«Приходи.»

Come — Adrianne Lenker Рагата разворачивает шелестящий конверт. Ей пришло письмо, совсем короткая записка внутри — но это лишь очередное приключение, одно из тех кошмарных, которые Кейн, создает, разозлившись на них. Каждому — свое. Тонко-выведенная надпись, кое-где с поблекшими чернилами, гласит: «Приходи.» И почему-то застревает комом в горле. Это — почерк ее матери. Вокруг только золотистые поля пшеницы, она идет по одной-единственной дороге. Она не заблудится, хоть и видит это место впервые. Теплый ветер развевает ее заплаточное платье; играя, бродит по лакричным волосам. Колоски отблескивают под серыми, кучевыми облаками. Пробивается солнце, но кажется, будто вот-вот начнется гроза. Здесь, в поле, очень душно. Перед собой она видит классическое ранчо, как из американских фильмов — ничего необычного, красные фасады с белой крышей и отделкой, сено разбросано внутри и немного — снаружи. Но животных не слышно. Ничего, они наверное пасутся где-то на поле. Рагата думает, что хочет заглянуть к Каштану, Ириске и Альфредо, если ей выдастся пара свободных минут в этом приключении. О, только бы они были похожи на них настоящих, хотя бы цветом. Она невероятно соскучилась по ним, по их мягкой гриве и теплу. Рядом стоит небольшой домик, глядя на который, внутри все сжимается. Принимая происходящее как должное, Рагата решается подняться по ступенькам. Уличная веранда довольно пыльная, цветы в горшках уже начинают засыхать. Входная дверь закрыта бело-серой занавеской, и она нерешительно дергает ее в сторону. — Ты шла так долго, дочь. Нет, нет, нет… Почему она опять здесь? Хорошо… Это ведь не по-настоящему. Но этот голос так сильно похож на реальный голос ее матери, что с первого слова Рагата содрогается. Ее мать, в теле похожей тряпичной куклы, сидит в кресле к ней спиной. Когда она поворачивается, Рагата невольно охает. Эта кукла выглядит такой старой и измученной, словно ее могли передавать из поколения в поколение в других вселенных. Уголки глаз опущены, как будто она очень расстроена. — Прости меня, мама, — Рагата опускает глаза в пол, сжимая складки платья в руках. Она долго молчит, прежде чем сказать что-то в ответ. Рагата ожидает, что та мысленно подбирает слова, чтобы ранить как можно сильнее. Вместо этого, мать пытается приподняться, но видимо, слишком слаба для этого — она падает на подлокотник кресла. — Мама! — она подрывается к ней, падая на колени. Та горько усмехается, без какой-либо злобы. Несмотря на всю боль, которую она ей причинила, Рагата все еще сочувствует ей, и наверное будет всегда. Она все-таки переживает. — Ты так выросла. Уже и не навещаешь свою старушку. — Зачем ты так говоришь… — тихо произносит она. Рагата чувствует, как мать гладит ее по волосам. Так ласково, что непривычно. И ей впервые не хочется, чтобы это заканчивалось — в этих касаниях было нечто трогательное, и это не было утешением, как обычно после их ссоры, или снисхождением до «ее уровня», или как когда ей объясняли, что она слишком глупа для чего-то. — Пойдем, проводишь меня в последний конец. Рагата тревожно глядит в глаза матери, видя там угасающий свет и свое отражение. Как когда-то, будучи совсем маленькой, когда поранившись, она прибегала плакаться к маминой юбке. Тем не менее, она чувствует себя обязанной помочь ей. Может, из-за того, что это приключение, может — из-за привитого ею же чувства долга. Матери уже тяжело ходить самостоятельно, поэтому Рагата усаживает ее в инвалидное кресло, накрывая ноги пледом, на случай, если пойдет дождь. Но ее мать — не инвалид, у нее все хорошо, должно быть, просто устала, находившись на ранчо за столько-то лет. Ее плюшевое сердце вот-вот разорвется. — Я хочу спуститься к реке. *** Здесь прохладнее, чем на ферме. Ее мать молчалива, и от этого Рагате становится не по себе. Конечно, ее тихий гнев обычно был страшнее всего. Но, несмотря на внутреннее напряжение, сейчас девушка не чувствует такого от своей матери. Конечно, причины не всегда нужны, она могла бы вспомнить что-то, за что можно было бы пристыдить в любое время. Широкая река размеренно разливается в своих берегах, и мама выглядит так блаженно, любуясь видом. Тучи над землей чуть разошлись, оставаясь светло-серым оттенком на небе. — О чем ты думаешь? — мать слегка приподнимает голову, глядя на свою дочь. — Не знаю. О тебе. Эта спокойная, старая тряпичная кукла ничуть ни была похожа на себя, в жизни. И поэтому Рагата все время ожидает подвоха. — Мы с тобой — ветки одного дерева. Точнее, ты — моя ветка. Рагата поджимает губы. Я ни каплей не вышла как ты. Даже не смей сравнивать нас. Потому что несмотря на все, Рагата всегда пытается оставаться доброй. Она обдумывает каждое свое слово, каждое свое действие и действительно, искренне заботится о благополучии близких. Чего не делала ее мать, по крайней мере — по отношению к собственному ребенку. Рагату пронизывает колкая обида, она шмыгает носом. Она замечает, что остается стоять на месте, когда хочет уйти, будто ее приклеили к земле. Ее мать протягивает ей руку. — Возьми мою левую своей правой. И, о, боже! В этой замкнутой цепочке, она нежно ложится на ее предплечье, поглаживая его. — Не бойся, моя девочка. Мимолетно появляется чувство, что мама ее наконец-то любит. Спустя столько лет и попыток, она смогла заслужить ее любовь, когда, казалось бы, ничего уже не изменишь и не обратишь. И с одной стороны, это действительно так, потому что ласками не вылечить саднящие раны. С другой — какая уже разница, если все это происходит сейчас. И пусть даже, если это не по-настоящему. Щека ее матери слегка горячая. — Мама… Все хорошо? — Да. Не переживай, мне не холодно. Только держи меня за руку. — Хорошо. От этого их взаимодействия, которое наврядли бы произошло когда-то в реальной жизни, щемит сердце еще сильнее, чем видеть ее изможденной. Несмотря на все, она же этого не заслужила. — Ты не спросила, зачем, но я все равно отвечу. Я хочу умереть в твоих руках. — Нет, мама… Пожалуйста, не говори такого… У нас еще есть шанс все исправить, я могу тебя простить, и все будет хорошо, как сейчас. Рагата наклоняется, перевешиваясь через коляску, чтобы обнять свою маму. Глаза щиплет от подступающих слез. Она не может контролировать себя в присутствии матери, впервые за долгое время. Кажется, это конец. Рагата пыталась сдержаться, но сожаления, пролетавшие в голове один за другим, переполняли ее. Уткнувшись в материнскую шею, слезы самовольно стекали по щекам, и капали вниз, пока та продолжала гладить ее по руке. Содрогаясь всем телом, в желании прочувствовать родительское тепло в последний раз в жизни, Рагата обнимает мать чуть крепче. Ее надрывный плач беззвучен, и тишина, разбавляемая только журчанием речных вод, вдруг снова прерывается: — Твое проклятие в твоем милосердии. Рагата чувствует, как руки матери постепенно обмякают, оставляя ее в полном одиночестве. И это, наверное, худшее из того, что она могла себе представить.