знаю, что ты быстрый, но ты и сам знаешь, какой я быстрый. Я убью тебя раньше, чем ты успеешь выстрелить. А теперь бросай оружие!» Стэнтон вскочил на ноги, его лицо исказилось от страха и гнева. — Забудь об этом! Пристрели его! Гордон, должно быть, знал, что Эндо подчинится своему новому хозяину, потому что резко свернул в сторону. Эндо выстрелил, попав Гордону в плечо. Но ему не пришлось стрелять снова. Гордон врезался в большое окно с такой силой, что оно разбилось вдребезги. Он и тысячи осколков стекла рухнули с высоты 50-го этажа. Эндо и Стэнтон бросились к окну и выглянули наружу. Снизу донесся второй звон бьющегося стекла. Генерал, находившийся на десять этажей ниже, начал подтягиваться обратно в здание, но тут разбилось еще одно окно. «Как такое возможно?» — спросил Стэнтон. «В нем ДНК пришельца, — сказал Эндо, не покривив душой. — Он уже не совсем человек». Эндо повернулся к Стэнтону. «Сделайте меня своим личным телохранителем». “Ч—что?” «Возьмите меня на работу, — сказал Эндо. — И дайте мне доступ ко всей информации об инопланетянине, которая у вас есть. Только так вы сможете выжить». Стэнтон, казалось, обдумывал просьбу. — Ты можешь защитить меня от него? — Я единственный, кто может защитить тебя от него, — сказал Эндо. Стэнтон еще секунду размышлял, а затем кивнул. — Договорились. «Отныне я буду там, где и ты», — сказал Эндо. — Да! — крикнул Стэнтон. — Есть ли другой выход из здания? — спросил Эндо. «На крыше стоит вертолет, — сказал Стэнтон, — но пилота здесь нет». «Я могу им управлять», — сказал Эндо и, схватив генерального директора «Зумба» за руку, помчался сломя голову к ближайшей лестнице и взлетел на два лестничных пролета на крышу. Он завел вертолет и без происшествий поднялся в воздух, но не мог отделаться от ощущения, что генерал вот-вот выпрыгнет из кабины и проломит ему череп. Когда они поднялись на пятьдесят футов над «Пруденшал Тауэр», Эндо немного успокоился, но, улетая, он увидел Гордона, который стоял в кабинете Стэнтона и смотрел им вслед. В тот момент он понял, что ни он, ни его жена не будут в безопасности, пока генерал Лэнс Гордон жив. Он также подозревал, что то же самое можно сказать о любом, кто посмотрит на этого человека не так, как надо. Эндо всегда знал, что Гордон — хладнокровный и безжалостный человек, возможно, даже социопат, но теперь в нем появилось что-то еще. Что-то нечеловеческое. Нечто, пожирающее людей. Только людей. А это, подумал Эндо, неприемлемо.   31 Ритмичный стук лопастей вертолета доносится из темноты и заставляет меня открыть глаза. Небо над головой окрашено в самый красивый оттенок оранжевого — закат в дымке. Я поворачиваю голову набок. Вижу траву. И кровь. И Коллинз. Она ползет ко мне, ее рыжие кудри развеваются, а глаза сияют так, что я не могу сдержать улыбку. Она что-то кричит, но я ее не слышу. И потом, я тоже ее не вижу. Я снова просыпаюсь от звука вертолета. Но закат уже погас, и это меня разочаровывает. Я поднимаю глаза и вижу окно. Солнце — лишь тускло-фиолетовая полоса на горизонте. Наступила ночь, и я в вертолете. Движение заставляет меня опустить глаза, и я снова вижу Коллинз. Она сидит рядом со мной с закрытыми глазами. Я лежу, понимаю я, когда вижу свои ноги у нее на коленях. Чувствуя себя в безопасности, я закрываю глаза и отдаюсь во власть усталости и боли. В третий раз я просыпаюсь от ощущения чего-то влажного на щеке. Поцелуй? — Коллинз? — спрашиваю я немного растерянно, но с надеждой. Я с трудом приподнимаюсь и открываю глаза. Чернокожее, смуглое и белое лицо, взирающее на меня, даже не похоже на человеческое. С другой стороны, это был поцелуй. — Привет, Бадди. Австралийская овчарка виляет своим коротким хвостом. Я не знаю, что случилось с остальной частью хвоста, но никогда не спрашивал. Бадди-бой — или просто Бадди — принадлежит Уотсону и последние пять лет является нашим неофициальным талисманом. Он хозяйничает в доме и на огороженной территории, которая служит базой для ФК «Питтсбург Пантерс», включая мою спальню. Я сажусь на кровати, и Бадди присоединяется ко мне, ложась рядом так, что его лапы свисают с края. Обычно он не любит прижиматься ко мне, но, думаю, он чувствует мои травмы, которые ощущаю и я. С моих губ срывается стон, когда в голове нарастает пульсирующая боль, отдающая в позвоночник. Болят мышцы в тех местах, о существовании которых я даже не подозревал. Резкая боль заставляет меня прижать руку ко лбу. Там повязка, под которой я чувствую несколько небольших уплотнений. Швы. — Ты поймал осколок, когда самолет взорвался прямо над нами. Я поднимаю глаза и вижу в дверях Коллинз. Ее коричневая униформа, превратившаяся в рваное грязное месиво, сменилась джинсами и облегающей черной майкой. И то, и другое, должно быть, принадлежит Купер, потому что, хотя девушки почти одного роста, у Коллинз более пышные формы, а одежда сидит на ней в обтяжку. Ее волнистые рыжие волосы собраны в хвост, который немного напоминает драконий огонь. — Ничего серьезного, — добавляет она, — но на дюйм левее... Бадди вскакивает, виляя коротким хвостом, и приветствует Коллинз. Он облизывает ее руку, а потом прижимается к ней лбом. Как и положено хорошо выдрессированному человеку, Коллинз начинает его чесать. — Ты вырубился, — говорит она. «Почему я здесь?» — спрашиваю я, но тут же уточняю: — Почему я не в больнице? — Мы как раз туда направлялись, — говорит она, — когда позвонил Тед. Он настоял, чтобы мы привезли тебя сюда. Сказал, что ты захочешь узнать все подробности, как только очнешься. Она, похоже, переживает, что я не прав, поэтому я говорю быстро. «Он был прав. И, кстати, я рад, что ты пришла». «Теперь ты мой начальник, да?» — говорит она, но я не могу понять, шутит она или нет. Она производит впечатление человека, с которым можно быть откровенным, поэтому я спрашиваю: «Вы шутите?» Она выглядит растерянной, на секунду запинается, а потом спрашивает: «Ты что, шутишь? То есть ты серьезно?» «Я не совсем понимаю, о чем ты меня только что спросила, — говорю я, — так что давай начистоту. Мне нужен партнер. Тот, кому я могу доверять. Тот, у кого есть и ум, и смелость, и кто сможет смириться с моими недостатками, которые в твоем случае могут включать в себя пожирание глазами, пускание слюней и установку веб-камеры в ванной». Когда она смеется, я тоже смеюсь, и, черт возьми, это больно. Дело в том, что, хотя раньше мне никогда особо не требовался партнер, я никогда не встречала человека, который делал бы мне столько комплиментов, как ты, — и я не имею в виду комплименты в прямом эфире. — Я понимаю, что ты имеешь в виду, — говорит она. — Хорошо, — говорю я. — Так что да. Я не шутил. А когда мы победим гигантского людоеда, мы сможем заняться чем-нибудь спокойным, например поискать йети в Колорадо или еще где-нибудь. Она делает шаг вперед и протягивает руку. — В таком случае я согласна. Я беру ее за руку и пожимаю, но замечаю, что Бадди оставил на ее коже слюни. «Возможно, вам стоит вымыть руки. Этот пес вылизывает свои яйца, как будто снимается в щенячьем порно». На самом деле это неправда. Бедняга кастрирован. Но мне нравится видеть улыбку Коллинз. Мы оба смеемся, и, должно быть, смех был довольно громким, потому что через секунду дверь открывается и в комнату заглядывает Уотсон. Его пухлое лицо — отрада для глаз. Купер — надежный коллега, а Уотсон — хороший друг, возможно, мой единственный настоящий друг, хотя, думаю, список моих друзей растет. — Хорошо! Ты очнулся. — Он отстраняется. — Он очнулся! — Затем снова наклоняется ко мне и указывает на прикроватную тумбочку. — Там вода и обезболивающее. Скоро выходи, нам многое нужно обсудить. — Сколько я был без сознания? — спрашиваю я. — Два часа, — говорит он. — И мне еще многое нужно наверстать? — я качаю головой и уже тише спрашиваю: — Что могло случиться за два часа? Это был не совсем вопрос — я прекрасно представляю, что может произойти за два часа, — но Уотсон все равно на него отвечает. — Для начала Портленд сравняют с землей. Затем он уходит, унося с собой наши с Коллинзом улыбки. Он свистит, и Бадди спрыгивает с кровати, следуя за хозяином. — Я дам тебе одеться, — говорит она. Я опускаю взгляд и вижу, что на мне только боксеры. На груди все еще видны пятна от травы после пьяной прогулки по лесу. — Как в старые добрые времена. Коллинз успевает еще раз улыбнуться, прежде чем выйти из комнаты и закрыть дверь. Я заставляю их ждать пятнадцать минут, но когда я наконец выхожу — чистый, выбритый, одетый и перевязанный, — я гораздо бодрее и полезнее для дела, чем если бы просто вышел на работу. Головная боль начинает утихать благодаря четырем таблеткам ибупрофена, которые я принял, но я не удивлюсь, если у меня сотрясение мозга. Наверное, мне вообще не стоило вставать, но Джек Бауэр не стал бы валяться в постели, так что и я не стану. Конечно, Джек Бауэр тоже не стал бы принимать душ, мочиться или есть. FC-P расположен в здании, которое когда-то было единственным домом на вершине самого высокого холма в Беверли. Это четырехэтажный кирпичный особняк с ландшафтным двором площадью около акра, окруженным массивной каменной стеной высотой в четыре фута, по которой любят лазать местные дети. С момента постройки особняка остальная часть холма была распродана и застроена жилыми домами. Иногда к нам приходят дети, чтобы поиграть в «динь-дон-дитч», но в основном мы остаемся в одиночестве, за исключением Хэллоуина, когда дети толпами приходят посмотреть на дом. Мы не раздаем конфеты и ничего такого, но я надеваю парик, подсвечиваю себя сзади красным и стою в окне на третьем этаже. Я изображаю охотника за всем паранормальным. Если я не заставлю кого-нибудь в это поверить, то однажды останусь без работы. Конечно, вопрос о том, сохранятся ли рабочие места для сотрудников FC-P, скорее всего, больше никогда не встанет на повестке дня — если только это существо не уничтожит человечество. Главное рабочее пространство, которое Купер называет «Вороньим гнездом», находится на четвертом этаже. Мы освободили его от всего, чтобы получилось большое открытое пространство. Оно действительно впечатляет своими большими окнами, видом на океан и блестящими деревянными полами. Но мы немного испортили его красоту, заполнив компьютерными станциями, рабочими столами, настенными картами и пробковыми досками, на которых отмечены все случаи наблюдения за чем-то странным в мире, но ни один из них не привел к чему-то существенному — до сих пор. Я поднимаюсь по парадной лестнице, держась за перила из твёрдого дерева. Старый ковёр — бордово-синий восточный — всё ещё мягкий на ощупь, что говорит о его качестве. Одна и та же семья владела домом более ста пятидесяти лет, пока не умерла последняя его жительница — сточетырёхлетняя женщина, чей дед построил это здание. После её смерти правительство конфисковало имущество из-за неуплаты налогов. Год спустя дом перешёл в собственность Фонда Карнеги. Поднявшись по лестнице, я вижу, что все собрались вокруг телевизора с плоским экраном, висящего на дальней левой стене «Вороньего гнезда». Купер, Уотсон, Коллинз и Вудсток. Моя команда, старая и новая. Я слышу мелодичный голос ведущей новостей, но не могу разобрать слов. То ли новости такие захватывающие, то ли я ниндзя, но никто, похоже, не слышит, как я поднимаюсь. Когда я вижу, что происходит на экране, я понимаю, что это первое. На экране телевизора — вид с высоты птичьего полета на то, что, как я предполагаю, является Портлендом. Съемка сделана до захода солнца, возможно, всего через несколько минут после столкновения на шоссе. Похоже, что по городу ударил астероид или что луч лазера из космоса прожег в нем дыру. Полоса разрушений протяженностью в несколько миль проходит через жилые кварталы, деловой район и сам центр города. Повсюду пожары. Здания снесены. Люди толпами бегут из города. Камера поворачивается в сторону залива как раз вовремя, чтобы увидеть, как существо ныряет в океан и исчезает. — С тех пор его видели? — спрашиваю я, и все, кроме Купера, вздрагивают. Купер разворачивается на каблуках. Ее иссиня-черные волосы по-прежнему прямые и идеально уложенные, они доходят ей до плеч. Ее силовой костюм, который, как я ей говорил, ей не нужен, не помялся и такой же гладкий, как ее лицо. Она привлекательная женщина, но меня она никогда не интересовала. Она слишком серьезна и не считает меня забавным. Совсем не считает. Ее пронзительные голубые глаза встречаются с моими, и она говорит: «С тех пор его никто не видел. На суше его нет». Не в море. И все его ищут. — Береговая охрана? — спрашиваю я. «Все, — говорит она. — Береговая охрана. ВВС. ВМС. Полиция. Рыбаки. Весь мир следит за океаном у берегов штата Мэн в поисках признаков... как мы это называем?» — Пока ничего, — отвечаю я. «У меня есть идея на этот счет», — говорит Уотсон, но Купер продолжает. «Канада также помогает в поисках, и многие прибрежные европейские страны привели свои вооруженные силы в состояние боевой готовности на случай, если вирус решит пересечь океан». — Не будет, — говорю я. — Он полетит на юг. — Откуда ты знаешь? — спрашивает она. Я вспоминаю, как генерал Гордон почувствовал нечто на юге. Он назвал это «Майго». Все это не укладывается в голове Купера, поэтому я говорю: «Интуиция», что ненамного лучше. — Куда на юг? — спрашивает она. Я пожимаю плечами. — Но чем бы все это ни закончилось, мы должны быть к этому готовы. Куп, мне нужно, чтобы ты раздобыл удостоверения личности для Коллинз, — я указываю на нее, а затем на Вудстока, — и для Вудстока. — Я смотрю на мужчину. — Если ты, конечно, не против. — Черт возьми, да, — говорит Вудсток. — Мы с моей птичкой в вашем распоряжении. Я благодарно киваю ему и говорю: «Тогда свяжись с военно-морскими и военно-воздушными силами. Как только я начну отдавать приказы, пусть реагируют так, будто я чертов президент». Купер кивнул. «Мы проинформировали Стивенса обо всем, в том числе о том, что Кульяри не отреагировал на кризис в Портленде. Он тоже видел видео, и нет никаких сомнений в том, что этот кризис и его урегулирование входят в компетенцию нашего ведомства и только нашего ведомства. Он пообещал, что все будущие запросы будут рассматриваться в приоритетном порядке и удовлетворяться без лишних вопросов». — Хорошо, — говорю я и поворачиваюсь к Ватсону. — Что ты выяснил? «Я знаю, что это за существо», — говорит он. — В смысле, кто? — спрашивает Вудсток. Уотсон начинает протирать очки футболкой. Это нервная привычка, которая выдает, что он вот-вот скажет что-то, во что мы, по его мнению, не поверим. — Ну, на самом деле это не один «кто». Он снова надевает очки. — Её, их двое.   32 — Вы хотите сказать, что у нашего гигантского людоеда раздвоение личности? — спрашиваю я. — Может быть, — говорит Уотсон. — Наверное. Но не совсем. Ваша ДНК — это сочетание генов матери и отца, но вы не рождаетесь с их характерами... хотя в данном случае это может быть не так. — Звучит не очень логично, — говорю я. Уотсон сидит за своим компьютерным столом с тремя мониторами. Ему это не обязательно, но именно за ним он лучше всего размышляет, по крайней мере так он утверждает. Я думаю, что это своего рода защитный механизм. Мерцание электронных экранов успокаивает его. Он меньше нервничает. Даже если бы он не страдал от лишнего веса, зависимость от технологий не позволила бы ему работать в полевых условиях. — Давайте вернемся немного назад, — говорит он. — Кажется, я знаю, кем был Майго. — Был? — спрашивает Коллинз. — Она умерла около недели назад. И не от болезни. — Он выводит отчет на экран компьютера и поворачивается к нему. Я знаю, что ему не нужно его читать. Он ничего не забывает из прочитанного. Но, отвернувшись от трех пар глаз, которые на него смотрят, он, вероятно, выстраивает еще один уровень социальной защиты. — Майго Тилли. — Тилли? — говорит Коллинз. — Это имя мне знакомо. — Ее отец — Александр Тилли. Третий. Они из бостонской элиты. Его жена часто попадала в новости из-за благотворительных пожертвований и из-за того, что была красоткой. — Опять это «было», — говорю я. Уотсон кивает. «Миссис Тилли была убита в пентхаусе, где жила семья. По версии следствия, Майго стала свидетельницей убийства и была убита, чтобы не выдать убийцу. Мистер Тилли официально проходит по делу как подозреваемый, но никаких вещественных доказательств его причастности к преступлению нет…» «Отпечатки не имеют значения, потому что это его дом, — говорит Коллинз. — Если только их не нашли на орудии убийства». «Которую так и не нашли, — говорит Уотсон. — Майго впала в кому. Возможно, она бы выжила, если бы ей пересадили печень». — Трансплантация, — говорю я, чувствуя связь. — BioLance работала над ускоренным выращиванием и трансплантацией органов. Могла ли она быть подопытным кроликом? «В этом нет никаких сомнений», — говорит Уотсон. Не уверена, что хочу спрашивать, но все же спрошу. — Почему? «Эшли дала нам образцы, которые ты собрал — я же говорила, что эти пакеты с застёжкой пригодятся, — и мы отправили их на анализ в лабораторию ФБР в Данверсе». «Вы можете вернуть деньги так быстро?» — спрашиваю я. — Обычно нет, но я попросил их проверить совпадения по именам. Поскольку Майго был мертв, а дело оставалось нераскрытым, мы смогли сравнить образцы. — Он хмурится. — Та... оболочка из человеческой кожи, которую вы нашли... — Это было ее, — говорю я за него. — Это было Майго. Они ее вырастили. — Вроде бы да, но... — Он проводит руками по волосам и слегка оттягивает их. — Ладно. Давайте на минутку отвлечемся, чтобы все встало на свои места. Помните «Немезиду»? — Греческое слово, написанное кровью, — говорю я, напрягаясь от воспоминаний. — Верно, — говорит он, — но это не просто слово, это имя. «Что за имя такое — Немезида?» — спрашивает Вудсток. «Греческая богиня, — говорит Уотсон. — Немезида была олицетворением мести, возмездия и холодного, сурового правосудия. В некоторых легендах говорится, что она была настолько одержима жаждой мести, что уничтожала все на своем пути, в том числе и тех, кто молился ей, что некоторые ученые считают осуждением общества». «Общество, которое допускает ужасные вещи, виновно не меньше, чем тот, кто их совершает?» — говорю я. Это извращенный образ мышления, но в каком-то смысле в нем есть смысл. — Верно, — говорит он. — Немезиду чаще всего изображают в виде прекрасной женщины с крыльями. Иногда она держит в руках весы правосудия, но чаще — меч. Есть несколько изображений, в том числе самых древних, на которых ее гнев предстает в виде темной, разрушительной силы, близкой к... — Чудовище, — говорю я. Он кивает. «То есть вы хотите сказать, что это существо — древняя богиня, явившаяся, чтобы судить человечество? — говорит Вудсток. — Звучит неправдоподобно, вам не кажется?» — Я хочу сказать, что это... существо, которое, как мы точно знаем, существует на самом деле, могло стать прообразом Немезиды. По мере того как история передавалась из уст в уста, чудовище превратилось в женщину, а когда этот сюжет вошел в греческий канон, женщина стала прекрасной дочерью Зевса. Вудсток одобрительно ворчит и потирает подбородок. — Но это существо, если это Немезида, — нечто большее, чем просто Немезида. — Уотсон смотрит на меня. — Второй образец. Коллинз сказал, что вы взяли его с какой-то колючей проволоки? Я киваю. — Это существо — Немезида — было меньше. «Результаты неубедительны, но только потому, что в них невозможно разобраться». Он открывает на экране компьютера результаты анализа ДНК. Для меня это ничего не значит, поэтому я просто слушаю. «Но я могу. Здесь две разные цепочки ДНК». «Это гибрид», — говорит Коллинз. — Ага, — Уотсон указывает на результаты анализа ДНК. — Первая половина — полная ерунда. Это даже не похоже на ДНК в привычном нам понимании. Какой-то кошмар. В лаборатории говорят, что образец был загрязнен, но я так не думаю. Я думаю, что они просто столкнулись с чем-то невиданным. Ничто другое на Земле не похоже на это. Он оборачивается ко мне и поправляет очки, так что его глаза кажутся еще больше. — Джон, эта штука либо эволюционировала задолго до появления жизни в том виде, в котором мы ее знаем, либо она инопланетная. Например, с другой планеты. — Но не полностью, — говорю я. Я не забыл, что только половина ДНК — инопланетная. — Другая половина — человеческая, верно? Он кивает. «Это Майго. Думаю, она сбросила человеческую кожу, когда ее нечеловеческое тело стало расти. Так же, как лоси сбрасывают рога, когда становятся крупнее». Вудсток смотрит в потолок и уходит, явно испытывая отвращение. Коллинз выглядит так, будто готов оторвать кому-то голову. Должно быть, мы похожи, потому что Уотсон морщится и говорит: «Не вини меня за то, что я сказал». — Никто на тебя не злится, Тед, — говорю я ему. — Просто... — Больная, — говорит Коллинз, завершая мою мысль. — Кто мог так поступить с маленькой девочкой? И зачем? Тед пожимает плечами. «Скорее всего, они использовали ДНК пришельцев, чтобы каким-то образом ускорить рост органов. Может быть, это и правда ускорило процесс. Вы упомянули, что существо быстро росло». — Очень быстро, — говорю я. — Значит, существо, которое опустошило штат Мэн и убило тысячи людей, — это наполовину Немезида, наполовину — обычная девушка? Тед кивает: «Но, учитывая внешний вид существа и сброшенную человеческую кожу, я думаю, что нечеловеческая ДНК становится доминирующей. Это поможет нам, когда мы приступим к его уничтожению, но в то же время это очень плохая новость». — Как так? — спрашиваю я. — Это значит, что она становится настоящей Немезидой, богиней возмездия, которая карает мужчин и женщин не только за их преступления, но и за гордыню и даже за злые мысли. — Он поворачивается к экрану справа от себя, открывает новое окно и читает. — «Каждому смертному известно о твоем могуществе, и люди стонут под твоей праведной дланью, ибо каждая мысль, скрытая в их разуме, проницательно улавливается твоим взором. Твои глаза видят душу, не желающую повиноваться разуму и ведомую беззаконной страстью». Все, что можно увидеть, услышать и подчинить своей воле, о божественная сила, в природе которой заключена справедливость, принадлежит тебе. Это из греческого гимна. И если это правда, если Немезида покарает человечество в соответствии с нашими мыслями... — Да, — говорю я. — Я понимаю. Мы все — мишень. «Это не просто честная игра, — говорит Уотсон. — Мы в заднице». «Если только мы его не убьем», — говорю я. Мой голос звучит смело и уверенно, но потом я вспоминаю, что произошло в Портленде. Сотня солдат, пять крупнокалиберных пулеметов, гранатомет и ракетный удар по фриккену не возымели никакого эффекта, разве что разозлили эту тварь. Я не знаю, что нужно сделать, чтобы убить Немезиду, но точно не силами наземных войск. Нам понадобится вся мощь американских вооруженных сил. Я просто не знаю, где он. Мысли о военных напоминают мне о генерале Гордоне. — А что с генералом? И с Эндо? Есть что-нибудь новое о них? — Ничего, — отвечает Уотсон. — Но я думаю, можно с уверенностью сказать, что оба они работают на какое-то секретное подразделение «Зумба», которое каким-то образом раздобыло образец ДНК Немезиса. Но я сильно сомневаюсь, что есть какие-то бумажные или цифровые следы, которые могли бы это подтвердить. Кроме того, всё это могло быть законно. «Попытка убить нас с Коллинзом, не говоря уже об убийстве Джонсонов, — это прямое нарушение закона», — говорю я. Увидев, что Уотсон сильно нахмурился, я понимаю, что он, вероятно, был знаком с Джонсонами. «Извините», — говорю я, и мне, наверное, стоило бы сказать что-то еще, но меня осеняет мысль. «С чего бы Зумбу нанимать действующего американского генерала, чья карьера никак не связана с технологиями?» Хмурое выражение лица Уотсона исчезает, когда он обдумывает вопрос. — Хороший вопрос. — Можешь получить доступ к личным делам Гордона? — Когда Уотсон кивает, я говорю: — Проверь его последнее место службы. Где он был? После нескольких секунд бешеной печати Уотсон говорит: «Вот краткое изложение. Похоже, он был на Аляске. Во время учений с участием морской пехоты США и Сил самообороны Японии произошла трагедия. Старший сержант Ленни Уилсон был застрелен, когда уронил оружие и оно выстрелило, хотя учения не предполагали боевой стрельбы». «Известно ли имя солдата, из чьего оружия произошел выстрел?» — спрашиваю я. — Да, — говорит он. — Э-э. Кацу. Кацу Эндо. — Он быстро поднимает глаза. — Это он! Эндо! Он тоже там был. — Он снова смотрит на экран. — Прилетел генерал и отменил учения. Через месяц он подал в отставку и... погодите. В брифинге указано местоположение. Координаты. Он запускает вторую программу, Zoomb Planet, которая позволяет наблюдать за планетой со спутника без использования государственных ресурсов. Он вводит координаты, и камера фокусируется на Аляске, затем приближается, и изображение становится все более четким, пока компьютер пытается отобразить постоянно меняющуюся картинку. Когда камера останавливается, мы видим белый осадок. — Что это? — спрашиваю я. «Заливка с низким разрешением, — говорит он. — Так программа работает, когда в определенной области нет спутникового покрытия. Это глушь, но там должно что-то быть». Он уменьшает масштаб. «Видите, окружающая местность достаточно четко прорисовывается». — Есть какие-то причины, по которым это могло бы произойти? Он смеется надо мной, по-настоящему издевается. «Разве не очевидно? Мы используем программное обеспечение Zoomb. Там есть кое-что, что они не хотят, чтобы кто-то видел. Вот в чем связь. Гордон что-то нашел на Аляске, а затем использовал это, чтобы получить должность в Zoomb и, вероятно, неплохое вознаграждение». «Можно ли использовать активный спутник для наблюдения?» — спрашиваю я. Его пальцы порхают по клавишам. «Обычно на получение разрешения и перенастройку уходит не меньше суток, но у нас есть полный доступ и разрешение использовать все необходимые ресурсы. Чтобы вывести спутник на нужную позицию, потребуется всего час». — Сделай это, — говорю я. — И выясни, кому сейчас принадлежит эта земля. Если за всем этим стоит «Зумб», мы их уничтожим, а вместе с ними и Гордона. — Только мы впятером? — с некоторым сомнением спрашивает Коллинз. Я киваю. «FC-P теперь представляет объединенные ресурсы всех федеральных правоохранительных органов и вооруженных сил США. Насколько я знаю, «Немезида» не является монополистом в вопросах возмездия».   33 Она поплыла. И хотя она не помнила, чтобы делала это раньше, уже через несколько минут у нее все получилось само собой. Сначала она пыталась грести руками и ногами, но это было медленно и неуклюже. С разочарованным рыком, от которого на поверхности взметнулся столб пузырьков, она заработала хвостом и поплыла. Быстро научившись, она опустила руки вдоль тела, чтобы оно стало более обтекаемым, и стала грести хвостом, как морская игуана. В воде она чувствовала себя не так комфортно, как на суше, но в бездне было тихо. И не так больно. События, которые привели к ее бегству из этого оживленного и шумного места, представляли собой беспорядочную смесь воспоминаний — сбивающую с толку мешанину света и звука, которую она не совсем понимала. Сначала она боролась с болью. Ее терзал голод, а еды было так много. Но жара, шум и хаос выбивали ее из колеи. Гнев все еще бушевал в ней, но его заслоняла пелена замешательства. Она бежала, сметая все на своем пути, и ела все, что попадалось под руку, пока не добралась до воды и не нырнула. Необузданные эмоции, затмевавшие ее инстинкты, улеглись во время долгого заплыва, и она сосредоточилась на одной простой цели: поесть. Ее чуткие уши уловили неподалеку низкий, гортанный гул. Звук доносился ближе к берегу, чем ей хотелось бы, но она чувствовала, что там много добычи. Она не понимала, как ей это удается, но ее тянуло к ним... и они ее злили. Ее голод был сравним разве что с яростью. Несмотря на опасения, что возвращение на берег может причинить ей боль, она сменила курс и направилась к медленно движущемуся источнику пищи. По мере приближения к этим существам ее глубокое отвращение к ним усиливалось. Она чувствовала их. Чувствовала их через них. Она ощущала, как по воде проносится шквал эмоций. Страх, отвращение, гнев, ревность и гордость. Когда она скользнула под корабль, страх усилился. И тут она почувствовала что-то новое. Ощущение чего-то неправильного, какой-то противостоящей силы, которую нужно уничтожить — неважно, какой ценой. Она замерла на глубине ста пятидесяти футов и прислушалась. «Стой! Пожалуйста, стой!» Слова доносились издалека, приглушенные водой, заглушаемые ревом двигателей, смешанные с радостными возгласами и громкой ритмичной музыкой, но она все равно их слышала. Она чувствовала, что это язык, что он передает какую-то информацию, но не могла понять, какую именно. Но эмоции, которые передавали эти слова, — ужас и отчаяние — были очевидны. — Помогите! — раздался голос. — Кто-нибудь, помогите! Она неловко дернулась, ощущая напряжение во всем теле. В животе разгорался голод. Но она не могла игнорировать этот голос. Он завораживал ее, поднимал со дна. Когда она приблизилась к кораблю, ее действия стали более понятными: ее эмоции и физические потребности совпали. Взмахнув хвостом, она взмыла в темноту, к мерцающему свету и сотням ничего не подозревающих жертв. — Отстань от меня, Шейн! — крикнула Лори Брукс. Она толкнула здоровяка, но это принесло не больше пользы, чем ее слова. Шейн Браун, ее босс, был почти в два раза крупнее ее и к тому же пьян в стельку. Она била его кулаками, царапалась и пиналась, когда он запер ее на корме корабля, но он, казалось, ничего не чувствовал. Сначала она почувствовала небольшое удовлетворение от того, что улики гарантируют, что он лишится компании и семьи и надолго сядет в тюрьму, но потом ей пришло в голову, что он может просто убить ее и выбросить за борт. Никто ничего не заподозрит. Он может объяснить синяки и скрыть царапины. Эти мысли усилили ее отчаяние, и она снова закричала. Но то ли никому не было до нее дела, то ли, что более вероятно, никто не мог расслышать ее из-за громкой музыки и рева двигателей, которые находились прямо под задней смотровой площадкой, к которой она была прикована. Однако Шейн ее услышал. «Вот что делают хорошие ассистенты, Лори. Если хочешь, чтобы утром у тебя была работа, заткнись, черт возьми». Одной рукой он прижал ее руки к голове, а другой задрал ей юбку. Когда она начала сопротивляться еще сильнее, он ударил ее в живот, выбив из нее дух и желание бороться. «Думаешь, это было дешево?» — спросил он, указывая на лодку. Стофутовый пароход в викторианском стиле, вышедший из Портсмута, штат Нью-Гэмпшир, имел три палубы, три открытых бара и был до отказа набит тремястами пятьюдесятью людьми — все они были сотрудниками Шейна. И ни один из них не проявлял никакого интереса к шумной задней палубе, где не было музыки. Либо у него были люди, которые следили за дверью, что вполне возможно. Многие в компании считали Шейна кем-то вроде мессии, вероятно, потому, что он устраивал такие вечеринки и предоставлял сотрудникам привилегии, в том числе негласные бонусы и услуги проституток, многие из которых ночевали в шести корабельных туалетах, «обслуживая капитана», как шутил Шейн. И Лори обо всем этом знала. Черт возьми, кое-что из этого она сама и организовала. Она не одобряла происходящее, но ей платили за то, чтобы она закрывала на это глаза, по крайней мере так она думала. Когда Шейн позвал ее на заднюю палубу, чтобы «обсудить изменения в расписании», она должна была понять, что ее босс слишком пьян, чтобы что-то обсуждать, но пьяный круиз внезапно прервался. Они должны были вернуться еще через час, но капитан сказал что-то о чрезвычайной ситуации в штате Мэн и развернул судно раньше времени. Пьяные гуляки продолжали веселиться, не обращая внимания на то, в море они или на причале, и не слушая, если кто-то звал на помощь. Лори корчилась от боли, но не могла помешать мужчине раздвинуть ей ноги. — Остановись, — сказала она. — Пожалуйста, остановись. Он рассмеялся и сказал: «Не ной. Завтра получишь прибавку. В следующий раз — машину. Я щедрый. Дай мне то, что я хочу, и ты получишь все, что хочешь. Поспоришь со мной, и я серьезно: утром ты останешься без работы». То, что Шейн решил, будто она хочет сохранить работу, свидетельствовало либо о том, насколько он был пьян, либо о том, что он был редкостным идиотом, что вполне возможно. Он унаследовал компанию от отца. Ему никогда особо не приходилось работать. Он просто позволял совету директоров заниматься большинством вопросов, а сам заботился о своих «мальчиках». Ее взяли на должность его помощницы всего месяц назад, и за это время она не раз подвергалась домогательствам, но могла справиться с флиртом со стороны начальника, пусть даже такого отвратительного, как Шейн. Платили хорошо, но теперь она понимала, что надо было уволиться в первый же день. Это были не заигрывания, думала она, это были обещания. Когда ее босс расстегнул брюки, стало ясно, что он намерен сдержать свои обещания. Она подумала о муже. Он сказал ей не приходить. Что это пустая трата времени. В конце концов, им нужно уложить детей спать. Ее дети. Что она им скажет? Если бы она добилась ареста Шейна, был бы суд. Ее дети все бы узнали. Стали бы они смотреть на нее по-другому? Но это был не самый худший вариант. А что, если он действительно ее убил? Она больше никогда их не увидит. А они больше никогда не увидят ее! Она почувствовала его руку на внутренней стороне бедра, которая поднималась все выше, пока он неуклюже стягивал с нее нижнее белье. Он отпустил ее руки и прижал ее своим телом. Обеими руками он приподнялся над ней. Она колотила его по широкой спине, но это было бесполезно: из-за того, что у нее не было опоры, а он был пьян, он не чувствовал боли. «Помогите!» — кричала она изо всех сил. «Кто-нибудь, помогите!» Она зажмурилась, по щекам потекли слезы. Она никогда не испытывала такого страха, отчаяния и ненависти. Она бы убила его, если бы могла. В голове проносились мысли о том, как Шейна избивают до полусмерти, подвешивают на веревке и стреляют ему в голову. Она не хотела ничего другого в своей жизни. — Я убью тебя! — закричала она. Ее накрыла волна тошноты, и она поняла, что уже слишком поздно. Но это был не Шейн. Он приподнялся, оторвавшись от нее. Она открыла глаза и увидела, что Шейн сидит над ней и смотрит на небо. Она подняла голову и увидела, что корабль качается на фоне звезд. Но что-то было не так. Большая часть неба была совершенно беззвездной. Музыка на палубе прервалась на середине песни. Следующая песня, с мощным гипнотическим битом, сопровождалась вспышками яркого белого стробоскопа, которые слепили глаза. В мерцающем свете что-то большое и черное пронеслось по воздуху с правого борта корабля, оставляя за собой водяной след. Глаза Шейна расширились. Его грудь расширилась. Он открыл рот, чтобы закричать, хотя и понимал, что его никто не услышит. А потом он исчез. По крайней мере, половину. Черная пелена накрыла кормовую палубу корабля, заливая ее соленой водой, и вместе с ней исчезла верхняя часть тела Шейна. Его ноги болтались в воздухе, кровь стекала на палубу и смешивалась с морской водой. Лори вскочила на ноги и подняла голову, когда в поле зрения появилась остальная часть чего-то массивного. В свете стробоскопа она увидела огромную ужасную голову. Ее губы скривились в оскале, обнажив длинные изогнутые зубы размером с китовый ус. Потом она увидела его глаза. Они были карие и почти человеческие, но размером больше, чем ее Mini Cooper Coupe. Но хуже всего было то, что они смотрели прямо на нее. Мерцающий свет привлек ее внимание к массивной шее существа. Продолговатый участок кожи мигнул оранжевым, словно флуоресцентная лампа, которая вот-вот загорится. Затем он ярко засиял и забурлил желто-оранжевыми волнами. Загорелся второй участок, потом третий, и каждый загорался быстрее предыдущего. Наконец вода под днищем корабля засияла оранжевым. С верхней палубы корабля донесся крик, достаточно громкий, чтобы его можно было услышать сквозь музыку и шум двигателей. Гости вечеринки наконец заметили нависшее над ними чудовище. И теперь оно тоже их заметило. Глаза уставились вверх, на верхнюю палубу. Из темноты выскользнула массивная пятипалая рука и ударила по верхней части корабля, смяв радиоантенну и спутниковую тарелку. Никто не смог бы позвать на помощь. Когда рука вернулась, в ней были раздавленные тела по меньшей мере двадцати человек. Лори видела, что некоторые из тех, кто еще был жив, кричали, но не слышала их. А потом они исчезли, провалившись в разверстую пасть чудовища. Прежде чем существо переключило внимание на корабль и ожидавшую его трапезу из людей, Лори сделала единственное, что пришло ей в голову: нырнула в воду и поплыла к берегу, до которого было почти две километра. Когда силы стали покидать ее, Лори перевернулась и поплыла на спине, не сбавляя темп. Она больше не видела ни монстра, ни корабль, но слышала отдаленные крики и треск дерева. Он убивал их всех. И хотя Лори было жаль своих коллег, она не могла не мысленно поблагодарить великана, который спас ей жизнь. Она огляделась в поисках берега и увидела его всего в нескольких сотнях метров. «Я справлюсь», — подумала она, но потом осознала, что принесет ей следующий день. Она была единственной выжившей в катастрофе, которую даже не описать словами. Будет расследование. Полиция проверит всех, кто присутствовал на вечеринке, включая Шейна и Лори. Они узнают о тайных платежах, которые она организовывала. Они узнают о девушках по вызову, которых она нанимала, предварительно убедившись, что они предоставляют «полный спектр услуг». Ее могут даже посадить в тюрьму! Ее охватило сильное чувство вины, но тут же появилась надежда. Она могла бы спокойно поехать в офис и уничтожить или удалить все компрометирующие записи. А еще лучше — указать в них имя Шейна. Не то чтобы он мог это отрицать. Пока она обдумывала план действий, ее голова ударилась обо что-то твердое. Она остановилась и развернулась, ожидая увидеть пришвартованную лодку или буй. Но вместо этого увидела черную стену. Береговая линия исчезла. Она обернулась. Ее окружала тьма. Она подняла голову и увидела звезды, но они медленно гасли, одна за другой. Затем она увидела темный силуэт на фоне более светлого ночного неба — длинные заостренные полосы, похожие на зубы. Она была во рту у чудовища! Челюсти сомкнулись на ней как раз в тот момент, когда она закричала. Затем, словно она застряла в гигантском унитазе, вода закружилась и потекла вниз. Она кричала, пыталась за что-то ухватиться, но вода утягивала ее вниз. К счастью, она утонула, не успев пройти через пищевод длиной в пятнадцать метров. Ее тело упало в наполненный кислотой желудок великана, где триста сорок девять душ, оставшихся на борту, и большая часть корабля уже превратились в месиво из человеческой плоти, древесной массы и металла. Несмотря на то, что она съела много добычи, голод не только не утих, но и усилился, как и само ее тело. Она чувствовала себя скованно в собственной коже. Двигаться становилось все труднее, на это уходило больше калорий, и это только разжигало ее голод. Она обратилась к своим чувствам в поисках любимого источника пищи, но в воде никого не было. На суше их были десятки — людей, как она думала, — но она все еще помнила о боли, которую испытала, и ее скованное тело мешало ей двигаться. Более того, ее все больше отталкивала мысль о том, чтобы есть людей. Дело было не во вкусе — она не чувствовала его, — а в самой идее. Какая-то часть ее существа говорила, что есть людей неправильно. Она никогда раньше не испытывала подобных чувств — ни после пробуждения, ни в прошлом, которое постепенно начало всплывать в ее памяти в виде смутных образов. Она не знала, в чем дело, но что-то в ней изменилось. И именно это что-то тянуло ее на юг. Какая бы сила ни влекла ее в ту сторону, она была сильнее ее зарождающегося стремления к справедливости или неутолимого голода. И она поплыла вдоль берега, скользя зудящим телом по дну океана в поисках более крупной добычи, которая могла бы утолить ее голод.   34 Моя спальня находится прямо под «Вороньим гнездом». Из нее открывается такой же вид на океан, как и из огромного рабочего пространства, только она расположена на несколько футов ниже. Но то, чего ей не хватает в высоте, компенсируется выходом на каменную террасу, окруженную трехфутовой романской стеной с колоннами. Ямбический или что-то в этом роде. Нет, это поэзия. Дорический? Нет, ионический. Вот именно. Я качаю головой и закатываю глаза. Я зациклился на этих дурацких колонках, чтобы не думать ни о чем другом. Я видел такое, что никогда не смогу забыть, как бы мне этого ни хотелось. Люди погибли. Тысячи людей. Из-за меня. Я знаю, это жестоко, но это правда. Если бы я серьезно отнеслась к миссии FC-P и активно занималась расследованиями, а не просто ждала, пока Уотсон что-нибудь мне поручит, может быть, я бы узнала об этом раньше? Нет, говорю я себе, Зумб слишком хорошо заметал следы. А с помощью Генерала им удалось остаться незамеченными. Интересно, пришлось ли ему прибегать к помощи влиятельных людей. Когда все уляжется, скольких людей я заковырю в наручники? Может быть, никто. — Ты и так выглядишь дерьмово, — говорит Коллинз, каким-то образом оказавшись рядом со мной. — Хватит себя ругать. Вздрогнув и едва не упав с высоты двух этажей на вымощенный кирпичом внутренний дворик внизу, я говорю: «Ух ты». Она улыбается и спрашивает: «Ты в порядке?» Она, наверное, имеет в виду мою явно заметную душевную травму, но мне не хочется откровенничать на эту тему. Слишком свежо. В носу стоит запах крови и дыма, дополняя крики, эхом разносящиеся в голове. Я сказал Коллинзу и Вудстоку, чтобы они шли спать, а Куперу и Уотсону велел разбудить нас, если что-то случится, но я явно не единственный, кто избегает сна. Чтобы разрядить обстановку, я говорю: «А я думал, ты старая миссис Розен». — Миссис Розен? — Она была последней владелицей этого дома, — говорю я. — И ты подумал, что я — это она? — Ее призрак, — говорю я. — Но я ее никогда не видел. Ватсон, кажется, видит ее каждый раз, когда дует ветер, но даже Купер утверждает, что однажды ее видел. Коллинз забирается на стену и садится рядом со мной. На улице темно, но полная луна ярко освещает ее веснушчатое лицо. Она ждет продолжения истории. — Она сказала, что сидела в кресле-качалке, — я показываю на большие окна «Вороньего гнезда». — Там. Просто смотрела в окно. Когда она заговорила, старуха исчезла. Забавно, я всегда думал, что Купер и Ватсон нашли в интернете отчет о смерти миссис Розен и подшучивали надо мной, но теперь... Я бы сказал, что возможно все, и, думаю, мне стоит изменить свою традицию на Хэллоуин. Она широко улыбается, хотя и не знает, насколько неуважительно может быть воспринята моя традиция празднования Хэллоуина, если миссис Розен действительно бродит по коридорам этого гигантского дома. Конечно, она до сих пор не преследовала меня, так что, может быть, ей нравится, что кто-то бодрствует. «Что бы они нашли в протоколе о ее смерти?» — спрашивает Коллинз. Я показываю большим пальцем на окна над нами. — Вот там ее и нашли, в кресле-качалке и все такое. — Ты серьёзно? Хуже всего то, что она просидела там, изнывая от летней жары, целый месяц, пока соседи не заметили, что она не шевелится, и не вызвали полицию. Я почти уверен, что именно поэтому мы получили это место. — Что ж, мне интересно, — говорит Коллинз. Она упирается руками в стену и смотрит на звезды. — Их не так много, как я привыкла. Я смотрю вверх. Огни Беверли затмевают все звезды, кроме самых ярких, и заслоняют собой около 60 % того, что можно увидеть из глубин штата Мэн. «Вид на океан компенсирует все неудобства», — говорю я и делаю глубокий вдох. Несмотря на жару, ночной бриз прохладный и пахнет морем. — Итак, — говорит она, по-прежнему глядя вверх. — Как вы думаете, к чему это приведет? — Понятия не имею, — говорю я. — Я, наверное, надеюсь, что Немезида утонет или хотя бы доплывет до Японии. — Я не об этом, — говорит она. — О, — говорю я, а потом понимаю, о чем она. — О! И куда, по-твоему, он направляется? — Ну, теперь ты мой начальник, верно? — спрашивает она. Черт возьми. — И я готов поспорить, что у Министерства внутренней безопасности есть правила, касающиеся дружеских отношений между сотрудниками разных ведомств. — Да, — говорю я. — Но я рассматриваю это скорее как страховой полис. Он не покрывает уже имеющиеся заболевания. Она смеется так, что я думаю: я ее уволю, если ее приход в команду испортит отношения в коллективе. — Будь серьезнее, — говорит она. — Ладно. Серьезно. — Я делаю паузу, чтобы собраться с мыслями, и, надо признать, это хороший способ отвлечься от того, о чем я думал до этого. — Конечно, формально я теперь твой начальник. Но я бы предпочел, чтобы наши профессиональные отношения строились на партнерстве. «Не уверена, что уже заслужила это», — говорит она. «Последние пять лет я в основном бездельничал и путешествовал по стране, устраивая себе мини-отпуска в поисках различных мифических существ. То, что мы увидели сегодня, — это квинтэссенция моего реального опыта работы с паранормальными явлениями, и ты был рядом со мной каждую секунду. Так что ты такой же профессионал, как и я». — То есть ни один из нас не обладает достаточной квалификацией. Я смеюсь и говорю: «Точно. Но никому не говори». Я вздыхаю, не зная, что сказать дальше, но решаю быть с ней откровенным, что мне в ней и нравится. «По правде говоря, я думаю, что нам не стоит торопиться. Нам нужно работать вместе, и я не хочу терять тебя — из команды, я имею в виду». И... может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что у тебя есть какие-то... проблемы, которые нужно решить. — Я поднимаю руки, когда она смотрит на меня серьезным взглядом. — Можешь не говорить об этом. Если это не влияет на твою работу здесь, то это не мое дело... пока ты сама не решишь, что это мое дело. — Я не уверен, что она понимает, о чем я говорю, но потом она отвечает. — Я была замужем, — говорит она и вздыхает. — Вкратце: мой муж был психом. Настоящим психом. Он чуть не убил почтальона, когда застал его в доме. Решил, что я с ним сплю. И прежде чем вы спросите, нет, я не спала. Бедняге было шестьдесят два. Он зашел в дом, потому что было жарко и он едва держался на ногах. Я предложила ему лимонад. Мой бывший сел в тюрьму за нападение при отягчающих обстоятельствах. Получил пять лет. Отсидел два. — Но ведь дело было не только в почтальоне, — говорю я. — Верно? Она качает головой. «Я пролежала в больнице три дня. Много повреждений. Ничего серьезного. Я хотела быть готовой к тому, что он придет за мной, поэтому стала копом и научилась драться». Я помню, как она справилась с хорошо обученными солдатами и как подралась с Эндо. — Думаю, ты более чем готова. — Да ладно тебе, — говорит она, махая рукой, как будто ничего особенного не произошло. — Я столкнулась с огромным гребаным монстром. Я больше не боюсь своего бывшего. Мы оба слегка улыбаемся, но потом я становлюсь серьезным. Я наблюдательный, поэтому почти уверен, что понимаю, что только что произошло, но мне нужно убедиться. — Так... ты только что сделал это моим делом? Она кладет свою руку поверх моей. — Да, но мы все равно не будем торопиться. Ее рука словно электрический разряд на моей ладони, и весь мой накопившийся стресс, страх и гнев превращаются в желание. «К черту неспешность», — думаю я, но тут открывается окно этажом выше, и я говорю: «Надеюсь, это миссис Розен». — У нас кое-что есть, — говорит Купер. — Сейчас подойду, — говорю я. «Не подходи сюда, — говорит она. — Иди на крышу. Я сообщу тебе подробности по рации». Я слышу, как над нами заводится двигатель вертолета, и думаю, сколько времени пройдет, прежде чем нам начнут жаловаться соседи. Я спрыгиваю со стены. — Куда мы направляемся? — Уэст-Бич, — говорит Купер. Я замираю, положив руку на раздвижную дверь в свою комнату. Я поднимаю голову. — Это... — Беверли-Фармс, — говорит она. — Вы доедете за десять минут.   35 Вудсток летит низко и быстро, словно совершая спринт через весь город. Мы летим по прямой над старыми районами, расположенными на окраинах Беверли, мимо «Бухты» и, наконец, над менее густонаселенным, но гораздо более дорогим районом Беверли-Фармс. Вудсток любуется особняками, мимо которых мы пролетаем. К кирпичному мегалитическому дому FC-P не придраться, но он расположен в обычном американском районе, без гаража и является одним из самых старых крупных зданий в городе. В домах в Беверли-Фармс есть конюшни, гаражи на пятнадцать машин, подъездные дорожки длиной в полмили и гостевые дома размером с поместье Розенов. Мы живем в доме старых богачей из Беверли, а в Беверли-Фармс находятся летние резиденции современных сверхбогатых людей, хотя в окрестностях есть и обычные жилые районы. Мы быстро снижаемся, кружим над домом с видом на океан и приземляемся на парковке Вест-Бич. Бугристая грунтовая и гравийная поверхность не идеальна для посадки вертолета, но Вудсток держит нас прямо над землей. Я смотрю на своего нового пилота и понимающе улыбаюсь. Полет на малой высоте, быстрая посадка и пролет над жилыми кварталами — все это не совсем законно. Учитывая обстоятельства, никто не станет нас преследовать, но большинство пилотов по привычке соблюдают правила. Он пожимает плечами. «Какой смысл в том, чтобы иметь право летать так, как тебе вздумается, если ты этого не делаешь? Кроме того, мне нужно поддерживать свои навыки, чтобы меня не сожрали и не взорвали». — Верно подмечено, — говорю я и хлопаю его по руке. — Продолжай в том же духе. Он улыбается и говорит: «Я дам тебе немного света с небес». — Не уходи далеко, — говорю я ему. — На случай, если нас попытаются съесть. Он отдает честь, и я выхожу из машины и вижу, что Коллинз уже на улице и направляется к пляжу. Мы оба вооружены пистолетами Springfield Armory .45 ACP, из которых можно одним выстрелом свалить и человека, и носорога, но против нашего врага это оружие бесполезно и никак не помогает мне унять дрожь, когда я ступаю на песок. Мои ботинки увязают в песке, и мне хочется их снять, но я здесь не для того, чтобы заниматься серфингом. Я бреду в темноте, набивая ботинки песком, и догоняю Коллинза. Лодки на воде и внедорожники на песке освещают большую темную фигуру недалеко от берега. Когда Вудсток поднимает вертолет и направляет яркий прожектор на эту фигуру, мы с Коллинзом замираем. Темная кожа сразу бросается в глаза. «Нам нужно увести отсюда всех к чертовой матери!» — говорю я и делаю вдох, чтобы крикнуть предупреждение. — Подожди, — говорит Коллинз. — Какая здесь глубина? Я всего раз купалась на пляже, но заплывала довольно далеко и не помню, чтобы там, где стоят лодки, было глубоко. «Тридцать футов, максимум», — говорю я и понимаю, о чем она. Для этого великана-гиганта там слишком мелко. Мы бы увидели его гораздо раньше. — Так что же это, черт возьми, такое? Мы направляемся к воде, где собралась группа полицейских. Некоторые из них присели на корточки. Другие стоят. Но все смотрят на то, что находится в воде, которая, судя по всему, вышла на сушу. — Привет, — говорю я в знак приветствия, не желая пугать полицейских еще больше. Группа оборачивается. Самый старший из них, мужчина с белоснежными волосами, одетый в пиджак, а не в униформу, говорит: «А ну-ка убирайтесь с пляжа! Это...» Я протягиваю удостоверение. «Министерство внутренней безопасности. Я специальный следователь Джон Хадсон. — Я указываю на Коллинз. — Это специальный следователь Эшли Коллинз». — Детектив Зандри, — говорит мужчина постарше, — не уверен, что ваше присутствие меня успокоит. Вы ведь были главным в Портленде, да? «Бостонский офис», — говорю я, не испытывая угрызений совести из-за того, что возлагаю вину за эту катастрофу на тех, кому она и должна быть вменена, — на ФК «Бостон». Тем не менее я не уверен, что результат был бы сильно другим, если бы у нас было все то тяжелое вооружение, о котором я просил. — А вы из какого отдела? — спрашивает Зандри. — Та, что про гигантских монстров, — говорю я. — Это что такое? — спрашивает он, указывая на черную массу, покачивающуюся на волнах. — Гигантский монстр? По мне, так это больше похоже на большой плавающий мешок с гнилым дерьмом. И пахнет так же. В этом он был прав. Запах сырого мяса и уксуса заглушил соленый аромат океана. — Не возражаешь, если я посмотрю? — Не вопрос, — говорит Зандри. Офицеры расступаются. Я включаю фонарик и присаживаюсь на корточки рядом с чем-то похожим на черное фактурное одеяло из резины. — Для протокола, — говорит Коллинз, присаживаясь рядом со мной на корточки, — копы терпеть не могут, когда федеральные агентства называют себя особенными. Я тычу пальцем в черную поверхность. Она шершавая, как акулье брюхо, но совсем не прогибается. Я давлю сильнее и чувствую едва заметный изгиб, но, может быть, это просто мясо на кончике пальца. — Это мой титул, — говорю я. — Неважно, — говорит она, протягивая мне нож и пакет с застежкой. — Это звучит эгоистично и создает напряжение. — Хм, — говорю я, имея в виду и наблюдения Коллинза, и тот факт, что нож едва царапает поверхность. — Как мне себя называть? «Если нужно, называйте себя следователем, — говорит она, — но если они уже видели ваше удостоверение, просто назовите свою фамилию». Я кладу в пакет крошечный кусочек того, что, как мне кажется, является кожей Немезиды, и запечатываю его. Не думаю, что это как-то поможет нашему расследованию, но мы узнаем из этого все, что сможем. Этого более чем достаточно, но я не знаю, не испортится ли образец под воздействием соленой воды. Я смотрю на море и вижу катер береговой охраны, освещающий темное пятно почти в ста пятидесяти футах от берега. Учитывая его размеры и нынешнюю прочность, я не думаю, что в ближайшее время он куда-то денется. Я встаю и направляюсь к детективу. — Зандри. — Да, специальный следователь, — говорит он. Черт возьми, она права, думаю я и говорю: «Зови меня Хадсон». Он выглядит слегка удивленным и немного успокоенным, но потом, кажется, вспоминает, что я смотрю на него, и спрашивает: «Что тебе нужно?» — Просто передайте своим людям, что я собираюсь разрядить свое оружие. Он смотрит на чёрную штуку. — Кажется, она мертва. Я киваю. — Да, это шелуха. “Шелуха?” «Существо, напавшее на Портленд, растет, — говорю я. — Оно линяет». «Как змея сбрасывает кожу, — говорит Зандри. — Но, судя по тому, что я слышал, рост этой твари — семьдесят пять футов». — Выше, — говорю я. — И он все еще растет? Я смотрю на огромный мешок с кожей, плавающий в воде. — Видимо, да. Я достаю свой пистолет 45-го калибра, и он понимает, что я имею в виду. Пока он сообщает всем присутствующим, что я собираюсь выстрелить, я возвращаюсь к воде и прицеливаюсь. «Видите, насколько лучше стало?» — говорит Коллинз. «Смотри, — говорю я, — а то я сделаю Зандри своим новым партнером». «В бронежилете он выглядел бы не так круто», — говорит она. Я смотрю в прицел. Для проверки мне нужно, чтобы пули ложились кучно. Я стреляю почти в упор, но у .45-го довольно сильная отдача. «Нет ни одной ситуации, в которой этот человек был бы лучше тебя». «Я могла бы стать зомби», — говорит она. Я не вижу ее, но чувствую, что она улыбается. Я выдыхаю, позволяя ее присутствию успокоить меня. Я нажимаю на спусковой крючок. Одиночные выстрелы разносятся над океаном. Я осматриваю пистолет, вижу, что он поврежден, и нажимаю на спусковой крючок еще девять раз, разряжая обойму. Когда раздается последний оглушительный выстрел, я оглядываюсь и вижу, что в домах вдоль пляжа зажигаются огни. Я поворачиваюсь к Зандри и показываю на дома. «Пусть кто-нибудь скажет им, что это были дети с фейерверками». «Они увидят это утром», — говорит Зандри. — Да, но, по крайней мере, они будут хорошо отдохнувшими, когда увидят, что их пляж покрыт кожей монстра. Он посылает офицера вниз по пляжу, а сам присоединяется ко мне у черной груды кожи монстра, из которой я только что выбил все дерьмо. Он присоединяет свой фонарик к моему. — Святая матушка, — говорит он. — Да, — говорю я. Это все, что я могу сказать. Я наклоняюсь и беру одну из сплющенных пуль. Она рассыпается в моих пальцах. Все десять пуль просто лежат на коже, оставив небольшие вмятины от силы удара. Ни одна из них не пробила кожу. Пуля большего калибра, возможно, и пробила бы, но далеко бы не улетела. — Детектив! — крик звучит глухо и неуверенно. Я оборачиваюсь на голос и вижу, как бешено мигает фонарик. Мужчина, которого Зандри прогнал, бежит обратно. — Детектив! — снова кричит он, и в его голосе слышится дрожь. Зандри выходит вперед, чтобы поприветствовать офицера, который, спотыкаясь, выходит из темноты. — Он здесь? — спрашивает Зандри. Офицер отрицательно качает головой, наклоняется вперед и пытается отдышаться. Он указывает себе за спину. — Вниз по пляжу. К старой пристани. — Что это? — спрашивает Коллинз. — Я... я не уверен, — говорит он и указывает на скопление кожи. — Оно такое же, но... более кровавое. Я мало что видел. Я просто убежал. Когда я бегу в ту сторону, откуда пришел офицер, Коллинз, Зандри и еще несколько полицейских следуют за мной по пятам. Прожектор Вудстока освещает нам путь до середины дистанции, но потом он, должно быть, понимает, что впереди нас что-то есть, и вырывается вперед, следуя вдоль линии прибоя, пока не натыкается на месиво из крови и плоти. Я замираю, когда вижу это. — Что это такое? — спрашивает Зандри. Я подхожу ближе. Это тело. Большое тело. И оно разорвано пополам. Я вижу следы зубов на мясе. «Похоже, великан откусил кусок от яблока размером с королевский», — говорит Зандри. — Чертово яблоко, — говорю я. «Это кит, — говорит Коллинз. — Финвал. Это второй по величине кит после синего кита. Вырастает до 27 метров». «Девяносто футов!» — восклицает Зандри, и я понимаю, что его возмущение связано не с размерами китов, а с тем, как много информации нам не хватает. В прибое качается всего около шести метров кита, а значит, его не разорвало пополам. «Его разорвало на две десятых». — В этом нет никакого смысла, — говорит Коллинз, но ее голос звучит едва слышно. Она, как и я, не сводит глаз с прожектора вертолета, который скользит дальше по пляжу, освещая еще три частично съеденные туши китов, выложенные в ряд, как тарелка с сосисками, которых хватило бы на целую армию. Заклятый враг. — Думаю, ты был прав насчет этого существа, — говорит Зандри. — Он становится больше, — говорит Коллинз, завершая мысль детектива. Я киваю. — Гораздо больше.   36 К тому времени, как мы возвращаемся в штаб-квартиру, уже два часа ночи, и после последних двух дней у меня слипаются глаза. Я сижу за столом и пересказываю подробности того, что мы нашли на пляже. Я прошу Купера поднять по тревоге береговую охрану и военно-морской флот в этом районе и приказать тем, кто прочесывает воды на севере, двигаться на юг. И последнее, о чем я прошу, — это кофе. Когда Купер уходит, Уотсон подтверждает, что земля на Аляске принадлежит ряду подставных компаний, ведущих свою историю от Зумба. Пока он рассказывает, как ему удалось это выяснить, я откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. Я слышу, как он говорит что-то о спутниковых снимках этого участка. И вот уже кофе щекочет мой нос. Я открываю глаза и чувствую себя так, будто на меня направили прожектор. — Приглушите свет, — говорю я, закрывая лицо руками. «Солнце трудно выключить», — говорит Купер. Солнце? Я снова открываю глаза, отодвигаю стул в сторону, чтобы не попадать в поле зрения камеры, и вижу, что в окна на четвертом этаже льется утренний свет, как и каждое утро. Купер стоит рядом со мной, все такая же безупречная в своем деловом костюме, но под глазами у нее мешки. Она не спала всю ночь. В руках у нее большая кружка с дымящимся кофе. — Не надо было давать мне спать, — говорю я. «Я бы разбудила тебя, если бы произошло что-то новое», — говорит она. Я беру кружку и с наслаждением делаю глоток. Тело расслабляется от тепла, знакомого вкуса и осознания того, что кофеин скоро попадет в кровь. Я моргаю и выпрямляюсь. Уотсон сидит за компьютером и печатает. Он не любит использовать одну и ту же кружку дважды, поэтому рядом с его рабочим местом стоит целая коллекция пустых кофейных кружек. — Который час? — спрашиваю я. — В шесть утра, — отвечает Купер. Обычно я встаю не раньше шести. Слова Купера не дают мне покоя: я бы разбудил тебя, если бы случилось что-то новое. Мое сердце бьется в два раза чаще. «Что случилось? Нам нужно уходить?» «Ничего такого, что требовало бы немедленных действий», — говорит она. Когда мое бешено колотящееся сердце успокаивается, я замечаю, что Коллинза и Вудстока нет. — Где остальные? «Я выделил им комнаты на втором этаже, — говорит Купер. — Они решили лечь спать, когда увидели, что их бесстрашный лидер вырубился прямо в кресле». Я поднимаю на нее глаза и успеваю заметить легкую улыбку, прежде чем она успевает ее скрыть. «Куп, это была шутка? И ты улыбаешься? Придется нам почаще не давать тебе спать по ночам». — Я бы предпочла не надо, — говорит она, возвращаясь к своему обычному невозмутимому состоянию. На мгновение я задумываюсь, не станет ли она веселой, когда выпьет, но потом вспоминаю, как однажды на Рождество она выпила полбутылки вина, пока мы втроем, одинокие и никому не нужные, смотрели, как падает снег, а потом как дети катаются на санках на соседнем заднем дворе. Алкоголь, казалось, никак на нее не подействовал, но, возможно, дело было в каких-то рождественских воспоминаниях, которые она пыталась вытеснить. Или же ей просто нужно что-то покрепче. Эксперимент на другой день. «Хочешь, я их разбужу?» — спрашивает она. — Позовите Коллинза, — говорю я. — Вудстоку нужно как можно больше спать. Она согласно кивает. «Уставшие пилоты — это плохо». — И он уже старый, — говорю я, пытаясь улыбнуться. Ничего. — Расскажи, что случилось. «Прошлой ночью, незадолго до того, как вас вызвали посмотреть на китов, из Портсмута исчез пароход, на котором возили туристов в алкогольные круизы». “Исчез?” «Последний известный контакт был с начальником порта, который приказал всем судам встать на якорь после того, как существо вышло в океан из Портленда». Я киваю. Это я попросил, чтобы все корабли вернулись в порт. Она продолжает. «Но корабль так и не вернулся. Сигнал бедствия не поступал. GPS-навигатор не активировался. Сегодня утром береговая охрана обнаружила обломки, которые могли принадлежать пароходу, но идентифицировать их не удалось. Однако, исходя из обстоятельств, можно с уверенностью сказать, что корабль был уничтожен, а все находившиеся на борту погибли». Я морщусь. — Сколько человек на борту? «В манифесте указано 300 человек, но это была частная вечеринка, поэтому пускали всех, кто приходил. Человек, который в то время работал в билетной кассе, сказал, что перестал пускать людей, когда все места были заняты». “Что именно?” — Три пятьдесят, — отвечает она. — Судя по всему, многие из тех, кто поднялся на борт последними, были... артистами. — Ты имеешь в виду проституток, — говорю я. Она кивает. «Из-за этого их будет немного сложнее идентифицировать». — говорю я. «При всем уважении к погибшим, это не наша проблема, — говорит она. — Местная полиция и ФБР могут разобраться с этими деталями. Нам нужно сосредоточиться на общей картине». По тому, как она выделяет слово «большой», я снова думаю, что она шутит, но ее лицо непроницаемо. — Что именно? — спрашиваю я. Уотсон перестает печатать, откидывается на спинку стула и берет пару папок из манильской бумаги. Он катится по деревянному полу и останавливается рядом со мной. Он протягивает мне папки и говорит: «Открой верхнюю». От обычной веселости Уотсона не осталось и следа. — Ты говоришь как она, — говорю я, указывая на Купер. — Не все из нас выспались прошлой ночью, — говорит он с неподдельным раздражением, но тут же смягчается. — Прости. Это было глупо. Я сидел за столом, пока в тебя стреляли и чуть не сожрали. — Он смотрит на меня в ожидании ответа. — Не переживай, — говорю я, давая ему возможность сосредоточиться на задаче. Я открываю верхнюю папку и достаю распечатанную на принтере спутниковую фотографию размером 8х10 дюймов. На ней изображен большой участок земли бурого цвета, на котором нет ни деревьев, ни каких-либо других растений. В центре снимка — большой туннель, укрепленный бетонной аркой. Остальная часть — это выжженная земля, которую либо выкопали тяжелой техникой, либо разнесли в клочья с помощью высокоточной взрывчатки. Повсюду на снимке видны тракторы, самосвалы и люди в касках. «Это земля на Аляске? Похоже на добычу полезных ископаемых. «Да, и это очень похоже на добычу полезных ископаемых, — говорит он. — Они определенно что-то добыли из-под земли, но сейчас на объекте никого нет. Ни техники. Ни людей». «На этом снимке я вижу много людей», — говорю я. «Это архивное изображение, сделанное одиннадцать месяцев назад, — говорит Уотсон. — Оно было сделано картографическим спутником во время обычного облета. Переходите к следующему снимку». Я переворачиваю фотографию. Следующий снимок размером 8х10 совсем не похож на первый. Это просто масса коричневой земли. Я сравниваю их, обращая внимание на цвет почвы. «Это одно и то же место. Когда был сделан второй снимок?» «Три месяца назад. У меня пока нет снимка в реальном времени, потому что на Аляске еще темно, но, думаю, там все выглядит точно так же». Он указывает на второй снимок. «Что бы они там ни делали, они закончили, и я сомневаюсь, что они что-то оставили после себя». — И все же, — говорю я. — Кто-то наверху должен это проверить. — Я сам разберусь, — говорит Купер. — Что во второй папке? — спрашиваю я. Когда Купер и Уотсон хмурятся, задавая этот вопрос, я понимаю, что дело плохо. — Оно пришло десять минут назад, — сказал Уотсон. — Поэтому мы вас и разбудили. — Это Немезида? — спрашиваю я. — Она вернулась? — Это генерал Гордон, — говорит Купер. Я открываю вторую папку. Меня встречает изображение, которое никто не должен видеть спустя всего несколько минут после пробуждения. Четверо мертвецов, лежащих на заднем сиденье черного внедорожника. Машина и костюмы кричат о том, что это агенты. Нетрудно догадаться, кто они такие. — ФБР? «Это люди, которые следили за штаб-квартирой «Зумба» в «Пруденшл-тауэр» в Бостоне. Их тела были обнаружены два часа назад после того, как уборщики нашли на пятьдесят первом этаже тела четырех охранников и администратора». Я переворачиваю страницу и вижу кровавую бойню. Прошлой ночью на свободе был не только Немезида. Я перехожу к следующему снимку. На нем один из агентов ФБР. Он лежит на тротуаре, наполовину скрытый мешком для трупов, но его рубашка расстегнута, обнажая грудь с вдавленными ребрами. «Судмедэксперт еще не осматривал тела, — говорит Купер. — Но, судя по размеру и глубине раны, он считает, что на грудь мужчины упала стальная балка». Я качаю головой, нет, вспоминая, какой сильный Гордон. — Его ударили. — Ударил? — Купер действительно удивлен. — Не думаю, что Гордон все еще человек, — говорю я. — Чего он добивался? «Похоже, он пришел за Полом Стэнтоном, генеральным директором «Зумба». В офисе были следы борьбы, разбитое окно и еще одно разбитое на десять этажей ниже. Свидетели вспоминают, что вчера поздно вечером от здания взлетел вертолет. Мы думали, что Гордон похитил Стэнтона, но тот объявился на Мартас-Винъярд и заявил, что провел там всю ночь». — С тех пор никаких вестей от Гордона? — спрашиваю я. — Ни одного, — отвечает она. Звук приближающихся шагов заставляет нас обернуться. Коллинз заходит в «Воронье гнездо» в одной из моих футболок... и больше ничего, насколько я могу судить. Ее волнистые рыжие волосы растрепаны. Глаза полузакрыты. Совершенно не подозревая о своих способностях, она потягивается, поднимая руки, выгибает спину и выпячивает грудь. — Ого, — говорит Уотсон. «Так не пойдет», — говорит Купер. Мысленно я переношусь на воображаемый полигон, где по мне стреляют, а потом поджигают. Пока она приближается к нам, мы молча наблюдаем за ней. Свет меркнет, когда на утреннее солнце набегает облако, и Коллинз приоткрывает глаза. — Привет, — сонно говорит она. — Что происходит… черт возьми! Она резко открывает глаза и смотрит на стену с окнами. Я резко оборачиваюсь и чуть не падаю со стула. Мы в миле от океана. Паудер-Хилл, самая высокая гора в округе, достигает двухсот футов в высоту. На ее вершине и была построена резиденция Розенов. На четвертом этаже высота еще на сорок футов больше. Мы привыкли смотреть на мир с высоты птичьего полета, как, думаю, и хотел дедушка миссис Розен, но объект, заслоняющий солнце, такой же высокий. Немезида бредет по Беверли-Харбор, словно ребенок, вышедший из прибоя в футе от берега, — вода доходит ей до колен. Я, пошатываясь, подхожу к окну и упираюсь руками в стекло, застыв от изумления. Его рост — более двухсот сорока футов. По меньшей мере триста футов. Несмотря на то, что для такого огромного монстра он довольно гибкий, его тело стало более массивным, а там, где раньше были бугорки на локтях, коленях и лодыжках, выросли жуткие шипы. Большую часть его тела покрывают пластины толстой брони и извивающиеся кольца толстой плоти. Руки твари стали массивными, и хотя большой палец, как и следовало ожидать, увеличился в размерах, указательный и средний слились в одну двупалую конечность, а безымянный и мизинец уменьшились. Мизинец превратился в коготь, торчащий сбоку. Хвост выглядит еще более устрашающе: каждое из трех его лезвий размером с крыло Боинга 747. Черты лица утратили все человеческие черты, кроме глаз. Они по-прежнему темно-коричневые. Густые черные брови изломаны морщинами, а губы растянуты в постоянной ухмылке, обнажающей огромные, размером с бивни, зубы. В целом Немезида все та же, что и раньше, только намного крупнее и выглядит устрашающе. Мембраны на его шее оживают и начинают светиться оранжевым. Он делает шаг вперед, и я чувствую легкий гул. Затем он поворачивает голову, смотрит прямо на меня и рычит. Стекло под моими руками вибрирует от звука, который сложно описать. Он по-прежнему звучит как смесь разных тонов, но он такой громкий и мощный, что я уверен: на всей планете нет ничего, что могло бы с ним сравниться. Думаю, это можно сказать обо всех аспектах этого существа... инопланетянина... бога или кем бы она ни была. Когда Немезида отворачивается и перестает рычать, я обретаю свободу. Все жители Беверли и Салема проснулись. Паника быстро распространяется. Я поворачиваюсь к Куперу. «Береговая охрана. Военно-морской флот. Военно-воздушные силы. Вперед!» Я поворачиваюсь к Коллинзу. «Надень что-нибудь!» Когда Коллинз, окончательно проснувшись, выбегает из «Вороньего гнезда», я поворачиваюсь к Уотсону. «Не думаю, что Немезида глупа. Она здесь не просто так. Выясни, зачем она здесь». Не дав ему ответить, я выбегаю из комнаты, чтобы устроить Вудстоку самое жестокое пробуждение в его жизни. Генерал Гордон чувствовал себя одержимым, пока его вели — по сути, принуждали — по пути, конца которому он не знал. Это когда-нибудь закончится. Он был в этом уверен. Просто он не знал, когда, где и как это произойдет. Он знал только, что этот путь ему предстоит пройти в одиночку — без промедления и пощады. Первой остановкой стал его личный шкафчик в офисе «Зумба». Там у него был припрятан небольшой запас оружия и взрывчатки. Эндо спросил его, когда он запихивал в шкафчик рюкзак, полный взрывчатки С4, — не осуждая, а из любопытства. Гордон объяснил, что однажды может наступить момент, когда все улики, ведущие к ним, придется уничтожить. Если возникнет необходимость, у них будет все необходимое, чтобы разрушить пятидесятый этаж «Пруденшал Тауэр». Возможно, это радикальная мера, но она не только уничтожит вещественные доказательства, но и послужит сигналом для всех, у кого может быть что-то компрометирующее: не связывайтесь с генералом Лэнсом Гордоном. Вооружившись, Гордон угнал машину и поехал. Он не знал, куда едет, просто ехал по извилистым улочкам Бостона, соблюдая скоростной режим, останавливаясь на светофорах и пропуская пешеходов, не сигналил им. После почти пяти часов езды по городу он почти полностью израсходовал запас топлива в экономичной машине, но все же остановился и припарковался параллельно на углу улиц Кларендон и Стюарт. Он вышел из машины, моргнул и посмотрел на ярко-голубое утреннее небо. Я ехал всю ночь, — понял он. Что со мной происходит? Но как только эта мысль пришла ему в голову, она тут же исчезла. Он посмотрел направо, а потом вверх. Здание, перед которым он припарковался, было построено из стилизованного бетона: четыре этажа серого цвета, затем сплошное стекло, а выше — классический красный бостонский кирпич, почти на тридцать этажей. Его тянуло к этому зданию. Он не знал, что это за здание, но узнал в чудовищной конструкции, возвышающейся на противоположном углу перекрестка, башню Джона Хэнкока — стену из зеркального стекла, которая, казалось, растворялась в отраженном небе. Он вернулся к зданию поменьше, которое привлекло его внимание. Что здесь? — спросил он, глядя на вывеску над входом: «One Back Bay — аренда — этажи 3, 14, 25 и 26», а ниже был указан номер телефона. Это многоквартирный дом, подумал он, а значит, вопрос не в том, что там внутри, а в том, кто там живет. Конечно, это не имело значения. Ему ничего не оставалось, кроме как войти и выяснить все на месте. Он открыл заднюю дверь, достал рюкзак со взрывчаткой, ручными гранатами и оружием поменьше и направился к двери. Подойдя к двери, он обнаружил, что она заперта. Появился швейцар и открыл дверь. Пожилой, но безупречно ухоженный швейцар, похожий на фарфоровую статуэтку, оглядел Гордона с ног до головы и сказал: «Никаких приставаний». Гордон успел просунуть ногу в дверь до того, как она захлопнулась, и сказал: «Я пришёл навестить друга». Швейцар с отвращением посмотрел на ногу, но сохранил самообладание. — И кого же вы хотите увидеть в столь ранний час? Гордон напряг память, надеясь, что к нему придет какое-нибудь имя. Никто не ответил, поэтому он достал пистолет с глушителем и выстрелил старику в голову. Он распахнул дверь, вошел в комнату и подхватил падающее тело, прежде чем оно успело удариться о полированный мраморный пол. Не дожидаясь, пока его заметят, он подтащил мужчину к стойке регистрации, бросил его на пол и затолкал под прилавок. В этот момент лифт пискнул, и двери открылись. Трое мужчин, одетых для работы в финансовом районе Бостона, вышли, их начищенные ботинки стучали по полу. Они шутили друг с другом, их слова были приглушенными, но тон снисходительным. Один из них посмотрел на Гордона и сказал: “Привет, Митч”, — Его лоб наморщился, когда он увидел Гордона. “ Где Митч? - спросил я. — Заболел, — сказал Гордон. — Я временно. Мужчина замолчал и повернулся к Гордону, окинув его взглядом. «Что ж, стажер, выглядишь ты паршиво. Может, если бы ты прилагал чуть больше усилий, то уже вышел бы на пенсию, а не стажировался». Гордон удивленно поднял бровь. «Думаешь, это смешно? — спросил мужчина. — Когда ты стоишь за этой стойкой, ты представляешь это здание и всех, кто в нем живет. Если ты выглядишь как дерьмо, то и мы выглядим как дерьмо, а я не собираюсь тратить тридцать пять тысяч в месяц на квартиру на двадцатом этаже в этой… башне из… дерьма!» Гордон поднял пистолет, спрятанный под столешницей, и направил его мужчине в живот. Он хотел застрелить его. Мало что могло доставить ему большее удовольствие. Но он не смог нажать на спусковой крючок. Во-первых, двое приятелей этого человека стояли близко к входной двери. Он не был уверен, что успеет застрелить всех троих, прежде чем кто-то из них сбежит. У него была более важная цель, и он не мог допустить вмешательства извне. Он не знал, в чем она заключалась, но был готов ее достичь. Он убрал палец со спускового крючка и сказал: «В следующий раз постараюсь сделать лучше». «Следующего раза не будет, — сказал мужчина, тыча пальцем в лицо Гордону. — Можешь на это рассчитывать». «Можешь убить его, когда закончишь», — сказал себе Гордон и промолчал, когда мужчина еще раз погрозил ему пальцем и ушел к своим приспешникам, которые расхохотались. Он проводил их взглядом и направился к лифту. Двери тут же открылись, и он вошел внутрь. Он развернулся и посмотрел на цифры. «Это безумие», — подумал он, глядя на ряд белых кружков с цифрами. Когда двери закрылись, он зажмурился и потер глаза левой рукой. Открыв глаза, он обнаружил, что его правая рука вытянута, а указательный палец нажимает на кнопку тридцать третьего этажа. — Пентхаус, — сказал он. По мере того как лифт поднимался, с каждым этажом Гордон все отчетливее ощущал, что у него есть высшая цель. К тому времени, как он добрался до тридцать третьего этажа, его переполняла нервная энергия. Двери открылись, и Гордон выбежал в коридор с пистолетом в руке и рюкзаком за плечами. Он подошел к двери в конце коридора и пнул ее ногой. Дверной косяк треснул, как гром, и засов вылетел. Квартира представляла собой просторную берлогу для сверхбогатых жителей Бостона с мраморными полами, скудным, но дорогим декором и видом на город, который мог заставить любого почувствовать себя важным. Он водил оружием из стороны в сторону в поисках цели, но ничего не находил. Он опустил оружие, пытаясь понять, зачем сюда пришел. Единственное, что бросалось в глаза, — это запах свежей краски и едких чистящих средств. Либо здесь недавно сделали ремонт, либо навели порядок. Когда он подошел ближе к окну, его слуха коснулся новый звук. Три скрипа. Хотя Гордон никогда раньше не был в этой квартире, он узнал звук поворачивающегося крана в ванной. Кто-то в ванной. Медленно двигаясь, он направился к двери в ванную, которая была приоткрыта. Подойдя ближе, он услышал пение. Это был мужской голос. Он напевал Ave Maria. Когда гудение достигло крещендо, Гордон пинком распахнул дверь. Он направил пистолет на толстого бледного белого мужчину в черных гольфах до колена и белых боксерах. Мужчина вскрикнул от неожиданности и упал навзничь, забившись между ванной и унитазом, а Гордон допел песню, выдав вибрирующее «Aaaaave Mariiiia», которым мог бы гордиться сам Паваротти. Когда Гордон поклонился, толстяк спросил: «К… кто вы такой?» — Неважно, — сказал Гордон. — Чего ты хочешь? Гордон пожал плечами. «Понятия не имею». Лысеющая голова мужчины из белой стала розовой, а замешательство постепенно сменилось праведным гневом. Он схватился за край унитаза, у которого было поднято сиденье, и поднялся на колени. — Ты хоть представляешь, кто я такой? Это был вопрос, но Гордон услышал угрозу в тоне мужчины. Кем бы он ни был, он считал, что Гордон должен его бояться, а не наоборот. Гордон посмотрел мужчине в глаза и увидел в них взгляд хищника. Он ухмыльнулся и не отвел взгляд, чем заставил мужчину понервничать. Гордон указал на раковину. «Вымой руки». — Что? — спросил мужчина. — Почему? — Потому что это негигиенично, — сказал Гордон, указывая на унитаз. — И я хочу, чтобы ты научился выполнять приказы. Когда мужчина просто уставился на него, Гордон направил пистолет ему в ногу и начал обратный отсчет: «Пять, четыре, три». Мужчина открыл кран в раковине и быстро вымыл руки. — И мыло тоже, — сказал Гордон. Мужчина послушался, взял кусок мыла и стал намыливать руки. Когда он закончил, Гордон бросил ему полотенце и сказал: «Пойдем». «Можно я уже оденусь?» — спросил мужчина. Гордон поджал губы. Ему не понравился воинственный тон этого человека. На самом деле ему все в нем не нравилось, хотя он и не понимал почему. — Нет. Ты не можешь. Мужчина недовольно заворчал, но вышел из ванной вслед за Гордоном. «Тебе нужны деньги?» — спросил мужчина. Когда Гордон не ответил, он добавил: «Женщины? Я могу купить тебе одну. Или трех». «Развернись», — сказал Гордон, и мужчина подчинился. — Просто скажи, чего ты хочешь, и… ой! Мужчина рухнул на пол, когда Гордон ударил его пистолетом по затылку. Гордон перевернул мужчину и быстро связал его руки и ноги пластиковыми стяжками. — Вообще-то, — сказал Гордон лежащему без сознания мужчине, — оставайся здесь. Я вернусь через несколько минут. — С этими словами он открыл рюкзак и достал несколько брикетов взрывчатки, детонаторы и полдюжины гранат. — Я скоро вернусь. Через пять минут мы уже в воздухе, но Коллинз все еще заправляет рубашку, а половина седых волос Вудстока напоминает помпон. По крайней мере, нас в вертолете никто не видит. Не думаю, что кто-то успокоится, узнав, что мы на передовой в борьбе с колоссальным монстром, который пробирается через гавань. Когда мы поворачиваем к океану, я выглядываю из кабины и вижу, что мы на одном уровне с «Немезидой». — Выше, — говорю я. — Нужно подняться выше. Но «Вудсток» уже набирает высоту, поднимаясь на тысячу футов — на недосягаемую для прыжков высоту, — а затем приближается к нам по горизонтали. «Почему он ничего не разрушает?» — спрашивает Коллинз, глядя в боковое окно, пока мы кружим высоко над городом. «Немезида» все еще в гавани, следует по течению. Если бы она хотела сожрать людей, она бы это сделала. Я вижу, как улицы внизу заполняются пешеходами. Только на Кэбот-стрит произошло как минимум три аварии, из-за которых движение остановилось. Но великан все еще в воде. Чего ты хочешь? — удивляюсь я. «Может быть, дело не только в том, чтобы есть людей? — говорю я. — Она неуклонно продвигалась на юг. Думаю, все ее жертвы просто оказывались у нее на пути». — Не строго на юг, — говорит Коллинз. — Мы всего в нескольких милях от Вест-Бич, верно? Она права. «Прошлой ночью она сбросила кожу. И съела по меньшей мере шесть китов. Может, она спала?» «И вырос», — сказал Вудсток. Я киваю. — Да, и это тоже. Кто-нибудь знает, где нам найти гигантского робота или летающую подводную лодку? «У меня обычная подводная лодка», — говорит Купер. Перед нашим отъездом Уотсон и Вудсток настроили рации вертолетов на «Воронье гнездо» через спутниковый канал связи, который напрямую подключен к компьютерам FC-P. Это что-то вроде продвинутой зашифрованной правительственной версии Skype. Только без видео. — Как далеко? — спрашиваю я. — Двадцать минут, — говорит Купер. “Слишком долго”. «Через пять минут прибудет катер береговой охраны. И эсминец ВМС через десять минут». — Разверните катер, — говорю я. Корабль большой, но установленный на нем пулемет снова окажется бесполезным против «Немезиды». — Подведите эсминец на расстояние видимости, но скажите, чтобы стреляли с дальней дистанции и только по моему приказу. На уровне моря человек может видеть горизонт на расстоянии трех миль. Но «Немезида» такая высокая, что ее должны заметить с расстояния в два раза большего. Я знаю, что с нынешнего местоположения корабля можно запустить ракеты «Томагавк», но мне не по себе от мысли, что по моему городу могут ударить ракеты большой дальности, которые иногда промахиваются. «ВВС?» — Подождите. Сейчас проверю. — На несколько секунд в трубке повисает тишина, затем она снова заговаривает. — Уже в пути. Два F-22 «Раптор». Прибудут через пять минут. — Спасибо, Куп, — говорю я. — Хадсон, — говорит она более серьёзным, чем обычно, тоном. — Этого будет достаточно? Хороший вопрос, но ответ на него прост. «Даже не близко». «Между вами и Бостоном стоит флот, — говорит она. — Три эсминца, две подводные лодки, два крейсера и авианосец. Я могу отправить их все к вам». — Пусть будут наготове, — говорю я, наблюдая за Немезидой через окно. Чудовище остановилось у Эссекского моста. — На что она смотрит? — Отсюда ничего не видно, — говорит Купер. — Извини, — говорю я. — Я не тебе говорил. Просто держите всех наготове. Я не совсем понимаю, что здесь происходит, и мне бы не хотелось, если получится, взрывать весь район. Лучше всего, если мы будем действовать на море. — Согласна, — говорит она. Я слышу щелчок, и она исчезает, без сомнения, уже передав мои просьбы. Вряд ли это можно назвать приказами, но в данный момент это одно и то же. «Думаю, его интересует вон то здание, — говорит Коллинз, указывая вниз. — Что это такое?» Я узнаю это место. «Это элитный кондоминиум». «Он просто смотрит на него», — говорит Коллинз. — Ватсон, ты здесь? — спрашиваю я. — Да, — говорит он. — Я вижу тебя в окно. Вы похожи на мух. — Спасибо, Тед, теперь я чувствую себя гораздо увереннее, — говорю я. — Слушай, ты знаешь кондоминиум между пляжем Дейн-Стрит и яхт-клубом? “ У моста? - спросил я. “Ага”. Я слышу стук клавиш на клавиатуре. «Кондоминиумы на побережье, — говорит он. — Большие деньги за полный доступ к докам». «Узнай, есть ли в них что-нибудь интересное, — говорю я. — Немезида не может отвести от них глаз». — Сейчас, — говорит он и уходит. «Что теперь делать? — спрашивает Вудсток. — Мы могли бы его отвлечь. Заставить гнаться за нами до самого моря? Может, он нас запомнит». Это ужасный план, который вполне может привести к нашей гибели. Я уже готов согласиться, но тут мембраны на грудной клетке существа оживают. «Что-то происходит!» — говорит Коллинз. — Спускайся, — говорю я Вудстоку, а затем Коллинзу: — Приготовься напомнить ему, кто мы такие. Она кивает и открывает боковую дверь, впуская в квартиру поток утреннего воздуха. Но прежде чем она успевает подготовить оружие, Немезида поднимает свою длинную черную руку. Меня охватывает ужас, когда я понимаю, что она собирается сравнять дом с землей. Я оглядываю улицы за зданием. Они пусты. Все, кто жил в доме, уже сбежали. Мне немного легче от мысли, что повреждения будут только структурными, но это похоже на начало битвы. Многие погибнут. Немезида рычит и замахивается. А потом останавливается. Ее гигантская рука, должно быть, находится всего в нескольких футах от здания, но не разрушает его. Что за черт? Мы молча наблюдаем за тем, как Немезида продолжает просто смотреть. — Что он делает? — спрашивает Коллинз. Немезида делает шаг назад. Потом еще один. «F-22 будут здесь через две минуты, — говорит Купер, заставляя меня вздрогнуть. — Но они могут стрелять уже сейчас». — Скажи им, чтобы не стреляли! — кричу я гораздо громче, чем нужно. — Кажется, она уходит. Когда Немезида разворачивается, она кажется медлительной из-за своих размеров, но я знаю, что на самом деле она движется довольно быстро. Когда ее массивный хвост начинает вращаться, за ним следует тридцатифутовая волна, которая катится вверх по течению трех рек — Басс, Данверс и Норт, — сходящихся в гавани. Волна проходит под Эссекским мостом, но, несомненно, разрушит множество домов и небольших мостов. И все же это лучше, чем могло бы случиться. — Останься с ней, — говорю я Вудстоку. — Я не хочу упускать ее из виду. Немезида быстро продвигается по гавани в сторону открытого океана. По мере того как она рассекает водную гладь, перед ней поднимаются волны. На окраинах гавани есть несколько островов. На некоторых из них есть дома. Я собираюсь связаться с Купером и запросить экстренные службы для островов и территорий вокруг рек, но она опережает меня. — Хадсон! — быстро говорит Купер. Ее повышенный тон и манера речи очень необычны, почти неслыханны, и мгновенно привлекают мое внимание. — Отойди от Немезиды! — Что? Почему? «Вас атакуют! Четыре ракеты «Томагавк» с эсминца и двенадцать ракет AMRAAM с F-22. Расчетное время прибытия — тридцать секунд!» — Уведи нас отсюда, — говорю я Вудстоку. Вертолет резко накренивается в сторону земли, и мы набираем скорость. «Гавань окружена густонаселенными районами!» — кричу я. — «Какой идиот отменил мои приказы? Немедленно вызовите его на связь!» — Я не могу, — говорит Купер с обреченным видом. — Приказ отдал президент. Это больше не операция Министерства внутренней безопасности. — Уже не а… тогда что это, черт возьми, такое? — Война, — говорит она. — Это значит, что сопутствующий ущерб допустим, — говорю я и оглядываюсь на Немезиду. Мое внимание привлекают оранжевые светящиеся мембраны. — Все будет гораздо хуже, чем они думают. Купер, ты должен рассказать... Вертолет пролетает мимо с оглушительным ревом. — Святая мать Ктулху! — кричит Вудсток. Рев повторяется еще одиннадцать раз. У меня кружится голова, пока я смотрю, как мимо проносятся ракеты AIM-120D AMRAAM, выпущенные по принципу «выстрелил и забыл», сокращая расстояние до бронированной спины Немезиса. Уже слишком поздно. Мое внимание привлекают полосы в небе над «Немезидой». Это «Томагавки». Их траектория меняется, и они устремляются вниз, к огромной цели. Каждый «Томагавк» по мощности эквивалентен двадцати ракетам AMRAAM и предназначен для уничтожения зданий. На защищенной спине монстра появляется оранжевое пламя, которое кажется крошечным по сравнению с Немезидой. Не думаю, что оно причинило ей какой-то реальный вред, но существо оборачивается в ту сторону, откуда прилетела атака, и поворачивается спиной к «Томагавкам», которые наносят следующий удар. Раздается мощный взрыв, и огненный шар очерчивает силуэт Немезиды, которая от удара падает вперед, поднимает руки и рычит — не от боли, а от гнева. Ударная волна совпадает по времени с грохотом, который по силе не уступает реву «Немезиды» сегодня утром. Вертолет на мгновение трясет, но Вудсток выравнивает его, и я вижу, что мы снова над штаб-квартирой и летим к крыше. И тут я понимаю, что сейчас произойдет. Средняя часть корпуса Немезиды обнажается. Оранжевые мембраны ярко вспыхивают в ответ на гнев монстра. Пять из оставшихся ракет AMRAAM попадают в высокую шипастую пластину, выступающую из спины, но не причиняют ей вреда. Еще две ракеты попадают в руку, но тоже безрезультатно. Три ракеты попадают между участками светящейся кожи. Но последняя ракета попадает в одну из самых хрупких мембран над ребрами и взрывается. Я чувствую, как шасси вертолета ударяется о посадочную площадку на крыше особняка. Но тут вспыхивает такой яркий свет, что я все еще вижу его сквозь зажмуренные глаза. Прежде чем свет рассеивается, на нас обрушивается ударная волна. Она настолько мощная, что я осознаю ее присутствие лишь на долю секунды. Затем я теряю сознание, как и все вокруг в радиусе пяти километров. Боль была сильной, но кратковременной, она вспыхнула в груди и тут же утихла. Когда свет померк, мир вокруг нее изменился. Жизни, которую она ощущала повсюду, больше не существовало. И это казалось неправильным. Она не знала почему. Люди были для нее добычей. Хотя киты, которых она ела, не приносили ей психологического удовлетворения, они не задевали ее растущую эмоциональную сторону. Кроме того, они утоляли ее физический голод, позволяя сосредоточиться на силе, которая вела ее с тех пор, как она открыла глаза. Справедливость. Возмездие. Месть. В тишине, наступившей после взрыва, ее мысли прояснились. Здесь для нее ничего не было, а значит, ее путешествие еще не закончилось. Плывя по бурлящему океану, она повернула на юг. С высоты 100 метров она видела возвышающиеся небоскребы Бостона, многие из которых были намного выше ее. Несмотря на их размеры, она чувствовала, что это всего лишь рукотворные горы, которые не представляют угрозы. Между ней и городом, который звал ее с каждым ударом ее огромного, как танк, сердца, она увидела несколько объектов, которые заставили ее остановиться. Она ощутила на себе удар их оружия, и, хотя выжила, боль все еще была свежа в ее памяти. Она думала о том, чтобы скрыться от самолетов в небе и кораблей в море, но они просто ждали, когда она вынырнет. Ее противоречивые черты — разум, тело и душа — боролись за то, чтобы выбрать наилучший план действий. Ее разум, подпитываемый мыслями о разрушении, насилии и безудержной жаждой мести за все зло, причиненное ей в прошлом и настоящем, хотел броситься вперед и сокрушить все на своем пути. Так она поступала всегда. Ради этого ее и послали сюда. Но ее чувства восставали против таких мыслей, смягчая ярость... милосердием. От этой мысли меня бросило в дрожь. Она не нашла того, что искала, в многоквартирном доме, но чувствовала, что вокруг полно виновных. Были и невиновные, но их смерть когда-то считалась приемлемой. А теперь... Если бы не взрыв, которого она не устраивала, она бы покинула гавань, не причинив ей вреда. Стремление к справедливости привело ее в другое место, и когда она нашла объект своей ярости, причину которой ее разум еще не понимал, ничто не могло ей помешать. Когда наступал голод, тело становилось движущей силой, потребность в пище затмевала все мысли и чувства. Сейчас тело предупреждало о неминуемой боли, но продолжало расти и меняться, вселяя в разум непоколебимую уверенность. Внезапно ее накрыла волна энергии, и она перевела взгляд на высокие здания. Она почувствовала... что-то. Сигнал. Маяк. И тут все прояснилось, и она впервые поняла. Она вспомнила. Ее переполняли эмоции, и впервые с тех пор, как они появились, они действовали заодно с ее разумом и телом, требуя мести. Действуя как единое целое, она открыла рот и издала рев, который услышали бы все в Бостоне, все самолеты в небе и все корабли в море. Они бы поняли, что она идет. Будь они поумнее, они бы сбежали. В противном случае они бы погибли. Она бросилась в воду, подняв волны, которые обрушились на берег, разрушая обугленные дома. Она прижала руки и ноги к телу и, взмахнув хвостом, уплыла в море. Она не пыталась скрыть свой приход или избежать драки. Адреналин придал ей сил. Ярость заполнила ее мысли. Жажда крови вела ее вперед — не по прямой к цели, а по пути, который должен был привести ее в непосредственную близость к каждому человеку, желающему причинить ей вред. Этого она не потерпит. Никогда больше. В океане видимость была не такой четкой, как на открытом пространстве, но ее зоркие глаза при необходимости усиливали свет, а мозг обрабатывал изображения, компенсируя искажения, вызванные течениями, волнами и загрязняющими веществами. В результате она довольно четко видела подводную лодку в трех милях от себя, которая приближалась. Удвоив скорость подводной лодки, она помчалась по океану, погружаясь на глубину, когда дно становилось достаточно ровным, чтобы вместить ее, которая все еще увеличивалась в размерах и снова становилась тесной и неудобной. Когда до подводной лодки оставалась еще миля, из ее передней части вылетели два небольших цилиндра. Затем еще два, еще два и еще два. То, как они вылетали, — быстро, одно за другим, — напоминало панические рывки зебры, за которой гонится лев. Она знала, что цилиндры — это оружие. Они могли причинить ей сильную боль. Но она также знала, что они не убьют ее, не остановят и не замедлят. Она закрыла глаза, опустила панцирь и приняла все восемь торпед на себя. Они жалили, как пчелы, подумала она, но смутно помнила, что это значит. В ушах у нее зазвенело от взрывов. В ответ она издала рев. Мощный звук прекрасно распространился по воде и достиг подводной лодки, наполнив металлическую трубу эхом ярости. Она слышала, как люди внутри кричали от боли, их уши разрывались от силы ее рева. Этот звук манил ее, разжигая жажду разрушения. Подводная лодка длиной 377 футов была примерно такого же размера, как и она сама, если измерять от носа до хвоста, но ей не хватало ее массивности, маневренности и свирепости. Прежде чем она успела сделать еще один залп, она подплыла к огромной субмарине, схватила ее за нос одной когтистой рукой, а за корму — другой, и та замерла на месте. Современная машина для убийств превратилась в огромный банан в руках голодного ребенка. Раскрывая свою массивную пасть, Немезида обхватила субмарину и укусила. С невероятным усилием вонзив алмазно-твердые зубы в корпус, она проделала в нем десятки проколов диаметром в несколько футов каждый. Когда она разжала челюсти, из недр субмарины вырвались фонтаны пузырьков. Она взмахнула руками, и ослабленный корпус разломился пополам. Воздух вырвался в воду и поднялся мерцающим облаком. За ним последовали тела моряков, некоторые из которых были еще живы, — их унесло в океан. Она уже собиралась сожрать людей, но далекий гул, гул, гул заставил ее повернуть на юг, в сторону Бостона. Месть была близка. Разделенные на две части субмарины затонули, балластные цистерны разорвались. Тридцать два моряка остались в свободном плавании в глубинах океана. Она покинула это место, снова быстро поплыла и вынырнула на поверхность, где обнаружила два больших корабля, шесть вертолётов и четыре кружащих в небе истребителя. Нахмурив брови, прищурив глаза и оскалив зубы, она издала боевой клич, от которого сердца людей, стоявших у неё на пути, сжались от страха. Затем она бросилась в атаку. Я просыпаюсь со стоном, не понимая, где нахожусь, и не видя ничего, кроме кружащихся перед глазами предметов. Когда меня начинает тошнить, я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на том, что слышу — только высокий пронзительный вой, — и на том, что чувствую. Запах мне знаком. Это смесь механических и человеческих запахов, один из которых принадлежит Коллинз. Я и не подозревал, что у нее такой специфический запах, но я знаю, что она здесь. Я протягиваю руку и нащупываю что-то твердое и изогнутое. Затем я чувствую тяжесть в груди. Ремень безопасности. И тут я вспоминаю. Немезида. Атака. Взрыв. Я в вертолёте. Я снова открываю глаза. Головокружение ослабевает, но все вокруг по-прежнему раскачивается из стороны в сторону. Я сдерживаюсь, чтобы посмотреть налево. Вудсток сидит в кресле пилота, уронив голову на грудь. Его грудь равномерно вздымается и опускается. Я оглядываюсь на Коллинз. Она лежит на двух задних сиденьях, но дышит. Когда я снова смотрю вперед, мир вокруг меня начинает вращаться, но я замечаю еще одну причину своей дезориентации. Вертолет приземлился на бок. Одна лыжа стоит на посадочной площадке высотой в фут. Вторая — нет. Я толкаю дверь, но она снова захлопывается. «Тупая гравитация», — думаю я и снова толкаю дверь, на этот раз с достаточной силой, чтобы открыть ее до конца. Я вижу, что она балансирует на грани между «можно выходить» и «я сейчас врежусь в тебя», поэтому отстегиваюсь и медленно и осторожно выбираюсь наружу. Когда я ступаю на бетонную площадку, ноги подкашиваются, и мне требуется мгновение, чтобы прийти в себя. Сделав несколько глубоких вдохов, я выпрямляюсь и открываю глаза. Мир больше не кружится, но, видит бог, я бы хотел, чтобы это было не так. Я бреду к той части крыши особняка, которая обращена к океану, и вижу картину разрушения, словно сошедшую с экрана апокалиптического фильма. Первое, что я вижу, — это черное кольцо, покрывающее землю в Беверли и Салеме и разделенное океаном. Части обоих городов, расположенные вдоль береговой линии на расстоянии не менее четверти мили от моря, сгорели дотла. Я не вижу ни одного очага возгорания. Все просто обуглилось дотла — сгорело так сильно и быстро, что даже не осталось дыма, хотя я чувствую запах гари. Сколько людей осталось в этих зданиях? Сколько еще человек погибло? Я сжимаю кулаки. Если бы президент был здесь, я бы надрал ему задницу. Поднимающийся белый туман, словно гигантское привидение, приковывает мой взгляд к гавани. Это пар, понимаю я. Океан горячий. Солнечный свет пробивается сквозь пар, отражаясь от поверхности воды и тысяч мелких блестящих предметов. Дохлая рыба. Все, что находится в радиусе четверти мили от эпицентра взрыва, подверглось сверхсильному нагреву — и суша, и море. — Боже мой, — говорит Коллинз, подходя ко мне. Я удивлена ее появлением, но слишком потрясена, чтобы как-то отреагировать, кроме как просто посмотреть в ее сторону. — Где он? Где Немезида? В полубессознательном состоянии я забыл поискать существо. Я сосредоточился на той части гавани, где в последний раз видел этого гиганта. Ничего. Я ищу дальше, в море. — Ее нигде нет, — говорю я. «Не могу представить, чтобы что-то уцелело после такого взрыва, — говорит она. — Может, оно просто уничтожено?» Я ищу следы тела Немезиды. Она была огромной, так что ее останки должны были разлететься по всему городу, а может, и дальше, но я ничего не вижу. Может, ее просто испарили? Такое вообще возможно? — Черт возьми, — говорит Вудсток. Я оборачиваюсь и вижу, как он вылезает из вертолета. Он быстро осматривает вертолет, беспокоясь за него больше, чем за себя или за нас, а значит, с ним все в порядке. — Есть повреждения? — спрашиваю я его. «Она полетит, — говорит он. — Наш следующий взлет будет не очень удачным, но она полетит». Крик женщины привлекает мое внимание к соседнему дому. Все окна, выходящие на океан, выбиты. Я смотрю вдоль улицы и вижу то же самое. Я оборачиваюсь и смотрю на дома на склоне холма. То же самое. Подойдя к краю особняка, я смотрю вниз. В «Вороньем гнезде» нет окон, а значит, все стекла теперь внутри. Снизу доносится стук стекла, затем я слышу, как Ватсон говорит: «Купер? Купер!» Я бегу к двери на крышу, пока он не закончил выкрикивать ее имя. Я с грохотом спускаюсь по единственной лестнице и врываюсь в «Воронье гнездо», которое теперь представляет собой калейдоскоп из осколков стекла. Большая их часть валяется на полу, но несколько крупных треугольников торчат из стен, словно их пробили ниндзя, швыряющие стекло. Уотсон слева, у поста Купера. У него кровь течет из раны на лбу, но выглядит он не так плохо, как Купер. Она лежит на полу, из ее груди торчит осколок стекла длиной в пять дюймов. Я подбегаю и падаю на колени рядом с Уотсоном. Когда я смотрю на грудь Купер, меня одновременно охватывает ужас и облегчение. Осколок большой, и невозможно понять, насколько глубоко он вошел, не вытащив его, а я, черт возьми, не собираюсь этого делать. Она истечет кровью меньше чем за минуту. Я испытываю облегчение от того, что рана расположена далеко от легких и сердца. Если она сможет добраться до больницы, и как можно скорее, то все будет в порядке. Я поворачиваюсь к Вудстоку, который спустился вместе с Коллинзом. «Разогрей вертолет. Тебе нужно...» Чья-то рука хватает меня за запястье. Это Купер. — Он мертв? Я задумываюсь всего на секунду и честно отвечаю: — Сомневаюсь. — Тогда тебе понадобится вертолет, — говорит она. — Чушь собачья, — говорю я. — Ты... — Хадсон! — говорит она неожиданно властным голосом, несмотря на тяжёлую рану. — Всё плохое, что случилось до сих пор, произошло в основном из-за того, что люди тебя не слушались. Они собираются развязать войну на территории США, и я не уверена, что мы сможем победить. Могут погибнуть миллионы. Целые города могут быть разрушены. Если они не смогут его убить, ты должен его остановить. Вот зачем мы здесь. Это твоя работа. — Она смотрит на остальных. — И это тоже твоя работа. Слушая страстную мольбу Купер и видя, как она борется с болью, я понимаю, насколько сильно я ее уважаю и восхищаюсь ею. Более того, теперь я знаю, что она мне как родная. Она замечает, что у меня наворачиваются слезы, и берет меня за руку. «Со мной все будет в порядке, но тебе нужно перестать плакать». Я киваю. Понятия не имею, как такое возможно, но она права. Именно для того, чтобы противостоять таким угрозам, как Немезида, и был создан FC-P. Раньше я не воспринимал это всерьез, но теперь понимаю, зачем существует наше агентство. Паранормальные угрозы действительно существуют, и наша задача — предотвращать их, пусть даже раз в пять лет. И я не могу игнорировать эту ответственность из-за того, что Купер ранена или даже если она умрет. — Но тебе все равно нужно в больницу. — Я поворачиваюсь к Уотсону. — Отвези ее в больницу. Это всего в пяти минутах езды. Пусть там знают, кто она, и сразу же ее осмотрят. Езжай. Скоро там будет очень много народу. — Подожди, — говорит Купер, обращаясь к Уотсону. — Это ты ему рассказал? “Сказать мне что?” «Генерал Гордон всплыл на поверхность», — говорит Уотсон. “Где?” — В Бостоне, — отвечает Уотсон. — Он на крыше здания Clarendon Back Bay. У него заложник. — Кто? — спрашиваю я, продолжая игру в двадцать вопросов. «Журналисты сделали несколько снимков, по которым Гордона опознали, но на заложнике был капюшон. Полиция пыталась проникнуть на крышу, но все лестничные пролеты заминированы. Двое офицеров погибли». «Что, черт возьми, он делает?» — спрашиваю я, и я уверен, что никто не знает ответа на этот вопрос, но тут Коллинз говорит: «Погодите. Когда Гордон появился на крыше? Когда мы были в вертолете?» Уотсон кивает, и мне кажется, я понимаю, о чем думает Коллинз. — Примерно в то же время, когда Немезида собиралась снести ту квартиру? — спрашиваю я. — Вообще-то, — говорит Уотсон, — да. Объявление вышло примерно в то же время, может, за тридцать секунд до этого. Я собирался сказать тебе, когда увидел, как Немезида поднимает руку. Но... это ведь совпадение, верно? Гордон в Бостоне. — А Немезида направляется на юг, — говорю я. — Как только Купера признают виновным, выясните, есть ли связь между кондоминиумом и чем-то в Бостоне. «Думаю, нужно также учитывать, что этот Гордон каким-то образом контролирует существо, — говорит Вудсток. — Он ведь был там, когда его создали, верно?» — Вообще-то, — говорю я, — он ее создал... и я почти уверен, что часть ее осталась в нем. То, что Вудсток сделал такое предположение, значит, я не ошибся, пригласив его в команду. А еще это значит, что мне нужно напрячь мозги. Не знаю, прав ли он, но я должен был об этом подумать. — Выясни, есть ли у Гордона связь с кондоминиумом. Уотсон кивает, бежит к своему рабочему месту и хватает сумку с ноутбуком, которую перекидывает через плечо. «У нас отключилось электричество, а значит, нет доступа к сети, но больница находится достаточно далеко от зоны взрыва, так что у них может быть связь, а если нет, то есть резервное питание. Я буду на связи». Он наклоняется и подхватывает Купера на руки. Я всегда считал Уотсона толстяком, но по тому, как он поднимает Купера, видно, что под его пухлыми формами скрываются крепкие мышцы. Когда Купер несут к лестнице, она указывает на свое рабочее место. «Хадсон, на моем столе». Затем они спускаются на три лестничных пролета к машинам, припаркованным снаружи. Я подхожу к столу, ожидая увидеть какой-нибудь отчет или папку с информацией. Вместо этого я нахожу бордовую вязаную шапку. С улыбкой я смахиваю с себя осколки стекла и надеваю шапку. Я знаю, что у Купер не было времени сходить и купить мне новую шапку, так что, наверное, эта была у нее под рукой на всякий случай. «Позаботься о ней», — думаю я про себя и понимаю, что впервые с детства молюсь. Если существуют гигантские инопланетные монстры ростом в триста футов, то почему бы не быть Богу? А если Бог есть, то он, она или кто-то еще нам понадобится. Я направляюсь к лестнице, ведущей на третий этаж, в мою спальню. «Мне нужно кое-что взять. Делай все, что нужно, чтобы подготовить этот вертолет». — Бостон? — спрашивает Вудсток. “Бостон”.   41 Когда мы снова поднимаемся на крышу особняка и поворачиваем на юг, нашему взору предстает стена белого пара, поднимающегося над раскаленной гаванью. Бостон не виден, но я не сомневаюсь, что существо направляется именно туда. Гордон каким-то образом связан с ним и притягивает его к себе. У меня нет реальных доказательств, но трудно не обратить внимание на то, что все происходит в нужный момент. Да и что толку от буквы «П» в аббревиатуре FC-P, если нам нужны конкретные доказательства? Паранормальное по определению не поддается объяснению. Мы наклоняемся вперед и всего за несколько секунд разгоняемся до 240 км/ч. Когда звонит мой телефон, я оглядываюсь в поисках него и понимаю, что он в кармане брюк, спрятанный под костюмом, который я достал из шкафа и надел перед выходом. Быстро расстегнув липучки на передней части жилета, я спускаю молнию, стараясь не задеть кнопку на груди, которая активирует основную функцию костюма, что было бы очень неприятно, даже несмотря на то, что я сейчас сижу в задней части вертолета, а Коллинз — в передней. Я уверен, что звонивший сейчас сбросит, но после десятого гудка я достаю телефон из кармана и отвечаю. — Хадсон. «Что, черт возьми, там произошло?» — кричит мне в ухо заместитель директора Стивенс. «Американские военные разбомбили большую часть моего города, вот что», — отвечаю я с нескрываемой злобой в голосе. «Какого хрена они обстреливали ракетами гражданское население?» На мгновение воцаряется тишина, а затем Стивенс говорит: «Это был не мой звонок». Весь его гнев улетучился. «Какой ущерб нанесен?» Я хочу продолжать кричать, называть его идиотом и обзывать до тех пор, пока не выдохнусь, но я знаю, что это был не его приказ. Когда военные врываются на территорию с оружием наперевес, Министерство внутренней безопасности или любое другое федеральное правоохранительное ведомство мало что может сделать, особенно если приказ исходит от главнокомандующего-придуркова. Глубоко вдохнув, я отвечаю. «Ущерб инфраструктуре на миллионы. Береговая линия двух городов выгорела дотла». Я не знаю, сколько человек погибло. Люди эвакуировались, но это побережье, а там многолюдно. По приблизительным оценкам, от взрыва погибло от одной до десяти тысяч человек, но штаб-квартира FC-P находится в полутора километрах от эпицентра, и окна там выбило. Агент Купер получил ранение в грудь и сейчас едет в больницу. — Мне жаль это слышать, она... — Купер — это просто пример, сэр, — говорю я. — Дело в том, что число раненых и погибших будет гораздо выше из-за осколков, несчастных случаев и паники. По самым скромным подсчетам, их может быть десять тысяч. — Боже... — слышу я его долгий и глубокий вздох. Мне кажется, он преувеличивает, чтобы я понял, насколько он сочувствует. Мы никогда особо не ладили. В конце концов, он из тех, кто носит усы, но я никогда не считал его плохим человеком. Просто мудак. Это большая разница. Но он во многом меняет мое мнение, когда добавляет: «Послушай, президент в этом деле заодно с нами». Я не смогу его переубедить. Но, может быть, они дадут мне минуту, чтобы я высказал свое мнение. Я не могу гарантировать, что они меня выслушают, но могу ли я сказать президенту что-то такое, что поможет им не убивать больше мирных жителей? — Вообще-то да, — говорю я. — Скажите им, чтобы перестали использовать ракеты по принципу «выстрелил и забыл». Нужно избегать попадания в светящиеся оранжевые мембраны по бокам шеи и грудной клетки существа. Именно это и стало причиной взрыва. «Как, черт возьми, это работает?» — спрашивает он. «Мы полагаем, что жидкость внутри этих мембран вступает в реакцию с газами в воздухе и воспламеняется. Чем больше рана, тем сильнее взрыв. Но пламя запечатывает рану, и «Немезида» остается невредимой». “Немезида”? Я понятия не имею, как объяснить это название мужчине по телефону, да и времени у меня нет, поэтому я ограничиваюсь тем, что говорю: «Так мы его называем, но это не важно. Скажите им, чтобы целились в ноги. Если им удастся обездвижить его, возможно, они смогут ударить его по голове чем-то достаточно мощным, чтобы убить. Если они будут стрелять по этим оранжевым пятнам, жертв среди мирного населения будет гораздо больше». «А что насчет военных? — спрашивает он. — Думаете, у них есть шанс?» «Если не сбрасывать ядерную бомбу на американский город, у них нет шансов. Они выпустили по этой штуке двенадцать ракет AMRAAM и четыре «Томагавка», чего хватило бы, чтобы уничтожить авианосец, а она даже не шелохнулась. Лучше всего выманить ее в море и ударить чем-нибудь потяжелее». — Ты имеешь в виду ядерный взрыв, — говорит он. Мысль о том, чтобы сбросить ядерную бомбу в любой точке мира, мне претит, но я не понимаю, чем могут помочь обычные вооружения. «Это был бы один из вариантов». — Понял. Сейчас я свяжусь с президентом и передам ему ваши рекомендации. Его слова «дай ему знать, что ты рекомендуешь» быстро находят отклик в моей душе, и я открываю рот, чтобы уточнить, что я не рекомендую сбрасывать ядерную бомбу, но он уже повесил трубку. Я мог бы перезвонить, но знаю, что он не ответит. Если что-то пойдет не так из-за «моих рекомендаций», он найдет козла отпущения. Он начал разговор многообещающе, но снова попал в мой список придурков. Легкое шипение заставляет меня перевести взгляд вперед, и я вижу, что вертолет окутан белым туманом. Через мгновение туман рассеивается, и мы впервые видим Бостон и пролив между ним и Нью-Йорком. Мы втроем молча смотрим вниз, слишком потрясенные, чтобы выругаться от удивления. Океан — это путь разрушения. Мы на высоте всего пятисот футов, и я вижу тела, разбросанные по воде, которая переливается радужным нефтяным пятном. За телами виднеются обломки военного корабля. Я не могу сказать, что это было — может быть, эсминец, — потому что он разорван пополам, горит и быстро тонет. Второй военный корабль, который тоже не поддается идентификации, похож на гигантский факел. Каждый сантиметр судна охвачен пламенем. Думаю, кто-то прострелил оранжевую мембрану. Светящаяся оранжевая плоть — это как яркая змея, которая демонстрирует свой смертельный яд, чтобы хищники держались на расстоянии. Надеюсь, военные скоро усвоят этот урок. За разрушенными кораблями виднеется «Немезида», возвышающаяся над океаном, и она движется в сторону Бостона. Эскадрилья вертолетов «Апач» кружит вокруг монстра, словно злые пчелы. — Нам нужно добраться до Бостона раньше Немезиса, — говорю я. Вудсток кивает и говорит: «Она движется довольно быстро. Единственный способ опередить ее — идти напрямик. Если будем петлять, то придем туда одновременно». — Сделай это, — говорю я. Трассирующие пули, выпущенные из мини-пушки на носу ударного вертолета, образуют светящуюся линию, похожую на лазерный луч. Немезида уклоняется от атаки и поднимает руку, позволяя пулям вонзиться в оранжевую плоть. Я впервые вижу это на расстоянии, но вижу то, что и ожидал увидеть. Из тела Немезиды вырывается столб оранжевого пламени, раскаленного почти добела, и охватывает пространство в двести футов. Вертолет на мгновение оказывается в огне. Затем он исчезает, погаснув, когда рана затягивается. Немезида рычит — то ли от боли, то ли от радости. Вертолет, превратившийся в огненный шар, падает в океан. Пять оставшихся вертолетов отступают и кружат на расстоянии. Очевидно, что мой совет не дошел до вышестоящего руководства, если вообще дошел. — Вудсток, — говорю я. — Свяжись с этими вертолётчиками! Я вижу, как он быстро переключает радиостанции. «Так, мы на всех УКВ-частотах... сейчас». Он щелкает переключателем. «Все военные самолеты, которые в данный момент ведут бой с этим существом, — это Джон Хадсон из Министерства внутренней безопасности...» «Кто-нибудь, уберите этого придурка из эфира!» — кричит кто-то. Думаю, это один из пилотов, потому что голос у него какой-то взвинченный. Игнорируя протоколы радиосвязи, я кричу: «Заткнитесь и слушайте! Еще десять минут назад, когда вы, идиоты, взорвали два города и убили кучу мирных жителей, я организовывал меры по преодолению кризиса, и у меня есть информация, которая может спасти ваши гребаные жизни». Я воспринимаю их молчание как сигнал к тому, что можно поделиться информацией. «Не используйте вооружение, которым нельзя управлять вручную. Это значит, никаких ракет по принципу «выстрелил и забыл». «Это значит, что у меня почти ничего не осталось», — говорит более спокойный голос, вероятно принадлежащий одному из пилотов истребителя, который находится высоко над полем боя. — Неважно, — говорю я. — Нужно любой ценой избегать попадания в оранжевые мембраны. «Вот что погубило Cougar Three», — соглашается кто-то. «Если вы попадете ракетой в одну из мембран, то уничтожите все в радиусе четверти мили. А это практически все, что у вас есть». «Принято», — говорит кто-то. — Да, принял, — отвечает более спокойный голос. — Перехожу на 20 миллионов. К нам присоединяются еще несколько пилотов, подтверждая, что слышали эту новость. — Что-нибудь ещё? — спрашивает кто-то. — Да, — говорю я, — целься в ноги. Посмотрим, сможешь ли ты его замедлить. — Притормози, — раздается испуганный голос. — Нам нужно прикончить эту тварь. Мы не на гонке. — Вообще-то да. — Я понятия не имею, воспримут ли меня эти ребята всерьез, но пока они меня слушают — вероятно, потому, что на их глазах разорвало на куски несколько кораблей ВМС и они только что потеряли вертолет. «Эта штука сбила четыре «Томагавка» и улетела. Вы не сможете ее остановить». Каждый из присутствующих знает, на что способен «Томагавк». Я завладел их вниманием. «В Бостоне что-то есть. Что-то, чего оно очень хочет. И я думаю, что смогу увести его. Мне просто нужно добраться туда первым. Проходит несколько секунд, прежде чем невозмутимый пилот говорит: «Вас понял. Сделаем все, что в наших силах». «Я приближаюсь с севера. Красный гражданский вертолет. Постарайтесь меня не подстрелить». «Сделаю», — говорит один из пилотов. «Принято», — говорит пилот реактивного самолета, и еще несколько человек присоединяются к одобрительному хору. — Счастливого пути, — говорю я. — До встречи. Вудсток снова щелкает выключателем, и мы возвращаемся к внутренней связи. Коллинз оглядывается на меня. — Ты правда думаешь, что это из-за Гордона? Я качаю головой: «Не Гордон. Заложник». “Тот самый заложник?” «Гордон с самого начала был на свободе. Она бы не поехала к океану, если бы следила за ним. И не сделала бы остановку в Беверли. Гордон ее не интересовал, пока он не появился на крыше с заложником». «Но это все равно лишь предположение», — говорит Коллинз. — Я думал, вы, копы, называете это интуицией. — Я больше не полицейский, — говорит она. — Но угадала. На самом деле, думаю, это всего лишь мое предположение. И если я ошибаюсь, то через несколько часов на горизонте уже не будет виднеющегося вдалеке Бостона. Нам осталось всего две мили, и «Немезида» уже почти полностью закрывает лобовое стекло. Через минуту мы окажемся прямо в гуще событий. На мгновение мне показалось, что для «Немезиды» мы будем выглядеть как ярко-красное лакомство, особенно если она узнает вертолет по предыдущим столкновениям. Вертолеты «Апач» занимают неподвижные позиции вокруг Немезиды, развернувшись в ее сторону. Немезида замахивается, но не успевает ударить. Вертолеты держатся на безопасном расстоянии, на высоте 60 метров над уровнем моря. И тут они открывают огонь, все пятеро, целясь в колени существа. Рев заставляет меня повернуть голову влево, и я вижу три истребителя F-22, летящих бок о бок на высоте 30 метров над водой. Как только они оказываются в зоне досягаемости, все три самолета открывают огонь из 20-миллиметровых пушек. Совместная огневая мощь пробивает толстую шкуру монстра. У меня округляются глаза, когда я вижу, как летят куски плоти. Брызги жидкости. Немезида спотыкается и рычит. Думаю, это может сработать. В этот момент гигантский хвост выныривает из воды и хлещет по воздуху, словно чудовищный кнут, сбивая с толку два вертолета и превращая их в металлические обломки. Пока «Немезида» разворачивается в сторону быстро приближающихся F-22, я вижу, как один из ее гигантских глаз поворачивается и смотрит прямо на нас. Дерьмо. Хвост заканчивает свой полет по дуге и врезается в воду, поднимая огромную волну, которая устремляется к берегу. Я пересаживаюсь на правый борт вертолета и смотрю в боковое окно, как вода захлестывает пляж и целые кварталы. Взрыв возвращает меня к левому окну. Немезида схватила один из F-22. Должно быть, столкновение было похоже на удар о стальную стену. Она сжимает в руке горящую груду обломков. Затем она снова поднимает глаза. На нас. Я смотрю вниз, в боковое окно, пока мы пролетаем на высоте нескольких сотен футов над ней. Что-то не так. — Мы поднимаемся? — Нет, — говорит Вудсток. — Держимся прямо и спокойно. Через тридцать секунд мы выберемся из этой передряги. Коллинз выглядывает в окно, вытягивая шею, чтобы посмотреть на «Немезиду» внизу. — Он тонет? Похоже на то, но я так не думаю. А потом я вижу. Она сгибает колени. Она присела на корточки. Готовлюсь к прыжку! — Вот это да! — кричу я. — Вудсток, смотри... Он понимает, что я пытаюсь сказать, и одним движением руки резко и сильно кренит вертолет в сторону. Меня швыряет на спинку сиденья, как мексиканскую прыгающую фасоль. Мы выравниваемся всего на мгновение, но этого достаточно, чтобы я увидел, как челюсти «Немезиды» смыкаются всего в шести метрах от нас. — Берегись! — кричит Коллинз, глядя вверх. Меня швыряет в другую сторону, когда вертолет резко кренится влево, огибая голову Немезиса. Приземлившись на боковую дверь, я смотрю в противоположное окно и вижу гигантскую черную когтистую руку, тянущуюся к нам. — Быстрее! — кричу я. — И ниже! Вертолет ныряет вниз, и я успеваю ухватиться за большую установленную на нем пушку. Внизу океанские волны становятся все больше. И мы продолжаем набирать скорость. Затем меня отбрасывает назад, в кресло, и вертолет выравнивается, зависнув всего в трех метрах над волнами. Мы быстро поднимаемся на высоту ста футов, и, продолжая двигаться вперед, Вудсток разворачивает нас, чтобы мы могли увидеть «Немезиду». Мы все трое вскрикиваем от неожиданности, когда великан раскручивает и швыряет в нас смятый F-22, словно Роджер Клеменс — «Ройдов». Меня вдавливает в кресло, когда Вудсток поднимает нас, а под нами проносится шар из металлолома стоимостью сто сорок три миллиона долларов. Немезида с гневным рыком следует за броском. «Думаю, он нас помнит», — говорит Коллинз. Я показываю куда-то за ее спину. — Ты так думаешь? Гигантское чудовище приняло стойку, напоминающую спринтерскую. Ее мышцы напряжены. Я думал, она и так движется быстро, но теперь у меня возникает ощущение, что Немезида просто сдерживается. — Выше, — говорю я. — Выше! Нас сотрясает двойной рев: F-22, направляющиеся к «Немезиде», открывают огонь из пушек, снова целясь в колени монстра. Отвлекаясь, гигант перестает обращать внимание на нас и переключается на атакующие самолеты. Один из пилотов F-22 принимает смелое решение и выпускает ракету AMRAAM с близкого расстояния — настолько близкого, что она не может попасть ни во что выше пояса. Ракета попадает в бедро Немезиса, отрывая куски плоти и крови. Самолет уворачивается от обломков и готовится к следующему заходу. Три оставшихся вертолета тоже возвращаются, держась на безопасном расстоянии и ведя огонь из миниганов. Когда отлетает еще несколько обломков, я говорю: «Что-то не так. Эти снаряды — просто камешки по сравнению с ракетами «Томагавк», но, похоже, они наносят больше урона. Эта ракета, похоже, нанесла серьезный ущерб, в отличие от двенадцати предыдущих». «Может, дело в непрерывном обстреле? — говорит Коллинз. — Или в бреши в его броне. Может, колени — его слабое место». Я так не думаю, но не говорю об этом вслух. Пока что мы можем оставить Немезиду позади и сосредоточиться на том, чтобы добраться до Гордона. Я вижу, как монстр не обращает внимания на выстрелы и продолжает двигаться в сторону города. У нас есть всего несколько минут, чтобы разобраться с Гордоном, прежде чем Немезида достигнет суши. — Разворачивайся, — говорю я. — Вези меня к тому зданию. Следующие несколько минут мы летим без происшествий. Позади нас слышится грохот битвы и гневный рев Немезиса, но мы держим курс и пока что в безопасности. Мы пролетаем над заливом Нахант и проливом Броуд-Саунд и наконец выходим на сушу, пролетая над аэропортом Логан, где все рейсы отменены или перенаправлены в другие аэропорты, и направляемся в центр города. Я почти уверен, что Немезис полетит тем же маршрутом, поэтому мне не очень приятно видеть внизу все эти машины. — Что это? — спрашивает Коллинз, указывая на лобовое стекло. Я смотрю на небо над центром города и вижу нечто похожее на стаю саранчи — очень большой и хорошо вооруженной саранчи. Количество серых военных самолетов и вертолетов, летящих прямо на нас, поражает — их хватило бы, чтобы вторгнуться в небольшую страну. А может, и в большую. Я пытаюсь понять, что это за самолеты. Слева, ближе к океану, летят F/A-18 «Хорнет» и «Супер Хорнет» вперемешку с F-35 «Лайтнинг». Это истребители ВМС, вероятно, с ближайшего авианосца. Справа я вижу несколько F-22 «Раптор», F-16 «Файтинг Фалкон», F-15 «Игл», A-10 «Тандерболт» и даже несколько угольно-черных F-117 «Найтхок», что странно, ведь их сняли с вооружения в 2008 году. Я понимаю, что они подняли в воздух всех ближайших истребителей, каких только смогли найти. Вертолеты летят ниже и ближе. Это смесь ударных вертолетов «Апач», «Литтл Берд», «Вайпер» и «СуперКобра». Совокупная мощь этой воздушной армады способна сравнять с землей гору. На мгновение меня охватывает надежда. Такая огневая мощь может выбить почву у Немезиды из-под ног. Затем «Тандерболт» выпускает ракету. Кто-то не получил уведомление. «Вудсток! Военный канал н...» За ней следуют еще двадцать ракет. И все они летят прямо на нас. Я откидываюсь на спинку кресла и пристегиваюсь, и, как оказалось, это была мудрая идея, потому что самолет внезапно кренится набок и начинает раскачиваться. На долю секунды город перед глазами переворачивается, и я отчетливо чувствую, что мы падаем, но потом самолет выравнивается, и мимо нас с ревом проносятся самолеты. Наконец, каким-то чудом уцелев, мы достигаем северной окраины Бостона. — Мы что, только что летели вверх тормашками? — спрашивает Коллинз. — На вертолете? Я бы тоже хотел получить ответ на этот вопрос, но я не забыл про те ракеты и почти уверен, что знаю, что будет дальше. — Прячьтесь за ближайшим зданием! Мы снижаемся, пролетая над рекой Чарльз, и огибаем одно из множества приземистых, массивных на вид кирпичных зданий, расположенных на границе между водой и небоскребами. Когда мы поворачиваем перпендикулярно реке, я вижу вдалеке «Немезиду», но она ближе, чем я ожидал. Где-то посреди Брод-Саунда я вижу, как в корпус «Немезиды» врезается серия взрывов. Руки, ноги, голова, а затем, когда монстр делает вдох и издает раздраженный рык, от которого дрожат все окна в городе, происходит это. Я не вижу ни ракету, ни место, куда она попадает, лишь мельком замечаю вспышку, но на этом все. Мгновение спустя мы оказываемся за зданием, зависнув в трех метрах над землей. Через мгновение мы приземляемся, и я уже готов возмутиться, но потом вспоминаю, что случилось с нами в прошлый раз. Потерять сознание, управляя вертолетом даже в трех метрах над землей, может быть очень опасно. Я вспоминаю всех пилотов вертолетов, столкнувшихся с «Немезидой». «Они все мертвы», — думаю я, и тут раздается оглушительный взрыв и ударная волна. Я заткнул уши, но все равно кричу от боли. Вертолет трясет, но не слишком сильно: мы находимся более чем в полутора километрах от взрыва, и большую часть ударной волны поглотило кирпичное здание. Город пока стоит, но он получил первое серьезное повреждение. Коллинз поднимает глаза и говорит: «Стекло», — как будто это обычное, повседневное дело. Я выглядываю в боковое окно, запрокинув голову. В воздухе что-то мерцает, словно с безоблачного неба падает чистый снег. Я смотрю вперед и вижу, что все небоскребы в северо-восточной части города осыпаются осколками стекла, как прокаженный, страдающий от сильной перхоти. Мы быстро сворачиваем и выезжаем на набережную реки Чарльз, где поднимаемся вверх по течению. Но мы не едем дальше, через город. — Что ты делаешь? «Не могу пролететь сквозь это дерьмо, — говорит Вудсток. — Нужно его объехать». Мне это не нравится. Кажется, что это пустая трата времени, но я знаю, что он прав. Когда мы поднимаемся на высоту в 300 метров, мы оказываемся выше всего в городе и снова начинаем движение. — Давайте быстро оглянемся, — говорю я. Мы оборачиваемся. Кажется, что Немезида прямо за нами, но на самом деле она в миле от нас, топает по аэропорту Логан, сокрушая «Боинги» своими массивными ногами, словно это деревянные игрушки. Позади нее пляж Ревир и огромный участок земли превратились в тлеющие руины. Когда на пляже сверкает солнечный луч, я понимаю, что он превратился в стекло. Я не вижу ни одного вертолета, хотя высоко в небе кружит множество самолетов — вероятно, они пытаются выяснить, что произошло. — Хорошо? — спрашивает Вудсток. — Вовсе нет, — отвечаю я, понимая, что до того момента, как поезд-катастрофа врежется в город, осталась всего минута. Мы снова мчимся вперед, пролетая над Норт-Эндом Бостона, затем над Бикон-Хилл и, наконец, над Бэк-Бэй, где находится здание Кларендон. — Вот оно, — говорит Коллинз, указывая на высокую кирпичную башню с тремя ярусами, каждый из которых шире предыдущего. Вудсток начинает снижаться, но я его останавливаю. «Не надо. Лети мимо». Он кивает и продолжает набирать высоту, пролетая высоко над зданием. Я смотрю в боковое окно в бинокль. Изображение нечеткое, но я вижу двух человек на крыше здания, один из них в капюшоне. «Они все еще там». Я осматриваю другие здания, ожидая увидеть полицейских и снайперов. Но там никого нет. Все ушли. Я смотрю на улицы и вижу, что движение перекрыто. Люди мечутся между машинами, сбивая друг друга с ног, но, похоже, никто толком не понимает, куда бежать. Я понимаю, что они слышат бой, но пока не видят его. — Хорошо, — говорю я. — Здесь выровняй. Коллинз оглядывается. — Что значит «это хорошо»? Я хватаюсь за ручку боковой двери и дергаю, распахивая ее. Кабина наполняется вихрем воздуха и гулом лопастей ротора. Коллинз качает головой и бросает на меня суровый взгляд. «Ты же говорил, что мы партнеры! Что я должна делать отсюда?» — Вудсток, — кричу я, перекрикивая ветер и стук молотка, — высади Коллинз у главного входа. Я смотрю на Коллинз. Ее глаза горят таким же ярко-оранжевым светом, как светящиеся мембраны Немезиды, и на секунду мне кажется, что она вот-вот вспыхнет. Я протягиваю руку и сжимаю ее ладонь. — Можешь поехать на обычном лифте. Я виновато улыбаюсь и добавляю. — Я поеду на скоростном. Затем я отпускаю ее руку и прыгаю.   43 Поток воздуха от винта сбивает меня с ног, придавая мне конечную скорость и отправляя еще дальше — прямо вниз. Через несколько секунд я превращусь в пятно на асфальте, сея еще большую панику среди бегущих людей. Но я был готов к этому моменту. Много лет назад у меня была девушка по имени Дженн, которая не была похожа на пикап. Она была вспыльчивой, с черным чувством юмора и зависимостью от адреналина. Она работала дизайнером в компании по производству снаряжения для экстремальных видов спорта и постоянно тестировала новые продукты. Каким-то образом ей удалось уговорить меня прыгнуть с тарзанки, сплавиться на каяке по бурной реке и прыгнуть с парашютом — и все это с использованием снаряжения, которое она разработала. На самом деле меня все это не интересовало, но ее экстремальный образ жизни уравновешивал мое спокойствие, и нам было весело. Все пошло наперекосяк, когда я застал ее с высоким светловолосым шведом, который объяснял нам, как пользоваться нашими новыми складными вингсьютами. План состоял в том, чтобы прыгнуть с горы, пролететь несколько миль по воздуху, как птица, а затем раскрыть парашюты. Дженн прыгнула в воду со своим новым, гораздо более экстремальным бойфрендом, который был на десять лет ее младше, но я сохранил свой костюм. Я не собирался его надевать, просто не хотел, чтобы он достался Свену или как там его звали. Я так и не узнал, насколько хорошо работал костюм и работал ли вообще, но разработки Дженн всегда справлялись со своей задачей. Не все из них пошли в производство, но ни одна из них не привела к моей смерти. Так что, нажимая на кнопку на груди, я как бы вверяю свою жизнь бывшей девушке. Мои руки и ноги внезапно распрямляются, когда костюм нагнетает давление, и крылья, тянущиеся от запястий до бедер и между ног, расправляются и подхватывают меня. Я все еще падаю, но скорость снизилась до более приемлемых 80 км/ч, и я больше не лечу строго вниз. Теперь я похож на белку-летягу размером с человека, способную маневрировать и в какой-то степени контролировать свою скорость. Здание «Кларендон» находится на высоте восьмисот футов и примерно в четверти мили от меня. Я разворачиваюсь лицом к нему и наклоняюсь в сторону крыши. Спускаясь под углом 45 градусов, я набираю скорость. Сократив расстояние вдвое, я замечаю Гордона на крыше. Мужчина в капюшоне стоит на коленях, опустив голову в знак поражения. Гордон неподвижно стоит, глядя на небоскребы бостонского района Саут-Энд, также известного как центр города. Думаю, он ждет ее. Немезиду. Но контролирует ли он ее? Неважно, решаю я, мой курс определен. Я лечу ему навстречу, снижаясь, как ракета. Я слышал об одном парне из Англии, который приземлился в вингсьюте, не раскрыв парашют, но я почти уверен, что он закончил свой полет, врезавшись в полосу, полную коробок. Как бы мне ни хотелось врезаться в Гордона на скорости 80 км/ч и сломать ему позвоночник, от такого столкновения мы оба погибнем. Когда я нахожусь в 60 метрах от крыши здания, приходит время раскрыть второй парашют Дженн — тот, который раскрывается достаточно быстро для коротких прыжков или, в моем случае, раскрывается низко. Я сопротивляюсь потоку воздуха, вытягиваю руку и еще раз нажимаю кнопку на груди. 150 футов. Давление вокруг моего тела ослабевает, крылья складываются, и на долю секунды я оказываюсь в свободном падении. 100 футов. Но затем под напором сжатого воздуха парашют раскрывается. 50 футов. Я вздрагиваю, когда парашют замедляет мое снижение с 80 до 29 км/ч, что все равно довольно быстро. 10 футов. Гордон оборачивается, привлеченный громким треском раскрывающегося и наполняющегося воздухом парашюта. Но по его шокированному выражению лица видно, что он понятия не имел, откуда доносится этот звук и что его вызвало. Я не могу сдержать легкой улыбки, когда подтягиваю ноги и резко выбрасываю их вперед, словно поршни, ударяя растерянного генерала прямо в грудь и отбрасывая его в сторону. Когда Гордон с громким «уф!» падает на спину, я приземляюсь и в последний раз нажимаю на кнопку на груди, освобождая парашют и перезапуская систему. Ярко-красный с белым парашют подхватывает ветер и уносит прочь от здания. Пока он развевается на ветру, я вижу, как ярко-красный вертолет Вудстока пролетает над крышей здания. Коллинз выглядывает из окна с облегчением на лице и жестом показывает мне развернуться. Я оборачиваюсь и вижу, что Гордон стоит на ногах и смотрит на меня с широкой улыбкой. Взгляд у него хищный. Голодный. Я замечаю, что пистолета, который он держал в руке, больше нет, и вижу его метрах в шести позади него. Мой пистолет спрятан под липучками и молниями вингсьюта. Я ничего ему не говорю, но думаю, что Гордон успеет добраться до своего оружия раньше, чем я до своего. Но, похоже, оружие его не интересует. Судя по сжатым кулакам, он собирается меня избить. Когда я вспоминаю, каково это было — бить его в грудь, и то, как он выбил дверь, я думаю, что предпочел бы перестрелку. — Я впечатлен, — говорит он. Его голос звучит ниже, чем я помню, и грубее. — Но ты зря тратишь время. Ты не сможешь ее остановить. — Я в курсе, — говорю я. — Тогда зачем ты за ним пришла? — В его глазах вспыхивает понимание. — Ты хочешь увезти ее из города. — И я не особо хочу приносить в жертву невинных людей, чтобы умилостивить древнюю богиню мести. — Так вот какая она? — спрашивает он, и в его голосе нет ни капли сарказма. Я отвечаю честно, выжидая, пока появится Коллинз. Ей не составит труда добраться до пистолета. — Ее зовут Немезида. Греческая богиня мести. «А я-то думал, она инопланетянка», — говорит он. — Возможно, и это тоже, — признаюсь я. Это единственное объяснение, которое хоть как-то укладывается у меня в голове. — Но это не ее имя, — говорит он. Должно быть, на моем лице отразилось недоумение, потому что он смеется и указывает на мужчину в капюшоне, стоящего на коленях. «Ты ведь даже не знаешь, кто это, да?» — Помогите, — говорит мужчина в капюшоне, и его складки бледной дряблой кожи трясутся. — Он сумасшедший! Гордон бьет мужчину по голове, и тот падает на крышу. «Ты вляпался по уши, парень из Министерства внутренней безопасности, — говорит Гордон. — Она будет здесь с минуты на минуту. Если ты сейчас уйдешь, то, возможно, переживешь этот день». То, что он хочет, чтобы я ушла, и готов отпустить меня без боя, значит, что у меня есть шанс все исправить, может быть, даже остановить. — Я никуда не уйду. Если бы в жизни можно было что-то исправить, это был бы мой шанс. Я бы нашла что-то менее категоричное и вызывающее, потому что, как только я даю понять, что останусь с ним до конца, он меняет тактику. Он прыгает — прыгает — через пятнадцать футов, разделяющих нас, и бьет кулаками. Если бы я не отскочил в сторону, то был бы уже мертв. Вмятина на крыше тому подтверждение. Встав на ноги, я делаю единственное, что приходит мне в голову. Я бегу. Крыша покрыта большими кондиционерами, электрическими щитками, спутниковыми тарелками и тремя мобильными домами с дверями, которые, вероятно, ведут на лестничные пролеты или к лифтам. Я пробираюсь сквозь лабиринт, пытаясь уйти от Гордона, но он не отстает, улыбаясь во весь рот. И вот я снова на открытом пространстве, стою спиной к кондиционеру размером с грузовик. Гордон выходит из тени, замедляет шаг, а затем, не мешкая, бросается в атаку. Он опускает плечо и в мгновение ока преодолевает разделяющее нас расстояние. Я едва успеваю увернуться, и он наносит скользящий удар, от которого меня разворачивает и отбрасывает на крышу. Раздается звук, похожий на звук автомобильной аварии, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть, как Гордон выбирается из-под обломков кондиционера. «Этот парень теперь как танк», — думаю я, прежде чем вскочить на ноги и снова броситься бежать. Смех Гордона настигает меня раньше, чем он сам, но, сворачивая за лестничный пролет, я слышу и чувствую, как его шаги гремят по крыше. Выпрыгнув из зависшего в воздухе вертолета на крышу неподвижного грузовика службы доставки UPS и спустившись в охваченную паникой толпу, Эшли Коллинз с облегчением оказалась в пустом вестибюле здания Clarendon. Толстое стекло не пропускало крики, воздух был прохладным и... — ранг. Коллинз достала оружие и осмотрела вестибюль. Ничего. Она подошла к стойке регистрации и никого не увидела, но, обойдя ее, обнаружила источник запаха — мертвого швейцара с простреленной головой. «Работа Гордона», — подумала она и направилась к лифтам. Подъем на лифте стал самым долгим в ее жизни. Она торопилась, и, несмотря на то, что лифт поднимался гораздо быстрее, чем она могла бы взбежать по лестнице, стоять на месте было неправильно. К тому же поездка была напряженной, потому что свет начал мигать, и она боялась, что застрянет в лифте, пока гигантская тварь будет надвигаться на здание, чтобы сравнять его с землей. Но тут двери с лязгом открылись, и она вышла в коридор тридцать третьего этажа. В конце коридора, недалеко от выбитой двери, она увидела табличку с названием лестничной клетки. Она достала оружие и подошла к обеим дверям. За открытой дверью была красивая, но безликая квартира для человека, у которого явно водились деньги. Больше там ничего не было. Когда она повернулась к двери на лестничную клетку, та уже была открыта. Она замерла, сильно нахмурившись. Пистолет был приставлен к ее лицу. — Что ты здесь делаешь? — спросил мужчина с темной лестницы. Она узнала его по японскому акценту. — Довольно глупый вопрос, тебе не кажется? — сказала она. — Я здесь, чтобы остановить тебя. Может, опустишь пистолет и мы закончим драку, от которой ты сбежал? Эндо вышел на свет, заставив Коллинз отступить. Затем он сделал нечто неожиданное — опустил пистолет. Коллинз тут же выхватила свой. Несмотря на внезапную смену ролей, она нервничала. Происходило что-то странное. Она осторожно оглядела коридор в поисках признаков скрытой опасности. «Мы больше не враги», — сказал Эндо. — Как это? — спросила она. — Раньше ты бы нас убил. Он утвердительно кивает. — Но генерал больше не мой начальник. — Зумб? — спрашивает она. Он игнорирует вопрос, но говорит: «Сейчас наши цели совпадают. Я здесь, чтобы остановить генерала Гордона». Коллинз читала между строк. Эндо был здесь не для того, чтобы остановить Гордона, а для того, чтобы убить его. Она была уверена, что за этим стоит какой-то корпоративный план, в котором Эндо — всего лишь пешка, но не знала, какой именно. И ей было все равно. — С чего мне тебе верить? Эндо посмотрел на свой пистолет. «Если бы это было неправдой, я бы тебя убил... но теперь Генерал другой. Изменился. Я знаю, как ты сражаешься. Я видел твой дух. И твою силу». — Теперь ты пытаешься затащить меня в постель, — сказал Коллинз. — Вообще-то мне бы не помешала твоя помощь. Коллинз прищурилась. Его голос звучал искренне, и он опустил оружие. Но можно ли ему доверять? Она так не думала. Но тут он сказал: «И я уверен, что агенту Хадсон не помешала бы помощь — от нас обоих». Словно в подтверждение его слов, крыша затряслась от удара. Коллинз опустила оружие. — Ладно, но когда мы закончим, я заявлю на тебя за убийство. Эндо ничего не ответил, просто развернулся и поднялся по лестнице. Коллинз последовал за ним.   44 Уже второй раз за сегодня я лечу — по крайней мере, мне так кажется, — вот только этот второй полет длится всего секунду и заканчивается без парашюта. Я врезаюсь в твердую крышу и скольжу по ее неровной поверхности. Комбинезон с крыльями толстый и хорошо амортизирует удары, не давая коже содраться, как наждачной бумаге, но мое тело все еще не оправилось после вчерашнего. Я пытаюсь встать на ноги, а Гордон, который поймал и швырнул меня с такой же легкостью, как кошка, играющая с мышью, приближается ко мне. Я знаю, могло быть и хуже. Если бы он ударил меня, а не швырнул, я был бы мертв. Я уверен, что именно так он поступил с агентом ФБР, у которого была проломлена грудная клетка. Сейчас он сжал кулаки, так что я почти уверен, что и со мной будет то же самое. Я отползаю назад на четвереньках, но мне ни за что не убежать от этого человека. Все, что я могу сделать, когда он замахивается кулаком, — это зажмуриться от страха. Но его кулак так и не опускается. Вместо этого в его лицо врезается тяжелый удар. Его голова откидывается в сторону, но он не теряет равновесия, не спотыкается и даже не издает ни звука. Он замахивается на своего невидимого противника, но видит лишь несколько прядей рыжих волос, когда Коллинз уворачивается от удара. «Не дай ему ударить тебя!» — кричу я. — «Только не в этот раз, он...» Мои крики снова привлекают внимание Гордона, но его атаку в очередной раз прерывает нога в черной туфле, которая бьет его по лицу — не один, а целых три раза. На этот раз Гордон отшатывается, зажимая нос рукой. Я смотрю на нового нападающего и с ужасом обнаруживаю, что рядом со мной стоит Эндо и протягивает мне руку. Я не знаю, что и думать об этом повороте событий, но очевидно, что он пришел с Коллинзом, а значит, у нас перемирие. Эндо почему-то теперь работает против генерала. Я беру его за руку и поднимаюсь на ноги. Гордон усмехается. «Блудный сын вернулся, чтобы умереть». Он машет рукой Эндо, подбадривая его. «Давай, парень». Но Эндо это не волнует. «Ты же знаешь, что я так не работаю». За то время, за которое Эндо достает пистолет с глушителем и нажимает на спусковой крючок, выражение лица Гордона меняется с уверенного на растерянное, а затем на понимающее. Первая пуля попадает Гордону точно в грудь. Здоровяк отшатывается, глядя на дыру в рубашке. Эндо нажимает на спусковой крючок до тех пор, пока не заканчивается обойма. Гордон, который стоял неподвижно во время обстрела, все еще смотрит вниз с выражением шока на лице. Но не боль. Он улыбается, а затем смеется, выпрямляется и обеими руками хватает свою простреленную рубашку. Рывком он срывает ее, обнажая нечеловеческий черный торс, очень похожий на торс Немезиса. Все тринадцать пуль застряли в плотной плоти, и когда Гордон выпячивает грудь, многие из них просто отваливаются. Ее тело скорее зудело, чем болело, но военные самолеты, которые непрестанно обстреливали ее из пушек и ракет, начали раздражать Немезиду до такой степени, что она уже не могла их игнорировать. Но и дотянуться до них она не могла. Ее ярость достигла предела. В довершение ко всему она добралась до окраины города и обнаружила, что путь ей преграждает сплошная стена небоскребов, на фоне которых она казалась карликом. Она попыталась прорваться, но улицы были слишком узкими для ее размеров, а высокие здания — слишком прочными. В гневе она ударила по ближайшему зданию — пятисотфутовой колонне с тысячами окон, в которых не было стекол. Ее массивная рука с толстыми пальцами легко пробила сталь и бетон, и она наносила удары снова и снова. Затем раздался треск и грохот, и верхняя часть здания обрушилась, накренилась, как падающее дерево, и рухнула прямо на нее. Немезида наклонилась вперед, сдвинув защитный панцирь на спине, чтобы защититься от падающих обломков, но под тяжестью массивной конструкции ее ноги подогнулись, и она едва не упала. Посчитав это признаком слабости, реактивные снаряды усилили обстрел, отрывая от ее тела все больше плоти и усиливая непрекращающийся зуд. Она чувствовала, что цель уже близко. Маяк манил ее из-за высоких зданий, побуждая двигаться быстрее. Но она застряла. Чтобы пробраться через этот лес из металла и камня, потребуются часы. Если только... Ее разум подсказал идею, которую подхватили эмоции. Физические инстинкты восставали против этого, но чем ближе она подходила к маяку, тем сильнее становились ее чувства. Она повернулась спиной к морю, позволив приближающимся ракетам без вреда для себя взорваться о ее панцирь. Затем, вскрикнув от боли, она вонзила кончики пальцев, каждый толщиной с бостонский монумент Банкер-Хилл, в светящуюся оранжевую плоть под ребрами. — и выдернул их. Гордон бросается на Коллинз, которая стоит ближе всех к нему и достает свой пистолет 45-го калибра. Он выбивает оружие из ее руки и протягивает обе руки, явно намереваясь задушить ее. Она ныряет под его руки и откатывается в сторону, а Эндо подпрыгивает и бьет генерала ногой в спину, отбрасывая его головой к стене лестничного пролета. Я наношу удар вслед за Эндо, пиная Гордона в колено. Но это все равно что пинать ствол дерева. Мы втроем отшатываемся, когда Гордон резко оборачивается и замахивается. Он не ранен. Совсем нет. Он просто очень, очень зол. И, может быть, немного сумасшедший. «Праведность снизойдет с небес, — кричит он. — Она будет судить живых и очистит землю». Гордон делает шаг в нашу сторону, и мы все отступаем на шаг назад. — Ты понимаешь, о чем он говорит? — спрашиваю я, снова отступая на шаг. Эндо качает головой. «Понятия не имею, но сердце в его груди — от того существа, и оно явно поглощает его тело. Может, оно и в его разуме тоже». — Вы хотите сказать, что он что-то вспоминает? — в ужасе спрашивает Коллинз. Эндо пожимает плечами. Гордон делает выпад. Мы с Коллинзом уворачиваемся. Эндо быстр, как молния, но не настолько, чтобы увернуться от протянутой руки Гордона. Эндо отрывается от земли, когда Гордон поднимает его за руку. — И тебя признали... — Гордон смотрит на Эндо с отвратительной ухмылкой. — ...виновным. Он замахивается. Раздается выстрел, и его оглушительный звук разносится по всей крыше. Голова Гордона резко дергается от удара. Но он не падает. Коллинз стреляет снова, но результат тот же. Толстый слой плоти, защищающий торс Гордона, находится под его человеческой кожей, которую, я уверен, он рано или поздно сбросит, как Немезида. Но не весь он защищен. — Коллинз! — кричу я, протягивая к ней руку. Она понимает, что я хочу сделать, и бросает мне пистолет. Это нарушает несколько десятков правил техники безопасности, но мне удается выхватить оружие из воздуха, не выстрелив в себя, и направить его на Гордона, который как раз отбрасывает Эндо в сторону. Я слышу хруст и крик, когда плечо Эндо вылетает из сустава, но не обращаю на это внимания, как и на отдаленный рев Немезиса, взрывы и боль, пронзающую мое тело. Я нажимаю на спусковой крючок. Пуля 45-го калибра пролетает по воздуху быстрее, чем успевает среагировать Гордон, и попадает в единственное уязвимое место на его теле — в центр глаза. Пуля пробивает глазное яблоко, превращая его в месиво. Гордон резко оборачивается. Он спотыкается. Но не падает. Я стреляю снова. И снова. Каждый выстрел попадает ему в голову, отбрасывая его все дальше и дальше. Я бегу на него, не переставая стрелять, пока его ноги не упираются в невысокую защитную стену на краю здания. Выстрелив в последний раз, я подпрыгиваю, изображаю Эндо и бью Гордона ногой в грудь. От удара я теряю равновесие и падаю на бетонную крышу. Гордон теряет равновесие и откидывается назад. Он размахивает руками, пытаясь удержаться на крыше. Но он оглушен. Из его раненого глаза течет кровь. Тем не менее он ещё жив и, я подозреваю, благодаря своей силе вот-вот восстановит равновесие. Но я не собираюсь этого допускать. Я хватаю его за лодыжки и тяну на себя. Усилия не так уж много, но генерал, у которого центр тяжести смещен вверх, внезапно оказывается в позе «чайника». Он срывается с края и падает с высоты тридцати четырех этажей на тротуар. Я хватаюсь за выступ и вовремя оборачиваюсь, чтобы увидеть, как он врезается в крышу школьного автобуса. Я уже собираюсь встать и выдать остроту, которой позавидовал бы молодой Брюс Уиллис, но тут сквозь небоскребы Саут-Энда пробивается яркий свет, а затем раздается БУМ, от которого у меня перехватывает дыхание и я падаю на крышу «Кларендона».   45 Несмотря на боль, пронзающую все тело и отдающуюся в ушах, я приземляюсь на крышу, как тринадцатилетняя гимнастка, и вскакиваю на ноги как раз вовремя, чтобы увидеть, как сбываются мои худшие опасения. Центр города рушится. От центра города осталась лишь черная оболочка. Небоскребы рушатся и падают один за другим, словно Бог опускает палец и вдавливает их в землю. Думаю, это не Бог, а Немезида. Здания рушатся, наполняя воздух низким гулом и клубами пыли, которые окутывают небольшие постройки Бикон-Хилл. Сквозь дымку пробивается солнечный свет, освещая силуэт Немезиса. Чудовище с грохотом несется по расчищенному пути через город, по обеим сторонам которого возвышаются уцелевшие небоскребы. Меня оборачивает громкий звон. Сверху падают мерцающие осколки стекла. Я поднимаю голову и вижу, что с башни Джона Хэнкока, одного из самых высоких зданий Бостона, осыпается стеклянный фасад. Осколки падают на улицу на углу здания «Кларендон», образуя туманное движущееся зеркало, в котором я вижу Немезиду, которая становится все больше и больше. Снизу доносятся крики. Люди в панике, которые не знали, куда бежать, теперь точно знают, куда им нужно — подальше от Немезиды. Но в панике они топчут друг друга, увеличивая число жертв. Я хочу крикнуть им, чтобы они остановились, но они не услышат меня из-за собственных криков, из-за тридцати четырех этажей, разделяющих нас, и из-за ВВС, которые восприняли разрушение Саут-Энда как разрешение обрушить ад на Землю. С неба градом сыплются ракеты, которые с силой врезаются в Немезиду, сбивая монстра с ног и отрывая куски его темной плоти. — Джон, смотри! — кричит Коллинз, подходя ко мне и указывая на Немезиду. Сначала я не понимаю, о чем она говорит. Немезиду трудно не заметить. Но потом я вижу. Оранжевые мембраны... стали черными. Что бы в них ни было, оно исчезло при уничтожении центра города. Я с уважением отношусь к истребителям F-18 ВВС США и хватаюсь за стену здания, приговаривая: «Ну же... Ну же...» Немезида падает вперед, приземляясь на передние конечности. Но она не сильно пострадала, просто удары пришлись на ее бронированную спину. Теперь, передвигаясь на четвереньках, она движется быстрее, протаптывая себе путь через Бикон-Хилл в район Бэк-Бэй в Бостоне, где из небоскребов есть только здание Джона Хэнкока и несколько башен вокруг него. Но чудовище, похоже, нас не замечает. На самом деле оно просто бесцельно бродит вокруг. Думаю, это Гордон. Гордон вел ее к нам. Без него она в замешательстве, не знает, куда идти, и в результате стирает город с лица земли. Это не Портленд, где она просто хотела добраться из одного конца города в другой. Без Гордона Немезида сравняет с землей весь Бостон в поисках чего? Какого-то парня? Я оглядываюсь на мужчину в нижнем белье. На нем все еще капюшон, но он связан и сопротивляется. Неужели все дело в нем? Если так, то нам нужно вытащить его отсюда, но я не уверен, что Немезида полетит за нами, если Гордон не втянет ее в это. Но, может быть, если она увидит этого человека... Конечно, если она увидит этого человека, то, скорее всего, просто собьет вертолет. Но все равно это нужно сделать. — Позови сюда Вудстока, — говорю я Коллинзу. Она достает рацию из-за пояса и начинает говорить. Я направляюсь к толстяку и уже собираюсь позвать на помощь Эндо, но вспоминаю, что у него вывихнута рука. Впрочем, это не имеет значения. Он ушел. Этот человек — убийца, и его нужно посадить, но сейчас он далеко не на первом месте в моем списке проблем. Я оборачиваюсь к Коллинзу. — Нож! Она достает из-за пояса складной нож и бросает его мне. Я ловлю его, вытаскиваю лезвие и быстро разрезаю пластиковые путы. Мужчина съеживается и вскрикивает, когда я его освобождаю. «Вы в безопасности, — говорю я ему. — Я из Министерства внутренней безопасности». — Слава богу, — говорит он дрожащим голосом. — Вытащите меня отсюда к чертовой матери! — С радостью, — говорю я и стягиваю капюшон. Мужчина несколько раз моргает, привыкая к яркому дневному свету. Затем он видит тлеющие руины Бостона и трехсотфутовую уродину по имени Немезида, которая медленно приближается к нам. Он издает пронзительный крик, такой громкий, что я почти уверен: монстр его услышит. Я с силой бью мужчину по лицу, тычу в него пальцем и сверлю его взглядом. Он зажимает рот рукой. Приходит Коллинз, и мы вместе помогаем мужчине подняться. В этот момент рядом со зданием раздается тяжелый рокот вертолета. Вудсток ведет вертолет над крышей, находит свободное место и приземляется. Боковая дверь открывается. Коллинз запрыгивает в вертолет первым и оборачивается, чтобы помочь незнакомцу, но тот оглушен, напуган и выглядит обессиленным после пережитого. Нам придется помогать ему вдвоем, а у меня как раз зазвонил телефон. Обычно я не обращаю внимания на звонки, но что-то мне подсказывает, что этот звонок может быть срочным. Я разрываю липучки и молнии на костюме, достаю телефон и кричу сквозь шум лопастей вертолета: «Алло!» — Хадсон? — кричит в ответ Уотсон. — Я тебя почти не слышу! — Просто скажи, что у тебя есть! — кричу я. — Кондоминиум, — кричит он. — Одна из квартир принадлежала человеку, который снимает апартаменты в здании Кларендон. Пентхаус. Его зовут Александр Тилли! Тилли? И тут до меня доходит. Александр Тилли был отцом Майго Тилли, убитой девушки. Девушка, чья ДНК была использована для выращивания органов. Девушка, ставшая Немезидой. Я поворачиваюсь к толстяку. — Александр Тилли? Он смотрит на меня. — Помоги мне встать! — Вы Александр Тилли? — Да, — кричит он, — вот почему тебе лучше бы… Я хватаю мужчину за плечо и оттаскиваю от вертолета. — Что ты делаешь? — кричит Коллинз. «Тебе бы не понравилось, если бы я тебе рассказал, — отвечаю я. — Тебе придется мне довериться». Когда она не двигается и ничего не отвечает, я добавляю: «Иногда партнерам приходится так поступать». Она на мгновение поджимает губы, а затем кивает. Я закрываю дверь и открываю дверь Вудстока. «Подними ее. Держись рядом. Будь наготове». — Зачем? — спрашивает он. — Что угодно, — говорю я ему. Затем захлопываю дверь и отхожу в сторону. Вертолет взлетает и улетает прочь от здания, оставляя меня наедине с очень растерянным и очень злым человеком. «Что, черт возьми, ты творишь?» — кричит он. У меня все еще есть пистолет Коллинза, и я направляю его на него. В нем не осталось ни одного патрона, но он об этом не знает. Я показываю на край крыши, где стоит Немезида, до которой еще полмили и которая все еще на четвереньках. Мужчина выглядит так, будто собирается возразить, но у него был тяжелый день, и он без возражений уступает. По мере того как мы приближаемся к краю крыши, к Немезису, его ноги начинают дрожать. Мне хочется пожалеть этого человека, но, прежде чем передумать, я спрашиваю: «Это ты сделал?» — Ч… что? — спрашивает он. — Ты убил свою жену? — спрашиваю я. — И свою дочь. Ноги подкашиваются, и он падает на колени. — Просто пристрелите меня. Не совсем слова невиновного человека. — Почему? — спрашиваю я. — Потому что она была изменщицей, — говорит он, начиная злиться. — А этот дурачок вернулся домой раньше времени! Ты этого ответа ждала? «У меня была девушка, которая мне изменяла, — говорю я. — И я почти уверен, что тоже ее любил. Она отдала «Хаммер» парню по имени Свен, можете себе представить. Но я никого не убивал. Мне это даже в голову не приходило. Я сохранил этот крутой костюм, но она так и не попросила его вернуть». Тилли смотрит на меня так, будто я сошла с ума. — Посмотрите на город, мистер Тилли. Он так и делает. «Все это из-за тебя. Тысячи людей, погибших за последние несколько дней, — из-за тебя. И хотя я верю в законы этой страны и в систему, которая сажает таких, как ты, за решетку, — я указываю на Немезиду. — она не верит. Вот простой факт». — Что ты собираешься делать? — спрашивает он, и в его голосе слышится страх. — Я собираюсь пригласить ее к себе, — говорю я и кричу изо всех сил: — Немезида! Ничего. Чудовище по-прежнему движется в нашу сторону, но никак не реагирует на то, что я зову его по имени. Ракета попадает ей в бок, сдирая кусок кожи и обнажая белое пятно под ним. Это кость? Она встает на дыбы и рычит. Я едва не падаю на колени рядом с Тилли, но все же остаюсь на ногах и снова выкрикиваю ее имя. — Немезида! По-прежнему никакой реакции. Я смотрю, как самолет, выпустивший ракету, разворачивается и улетает, очевидно, израсходовав весь боезапас. И тут я замечаю, что в небе никого нет, кроме нескольких дерзких новостных вертолетов, зависших в миле от нас. Я сам по себе. Одним гигантским шагом она почти добирается до здания, но не обращает на него внимания. Я изо всех сил стараюсь не убежать от страха, потому что теперь стою на одном уровне с Немезисом. Но мой страх сменяется недоумением, когда часть плеча монстра отваливается, обнажая белую плоть. Не кость. Белая плоть блестит, почти отражает свет, и я щурюсь, пока не отвожу взгляд. — Немезида! — кричу я, но меня снова игнорируют. Потом я вспоминаю слова Гордона: «Это не ее имя». Тогда как же ее зовут? Я смотрю на Тилли и ахаю. Я мотаю головой, отвергая эту мысль, но это единственное, что хоть как-то укладывается в голове. Когда монстр разворачивается, чтобы растоптать другую часть города, я набираю полные легкие воздуха и кричу: «Майго!» Сначала двигаются глаза. Затем голова. И вот я уже стою лицом к лицу с монстром, способным разрушить целый город, который почему-то считает себя тринадцатилетней девочкой, убитой мужчиной, который сейчас дрожит от страха у меня за спиной. Думаю, добром это не кончится.   46 Несмотря на то, что я стою на крыше тридцатитрехэтажного здания, Немезида, или, точнее, Майго, смотрит на меня сверху вниз. Она не такая уж высокая, может, метра три, но все равно огромная и устрашающая. Ее темное лицо покрыто свежими ранами, сквозь которые проглядывает что-то белое. По бокам ее панциря, который тянется от затылка до начала хвоста, торчат высокие шипы. Ее челюсти приоткрыты, обнажая гигантские, но острые как иглы зубы — предвестник грядущих событий. Я слышу, как тяжело она дышит, и ее грудь вздымается и опускается, словно падающие здания вокруг города. Думаю, она устала. Или у нее стресс. А может, и то, и другое, возражает другая часть моего мозга. Я ничего не могу сказать об этом существе наверняка. Она хмурит лоб, глядя на меня сверху вниз, и щурится, как девочка-подросток, которую вы расстроили. Она меня знает. Я это чувствую. Гневный рык, который вырывается из ее груди и сотрясает здание, подтверждает это. Но она меня не убила. Может, дело в том, что я назвал ее настоящим именем. Или она сейчас меня осуждает. Не знаю, что именно мешает ей размазать меня по стенке, но я этому рад. — Майго, — говорю я уже мягче. Она вздрагивает при звуке этого имени, а затем издает презрительное фырканье, от которого меня чуть не сбивает с ног. Когда я прихожу в себя, то вижу, что она смотрит на меня пристальным и гневным взглядом. Она изгибается, и я вижу, как рвется ее плоть. Я понимаю, что она снова линяет. Но во что она превращается? Я решаю, что это неважно, и продолжаю. Я отхожу в сторону. Взгляд Майго следует за мной на полшага, затем резко оборачивается, и он замечает мужчину, съежившегося за моей спиной. На этот раз ее реакция говорит сама за себя. Она отшатывается, втягивая воздух так, будто вот-вот задохнется. Я делаю шаг назад. Она не обращает на меня внимания, поэтому я беру еще пять. А потом десять. Ее лоб прорезают такие глубокие морщины, что кожа над глазами трескается. Когда она скалится, обнажая зубы, происходит то же самое. Затем она издает сдавленный рык, целясь прямо в Тилли. Если он и кричит, я этого не слышу, но по тому, как дрожит его тело, понимаю, что он рыдает. Может, он извиняется, а может, молит о пощаде, которой, я знаю, он не дождется от этого существа. Возможно, она и есть Майго Тилли, но нет никаких сомнений, что в ней столько же от Немезиды. К моему удивлению, Майго делает шаг назад, но я не думаю, что она собирается уходить. Она наклоняется вперед, выгибает спину, и я слышу, как что-то хрустит. Звук такой же, как при хрусте в плече Эндо, только гораздо громче. Затем она выпрямляется и откидывается назад. Массивные пластины ее толстой черной шкуры отваливаются, обнажая гладкую белую кожу. Она быстро сбрасывает старую кожу, царапая тело массивными когтями, словно гигантский гнилой банан, пока не избавится от всего черного. Я отступаю на шаг, щурясь на теперь уже сияющее белое чудовище, которое по-прежнему ужасно, но во многих отношениях прекрасно. Закрыв глаза рукой, я перестаю пятиться и просто любуюсь этим зрелищем. Раздается еще один громкий хлопок, и панцирь на спине монстра сдвигается. Затем он раскалывается. Я застываю на месте, наблюдая за трансформацией Майго. Панцирь отделяется от спины и раскрывается, каждая его сторона поднимается, высокие шипы устремляются ввысь. А затем из каждой стороны панциря появляются крылья. Я успеваю лишь мельком увидеть их блестящую поверхность. Как только на них падает солнечный свет, мне приходится отвернуться. Я смотрю вниз, на крышу. Вокруг меня танцуют маленькие радуги. Крылья не просто отражают свет, они преломляют его. Радуги кружатся вокруг меня, но постепенно отдаляются, сходясь в одной точке — в Александре Тилли. Я смотрю на мужчину. Он стоит на ногах лицом к гигантскому монстру. Бежать некуда, и он это знает. Когда радуги исчезают, я поднимаю голову и вижу крылья. Но это не крылья. Не совсем. Очевидно, что они не предназначены для полета. Они слишком хрупкие, чтобы поднять массивное тело Майго над землей, и это не японский фильм ужасов, где наличие крыльев означает, что ты можешь парить в воздухе, издавая пронзительный свист. Некоторые детали проясняются, и я вижу сотни тысяч, а может, и миллионы ромбовидных перьев. Но на самом деле это не перья. Они выглядят плотными, как чешуя, но это не так. Одно можно сказать наверняка: перья — за неимением лучшего слова — колышутся, каждое из них отражает немного солнечного света. — Майго! — кричит Тилли. Я вижу, как солнечные блики скользят по крыльям. — Майго! — снова кричит он. — Пожалуйста… Великан слегка пошевелился, но от этого едва заметного движения солнце отразилось от каждого его пера, словно от шестисотфутового зеркала, и направилось прямо на Александра Тилли, человека, который всего две недели назад убил его жену и дочь. Тилли вспыхивает и через мгновение исчезает в облаке белой пыли. Здание сотрясается. Крыша загорается. Я добегаю до противоположной стороны и смотрю вниз. Луч света пронзил здание насквозь и проделал дыру в земле. Он попадает в какой-то газопровод, потому что улица вздрагивает и взрывается. Подземное извержение распространяется по всей улице, взрывая люки по всему городу и поднимая в небо огненные шары. От рева я вздрагиваю и поднимаю голову к небу. К месту происшествия направляется новая эскадрилья истребителей, во главе с F-22. Ракеты взрываются, попадая в массивное плечо Майго, и плоть и кровь — настоящая кровь — разлетаются во все стороны. Я понимаю, что в таком виде ей может быть больно, хотя какая-то часть меня больше не хочет, чтобы она страдала. Ее породила трагедия. Кажется неправильным убивать ее снова. Мои моральные терзания прерывает рев Майго, который корчится от боли. Луч сфокусированного света пронзает здание «Кларендон», как лазерный луч, аккуратно разрезая его под углом. Здание сдвигается. Я бегу к краю. Добравшись до края крыши, я вижу, как луч света смещается вправо, пронзая основания нескольких зданий, которые ниже «Кларендона», а затем и башню Джона Хэнкока. Здание кренится, резко останавливается, а затем заваливается набок и падает, как дерево высотой 240 метров. Я обречен, думаю я, но я должен хотя бы попытаться выжить. Я прыгаю с крыши «Кларендона» в тот момент, когда она складывается и рушится. В начале падения я вижу слева вспышку красного, но не могу посмотреть, что это. Я поднимаю руку и хлопаю себя по груди. От удара воздуха костюм-крыло расправляется, и я снова лечу, хотя на этот раз я бы предпочел реактивный ранец. Я не могу поднять голову, но вижу, как рушится основание башни Джона Хэнкока, а остальная часть башни падает прямо на меня. Я пролетаю мимо передней части башни на высоте всего 150 футов от земли, двигаясь со скоростью 50 миль в час. Внезапно мимо меня падает стол. Потом стул. Передо мной мелькают стопки бумаг, и я врезаюсь в них. Позади меня раздается оглушительный рев, но я не могу понять, кто это — Майго или нижняя часть падающей башни, ударившаяся о землю. Затем я выхожу из тени башни на солнечный свет. Но я все еще падаю с высоты. Я ищу место, где можно мягко приземлиться. Если я отклонюсь назад, то смогу снизить скорость падения до 64 км/ч, может быть, чуть меньше, и тогда я смогу выжить, если не врежусь в стену здания. Или в машину. Или в что-нибудь еще. Впереди я вижу только очень прочную на вид церковь с остроконечной крышей, ряд припаркованных машин, бегущих людей и несколько небольших деревьев, которые, как мне кажется, могут причинить больше вреда, чем асфальт. Затем снова появляется красное пятно, и на этот раз я смотрю. Это Вудсток! Красный вертолет снижается вместе со мной, подстраиваясь под мой угол и скорость. Боковая дверь открывается, и Коллинз машет мне рукой. Я наклоняюсь в их сторону, но, как только подлетаю ближе, чувствую, как воздушный поток от ротора прижимает меня к земле. Я смотрю вперед. У меня есть несколько секунд до того, как я рухну на землю, словно очень мягкий метеорит. Я расправляю крылья и на мгновение отклоняюсь назад, оказываясь прямо рядом с вращающимися лопастями. Если сейчас подует ветер и заденет вертолет или меня, меня разнесет в клочья. Но прежде чем это произойдет, я наклоняюсь вперед, оказываясь чуть ниже уровня лопастей. Резко наклоняюсь влево. Пролетаю под лопастями и тут же падаю, но я готов к этому и вытягиваю руки. Когда я врезаюсь в правый порог вертолета, я цепляюсь за него, как гигантский ленивец. Чувствуя, что ноги соскальзывают, я перекидываю руку через порог и дважды нажимаю на кнопку на груди. Давление ослабевает, и крылья складываются. Когда мы выравниваемся, Коллинз протягивает руку и помогает мне забраться в вертолет. Оказавшись внутри, я падаю в ее объятия, обессиленная и задыхающаяся. Она крепко прижимает меня к себе, словно говоря: «Я тебя не отпущу», и я чувствую себя в безопасности, но пока не уверена, что мы в безопасности. Я надеваю гарнитуру. — Поднимайте нас. Я хочу посмотреть. Мы поднимаемся на высоту в пятьсот футов, что намного выше любого здания в Бостоне, и я вижу Майго. Ее новое белое тело не такое громоздкое, как в предыдущей форме, но и не такое защищенное. Первое, что я замечаю, — несколько пятен красной крови. Во-вторых, эта новая форма гораздо более подвижная. Пока с неба падают ракеты, она несется по руинам города, как гигантская кошка. Ее хлещущий хвост сносит все еще стоящие здания, пока она прокладывает себе путь к Саут-Энду и океану за ним. Я слышу, как она рычит от боли, когда ракета попадает в одно из крыльев, прижатых к спине. От удара взлетает облако сверкающей белой пыли, которая опускается обратно на землю. Затем она оказывается среди руин Саут-Энда, частично укрытая зданиями, которые еще стоят по обе стороны. Ракеты летят за ней, поражая ее саму и окружающие здания. Не думаю, что кого-то еще волнует сопутствующий ущерб. Когда она с громким всплеском врывается в воду, я мысленно подбадриваю ее. Я знаю, что не должна. Она убила много людей. Но где-то внутри нее — невинная девушка, которая слилась с древней богиней или пришельцем и получила шанс отомстить или восстановить справедливость, как получится. Если Тилли мертва, мы можем больше никогда ее не увидеть. Майго несется по океану, подпрыгивая и продвигаясь вперед, не обращая внимания на преследующие ее самолеты. Затем, сделав последний прыжок, она наклоняет голову и ныряет в воды Бостонской бухты. Ее светящееся белое тело на мелководье кажется бирюзовым, затем становится темно-синим, а потом, почти в миле от берега, она погружается в темные глубины океана и исчезает. Я смотрю на тлеющие руины города. Бостон был разрушен. Но насытилась ли та часть монстра, которая является Немезидой? Я вспоминаю тот момент, когда Майго впервые увидела Александра Тилли. Ее переполняли гнев и ярость, но в то же время ужас. Она помнила, что с ней сделали. Она не могла не помнить. Именно это привело ее к тому, что произошло. Ее путь на юг, все эти погибшие, ее взросление и преображение — все это привело к тому единственному моменту, когда она расправила свои прекрасные крылья и приговорила отца к смерти... от солнечного света. В тот момент, когда солнечные лучи коснулись ее крыльев и упали на мужчину, причинившего ей столько боли, она была воплощением чистоты, которой миру так не хватает. Я смотрю на Коллинз и вижу в ее горящих глазах что-то от Мэйго. Несмотря на боль от ран и напряжение, я едва сдерживаю улыбку. — Ты ведь не инопланетянка, правда? Эпилог I Я лежу за деревом, спрятавшись за большими папоротниками и в камуфляже, который полностью сливается с окружающей средой — такие носят снайперы, чтобы не выделяться. Я стараюсь вести себя как можно тише, но это непросто, когда 1) лежишь на одном и том же месте уже три часа, 2) рядом с тобой лежит красивая женщина и 3) очень, очень хочется в туалет. — Я больше не могу, — шепчу я. Коллинз делает мне знак, чтобы я замолчала, но потом спрашивает: «А как же буква “P” в аббревиатуре FC-P?» — Проблема в букве «П», — говорю я. — Мне нужно в туалет. «Знаешь, если ты придешь сюда, от тебя будет разить потом, и последние два дня пропадут зря». Мы с Коллинзом отправляемся на нашу первую официальную миссию в рамках программы FC-P после того, как Майго сравнял с землей Бостон. Мы разбили лагерь в глухом лесу в Орегоне, днем прочесываем лес, а ночью спим в одной палатке. Я ухмыляюсь и говорю: «Не совсем впустую». Она видит мою ухмылку сквозь свисающие щупальца маскировочного костюма и толкает меня локтем в бок. Как оказалось, мы не торопились. На неделю. Пока наши тела исцелялись. С тех пор мы приводим себя в порядок. Оказывается, когда видишь, как десятки людей раздавлены, съедены, сожжены и разорваны на части, это оставляет след в душе. К счастью, мы нашли друг друга в нужное время и, в отличие от Малдера и Скалли, не стали тянуть с отношениями. При других обстоятельствах мы, возможно, дали бы событиям развиваться дольше, может быть, несколько месяцев, но нам действительно нужно было отвлечься. Трудно что-то делать или куда-то идти, не вспоминая о том, что произошло. В «Вороньем гнезде» и в домах по соседству появились новые окна. Но вид уже не такой красивый, потому что мы видим, какие разрушения остались на окраине Беверли-Харбор. Вся страна и весь остальной мир объединились, чтобы поддержать пострадавшие города. Но прошел всего месяц, а тела все еще находят. Бостон полностью закрыт, но со временем его восстановят. Президент пообещал это сделать, и народ его поддерживает, несмотря на то, что во многом разрушения произошли по его вине — этот факт был вырезан из моих репортажей заместителем директора Стивенсом. Мне очень хочется рассказать о промахах президента и моих коллег, но я понимаю, что нужно сохранять статус-кво и не провоцировать новые конфликты. Нации нужно сначала восстановиться. Хотя основной удар пришелся на штаты Мэн, Нью-Гэмпшир и Массачусетс, у всех погибших были друзья и родственники по всей стране, если не по всему миру. Большая часть пригородов Бостона уцелела, и во многих местных школах учатся беженцы из центра города, привыкшие к роскошной жизни в высотных зданиях. Но никто из них не жалуется. У большинства из них есть знакомые или родственники, которых убил Майго. Если они живы, то считают, что им повезло. Я знаю, что я так считаю. Сильнее всего я переживаю, когда думаю о погибших, обо всех 13 532 (и их число продолжает расти) из них. В конце я даже болела за Майго. Не за то, чтобы она убивала, а за то, чтобы она сбежала. Конечно, в ней может быть что-то от той маленькой девочки, но она не Майго. Я стала называть ее так, а не Немезидой, потому что надеюсь, что эта личность станет доминирующей, прежде чем Майго снова проявит себя. И я верю, что она это сделает. Такое большое дело не может оставаться в тайне вечно. То есть если она жива. Тела нет, но миллионы ее мерцающих чешуек прибило к берегам Массачусетса, от Рокпорта до Кейп-Кода. Люди собирают их и продают на eBay. Я видел люстру, сделанную из них, она красиво переливалась, и, как я слышал, у китайцев растет спрос на «перьевую пыль», которая, как считается, делает мужчин более «мужественными», а женщин — более склонными к рождению мальчиков. Я думаю, что скорее всего из-за этого у них отрастут когти и они начнут мстить направо и налево, но кто я такая, чтобы вставать между мужчиной и его «чудовищным» стояком? Несмотря на то, что всеобщее внимание было приковано к Майго, многие работали за кулисами, пытаясь найти тело генерала Лэнса Гордона, но безуспешно. Я надеюсь, что Эндо или кто-то другой из сотрудников «Зумба» спрятал тело, чтобы скрыть свою причастность, и им это неплохо удалось, но я опасаюсь, что он встал и ушел. Что касается Эндо, я точно знаю, где он. На нескольких публичных выступлениях Пола Стэнтона Эндо можно увидеть на заднем плане — он следит за тем, чтобы не возникло опасности. Несмотря на его попытки остановить Гордона и тот факт, что он, возможно, спас мне жизнь, я бы с удовольствием арестовал этого человека и посадил за решетку. Но против него, Гордона или Зумба нет никаких улик, которые не исчезли бы, в том числе ничего существенного с поддельного сайта Nike в штате Мэн, который полностью сгорел, когда Гордон разрушил здание. Из-за отсутствия улик мы не можем произвести аресты, но завели дела на всех, кого подозреваем в причастности. Мы пристально следим за ними при содействии других ведомств...А это как раз то, что лучше всего умеет делать Министерство внутренней безопасности. Если Эндо что-то замышляет, мы рано или поздно это выясним. Было много предположений о том, что это за чудовище, чего она хотела и куда направится дальше, но никто, в том числе и я, не имеет ни малейшего представления. Поначалу большинство людей не верили, что маленькая девочка может быть частью чего-то настолько масштабного и ужасного, но после того, как появились фотографии и видео с Немезидой или с тем, что осталось от Бостона, даже самые скептически настроенные были готовы поверить во что угодно. К счастью, телезрители сочли идею о том, что маленькая девочка связана с чудовищем, разрушающим города, пугающей, и перестали смотреть. В ответ новостные каналы сосредоточились на теме Немезиды — о том, что богоподобный монстр разрушил несколько городов и убил тысячи людей, чтобы отомстить за одно-единственное убийство. Именно это людям и нужно было услышать. Где-то в мире, в глубинах океана, скрывается существо, способное стереть с лица земли целый город. Но она не просто бездумное существо или голодный хищник, она — судья, присяжные и палач для всего человечества, и если она признает вас виновным, то образы Бостона вам не забыть. Несколько войн внезапно прекратились. Уровень преступности снизился. Во всем мире. Опять же, я могу ошибаться, и мои земляки из Новой Англии могут линчевать меня за эти слова (поэтому я держу их при себе), но в долгосрочной перспективе, я думаю, Майго оказал бы миру услугу. Гнев Бога, в которого верят далеко не все, не способен заставить людей жить в мире, особенно когда несколько разных религий насылают гнев друг на друга, а Иисус, по сути, навлекает гнев на самого себя. С глобальной точки зрения, разрушение Бостона спасет жизни и деньги. Я не удивлюсь, если через несколько месяцев число спасенных превысит число погибших, а через несколько лет — значительно их обгонит... если мы сможем сохранить человеческую расу. Если мы не сможем, она вернется быстрее Арнольда Шварценеггера. А FC-P будет ждать ее с большим бюджетом, прямым доступом к военным ресурсам и четырьмя лучшими специалистами, с которыми я когда-либо работал. Вудсток с энтузиазмом заявил о своей преданности команде, когда я спросил, не хочет ли он остаться с нами на постоянной основе. Он даже согласился назвать вертолет «Бетти» в честь моего пикапа, который, как оказалось, принял на себя пулю за меня, чего, я уверен, никогда бы не сделала моя подружка Бетти. С другой стороны, моя девушка Эшли Коллинз — она бы и пулю за меня пустила в ход. И я бы сделал то же самое для нее. Ее решение остаться в команде на долгий срок было более взвешенным, чем решение Вудстока, в основном из-за наших отношений, но в конце концов она не могла отрицать, что мы с ней — отличная команда. Уотсон оставалась с Купером во время операции и в течение нескольких дней после нее. Это проявление любви и товарищества очень обрадовало меня и Купера. Между ними не было ничего романтического, но это показало, что наши последние пять лет, проведенные в погоне за призраками, не были пустой тратой времени. Мы все были одиноки по-своему, но теперь все изменилось — у нас есть друг друг. После трехнедельного перерыва мы встретились в обновленном «Вороньем гнезде» и вернулись к работе, которая привела нас с Коллинзом в этот пышный, ярко-зеленый секвойный лес. — Ладно, — говорит она, — я почти уверена, что это провал. — Привыкай, — говорю я. — Не каждая миссия заканчивается массовыми разрушениями, вертолетной акробатикой и новыми подружками. Я встаю и замираю. — Что? — спрашивает она. — Ты же не собираешься прямо здесь? — Ш-ш-ш, — тихо говорю я. — Понюхай. Я медленно приседаю, ложусь на землю и беру пневматическую винтовку, лежащую рядом. Коллинз отмахивается от маскировочного костюма, закрывающего лицо, и смотрит на меня с выражением «не связывайся со мной». Я смотрю на нее широко раскрытыми глазами, мол, «я серьезно!» и отворачиваюсь. Громкий треск заставляет нас напрячься. Когда оно выходит из-за секвойи, не дальше чем в десяти метрах от меня, я едва сдерживаю возглас. У него густая, как у хаски, шерсть, светло- и темно-коричневая, благодаря чему оно сливается с лесом не хуже наших маскировочных костюмов. Его рост не меньше трех метров, а руки толщиной с мои ноги. Не стоит его злить. Но когда из-за него медленно выходит олень, лениво жующий папоротник, а затем обходит нашу цель стороной, я понимаю, что этот великан на самом деле добрый. Глядя на него, я почти забываю, зачем здесь нахожусь. Нас вызвали в этот район из-за участившихся случаев появления существ, но сообщений о нападениях или даже о близком контакте не поступало, так что мы здесь не для того, чтобы ввязываться в драку. Это скорее миссия по сбору разведданных, хотя, честно говоря, я думал, что мы просто проведем время с новой подружкой. Пока Коллинз снимает существо на видео, я прицеливаюсь из пневматической винтовки. Когда оно присаживается, чтобы сорвать чернику, становится ясно, что это самец. А еще он дает мне хорошую, широкую мишень. Я нажимаю на спусковой крючок, и дротик с легким свистом вонзается в правую ягодицу здоровяка. Он вздрагивает от укола и встает на ноги. Медленно оглядывается по сторонам, а затем уходит и скрывается в лесу. Когда он исчезает из виду, я встаю и показываю кулак. «Кулачный привет террористу за то, что выстрелил снежному человеку в задницу». Коллинз широко улыбается, ударяет меня кулаком в кулак и говорит: «Это было потрясающе». Она смотрит на камеру, на которой теперь запечатлен неопровержимый факт существования снежного человека. — Пусть это останется между нами, — говорю я. — Если бы люди узнали, что он действительно здесь, его бы прикончили за неделю. — Ты не думаешь, что он опасен? — спрашивает она. — Пока нет, — говорю я. — Но именно поэтому у него в заднице маячок. Мы можем следить за ним, не подвергая опасности. На мой взгляд, наша задача — защищать всех американцев, в том числе наших очень дальних, очень волосатых родственников, которые, вероятно, жили на этом континенте задолго до того, как мы переселились сюда из матушки-России. — А Майго тоже входит в их число? — спрашивает она. Она единственная, кто знает о моих противоречивых чувствах к этому существу. Я не хотела рассказывать ей или кому-либо еще, но это не давало мне покоя, а она была одной из немногих, кто знал правду о семье Тилли. Поэтому я рассказала ей все, и хотя она не разделяла моих противоречивых чувств, она их понимала. Поразмыслив, я говорю: «Нет, я даже не уверен, что она с этой планеты, и какая бы ее часть ни была той маленькой девочкой... она отомстила. Если Майго вернется и начнет угрожать людям в любой точке мира, я не буду церемониться». Эпилог II Работая агентом ФБР в отделении в Анкоридже, штат Аляска, вы могли получить одно из двух заданий: либо простое дело, либо безнадежное. Дела часто были простыми, потому что для того, чтобы подпадать под юрисдикцию ФБР, преступление должно было затрагивать несколько штатов США, что было проблемой для Аляски. Большинство преступлений совершались на местном уровне, а те, что выходили за пределы штата (в основном в Канаду — в Россию бежало не так много людей), попадали в ведение ЦРУ, у которого, казалось, всегда было много работы. Время от времени возникали дела, связанные с преступниками, которые сбегали из континентальной части США в дикие края Аляски, но обыск бескрайних, суровых, по большей части холодных и часто темных просторов относился ко второй, самой неприятной категории. Когда нога специального агента Кевина Джонса провалилась в лужу мокрого песка глубиной по щиколотку и он вынырнул из нее без ботинка, стало ясно, что в этом месяце он вляпался в третье дерьмовое дело. Конечно, оно и не обещало быть долгим, так что уже кое-что. Место выглядело как старые раскопки или заброшенная шахта. Хотя нет, не такие уж старые, может, год или два назад. Лес еще не восстановился, тут и там пробивались ростки сосен. — Черт возьми, — выругался он, вытаскивая ботинок из грязи и отряхивая его. «Я же говорил, надо было надеть ботинки», — сказал Даррин Донован. Это был коренастый пилот вертолета, которого в подразделении прозвали «Двойной Д» из-за его имени, хотя и из-за комплекции тоже. По правде говоря, все завидовали этому человеку, потому что он участвовал в самых горячих операциях. Самый быстрый — а иногда и единственный — способ добраться куда угодно на Аляске — это по воздуху, а «Двойной Д» умел управлять и вертолетами, и самолетами. Так что он всегда был при деле. Джонс стряхнул грязь с ботинка и снова надел его, стараясь не обращать внимания на песок под пальцами. — А я говорил тебе сесть на диету. — Это не у меня в ботинке грязь... и я не принимаю лекарства от повышенного давления. — Дабл Ди ухмыльнулся, увидев удивление на лице Джонса, но ничего не сказал. Джонс хотел возразить, но понимал, что это бесполезная затея. Дабл Ди, казалось, знал обо всех все, и пререкаться с ним было бы вредно для здоровья. Поэтому он сосредоточился на цели их визита: Министерство внутренней безопасности отметило это место и хотело, чтобы кто-нибудь его осмотрел. Зачем — не уточнялось, и, вероятно, поэтому оно несколько недель пролежало на столе. Все были заняты тем, что произошло в Бостоне. Когда работа возобновилась в полную силу, они обнаружили, что уровень преступности резко упал. В кабельных новостях утверждали, что это как-то связано с существом Немезидой, что люди боялись, как бы оно их не осудило. Джонс не думал, что это надолго, но пока им приходилось работать над старыми делами. Когда ему снова поступил приказ исследовать участок пустой местности, он ухватился за него. Это было немного, но хоть что-то. — Ты собираешься начать расследование? — спросил Донован. — Или мне нужно указать на очевидное? Все еще отвлекаясь на мокрую ногу, Джонс спросил: «И что же?» «Дорог нет», — сказал Донован. В этом он тоже оказался прав. На карте местности не было обозначено ни одной официальной дороги, но он думал, что с воздуха они что-нибудь увидят. Кроме нескольких троп, которые вели обратно к месту старых раскопок, не было ни одной дороги, соединявшей это место с внешним миром. «Значит, все привезли по воздуху». «Это место не было создано вручную, — сказал Донован, указывая на насыпь из земли, груду камней и запечатанную шахту. — Здесь поработала тяжелая техника. Если они доставляли ее по воздуху и вывозили все, что было в шахте, это стоило целое состояние». Снова верно, подумал Джонс. Здесь произошло что-то серьезное, но не в последнее время. — Что говорится в поисковом запросе? — спросил Донован. Джонс достал из кармана сложенный лист бумаги. Донован не был следователем, но участвовал в большем количестве расследований, чем кто-либо другой, и к тому же был довольно умен. Кроме того, он знал местность лучше, чем большинство агентов, которые предпочитали оставаться в городе и просить о переводе на другое место. Агенты приходили и уходили, а Донован работал здесь уже двадцать лет. Его было легко поддразнить, но он был ценным сотрудником. Правда, за это приходилось платить. — Сколько их? «Если окажется, что это ерунда, мы купим упаковку из двенадцати штук. — Он пожимает плечами. — Если будет что-то интересное, я помогу бесплатно. За последние несколько недель я не видел ничего стоящего». — Расскажи мне об этом, — сказал Джонс, разворачивая бумагу и протягивая ее Доновану. Крупный мужчина взял газету и надел очки для чтения. — Хм, довольно расплывчато. — Я знаю, — сказал Джонс, глядя на обрушившийся туннель. — Похоже, они взорвали вход в туннель, но экскаватор справится. — Если бы у нас был экскаватор. “Правильно”. По мере приближения они увидели, насколько велики раскопки. «Должно быть, двадцать пять футов в высоту, — сказал Джонс. — И почти столько же в ширину». — Больше, — сказал Донован. Он уперся ногой в рыхлую землю. — Думаю, они засыпали всю эту территорию. Он указал на заваленный туннель. — Это только верхушка. «Но это было бы грандиозно», — сказал Джонс. Донован вдруг ахнул и ткнул пальцем в свод обрушившегося туннеля. — Кажется, я кого-то видел. Рука Джонса потянулась к кобуре. — Где? — Наверху. Джонс посмотрел туда, куда указывал Донован, и увидел туннель среди обломков. — У вас есть фонарик? Донован достал один и протянул его Джонсу, который вскарабкался на груду каменистых обломков. Добравшись до вершины, Джонс достал оружие, включил фонарик и направил его в дыру. Она была примерно в метр в диаметре и не меньше шести метров в глубину, а за ней открывалось более просторное помещение. «Это ФБР, специальный агент Джонс, — крикнул Джонс в дыру. — Выходите. Руки за голову, а-а-а!» Из туннеля выскочило что-то большое и черное, похожее на руку или питона, обвилось вокруг талии Джонса, развернуло его, затащило внутрь и сложило пополам — задом наперед. Если бы не громкий хруст позвоночника Джонса, Донован, возможно, так и застыл бы на месте, как олень в шоке. Но этот звук и смерть, которую он означал, заставили его броситься бежать. Вертолет был всего в пятидесяти ярдах. Человек в хорошей физической форме мог бы преодолеть это расстояние за несколько секунд, но Дабл Ди был далек от хорошей формы и на двадцать пятом ярде уже хрипел, хватая ртом воздух. Он замедлил шаг и оглянулся. Ни Джонса, ни преследователя видно не было, поэтому он на мгновение остановился и наклонился вперед, чтобы отдышаться. Убедившись, что за Джонсом никто не гонится, он развернулся и врезался в стену, от которой отлетел в сторону. Оправившись после падения и подняв голову, он увидел силуэт человека, стоявшего над ним. Но что-то в этом человеке было не так. Он был не только огромным, но и имел странную форму... как будто на нём были доспехи. Неужели это тот самый человек, который убил Джонса? — Кто… кто вы такая? — выдавил он. Незнакомец наклонился ближе, и стало видно, что на нем нет ни доспехов, ни чего-либо еще — доспехи были частью его тела, которое не столько угадывалось в темноте, сколько сливалось с ней. Донован быстро понял, что перед ним вовсе не человек. Но потом оно заговорило. — Генерал Лэнс Гордон, — сказал монстр. — К вашим услугам. Гордон сверкнул глазами, очень похожими на человеческие, и оглядел Донована с головы до ног. Он ухмыльнулся, обнажив свои новые острые зубы. — Ты здоровяк, да? Дети будут от тебя в восторге. “Д—дети?” Гордон отдернул три своих пальца, покрытых чешуей, сжал кулак и впечатал его в череп Донована, разбив его, как страусиное яйцо, ударом кувалды. Он посмотрел на толстую бронированную руку, покрытую кровью и мозговым веществом. «М-м-м», — сказал он и слизнул немного крови. Затем он поднес руку ко рту и произнес: «Пора обедать!» Эпилог III Две тысячи футов ледяной воды укрывали ее, словно одеялом, даря темноту для сна, давление для комфорта и питательные вещества для восстановления. Все ее тело болело — отчасти из-за ран, полученных в бою, но в основном из-за стремительного роста. Ныли суставы и мышцы, стягивающие панцирь на спине. Защитный покров, предназначенный скорее для хрупких крыльев, спрятанных под ним, чем для тела, должен был срастись через несколько дней. А до тех пор его нужно было удерживать на месте. Через несколько дней после того, как она покинула Бостон и погрузилась в глубины, она сбросила светоотражающие пластины, покрывавшие ее крылья. Многие из них были повреждены в бою, но при этом зудели, как обожженные. Ее сияющая белая кожа потускнела, и на ней начали появляться наросты черной твердой плоти. Через месяц она снова примет свой более громоздкий и непроницаемый облик. Вскоре после этого она будет готова. Она могла чувствовать их. Все они. Люди. Вся их ненависть и гнев, ревность и отвращение. Они пульсировали по всему земному шару, словно радиоволны, привлекая ее внимание к самым сильным сигналам. Океан приглушал призыв к действию, но от него было не скрыться. Сейчас ее внимание было сосредоточено на нескольких направлениях. Она не знала, как это происходит, но у нее были названия этих мест: Сирия, Северная Корея, Москва, Иран, Вашингтон. Призыв из этих мест ощущался сильнее всего, но по всему миру нарастала напряженность, и она хотела стереть ее с лица земли всеми силами своей души. Тишина была бы блаженством. Она жаждала ее. Требовала ее. Но она не наступит, пока не восторжествует справедливость, не свершится возмездие... или пока не погибнет последний человек. В животе у нее все сжалось. В голове бушевала ярость, жаждавшая возмездия, и она не обращала внимания на то, что стояло между ней и ее целью, но другая ее часть, чуждая ей, сдерживала кровожадность, взывая к совести... и к чувству, которое позволяло ей улавливать второй сигнал. Пульсация была слабее, но она не ослабевала, требуя ее внимания. В глубине души она считала это отвлекающим маневром. Ее совесть называла это любовью. Стоило ей подумать о любви, как в голове возникал образ. Женщина со светло-коричневой кожей, темными миндалевидными глазами и улыбкой, которая говорила, что все будет хорошо. Устав от бесконечного негодования, она сосредоточилась на лице этой женщины — и уснула. В течение нескольких месяцев. А потом где-то в мире кто-то убил маленькую девочку. Беспилотник сбросил бомбу, в результате чего погибла целая семья. Мужчину ограбили, а затем застрелили. Женщину, связанную и с кляпом во рту, продали. Список преступлений обрушился на меня с такой силой и частотой, что я забыл о застывшем в памяти лице женщины. Океан замигал оранжевым, а затем ярко засиял на расстоянии в полмили во все стороны, впервые за миллионы лет осветив эту часть морских глубин. Испуганная рыба разбегалась или трепетала от ужаса. Но вскоре свет погас.