Проект Майго

Гонконг — Кто-нибудь, заткните эту суку. — После этой команды раздался звук удара плоти о плоть, заглушивший всхлипы прикованной женщины и напомнивший остальным, почему им не следует говорить, плакать или даже громко дышать. Довольный тем, что все молчат, мужчина, известный как Тинмен, присел на корточки, чтобы осмотреть женщину. Он протянул грязную руку, схватил ее за подбородок и повернул ее голову из стороны в сторону. В тусклом разноцветном свете, исходящем от далеких башен Гонконга, ее было трудно разглядеть. Он щелкнул пальцами. — Фонарик. Он включил фонарик и поднес его к руке. Внутри синего стального контейнера длиной 40 футов зажглась подсветка, и стали видны два ряда молодых женщин. Всего тридцать три. Они были пленницами. Рабынями. И все же ни одна из них не была связана. По крайней мере, физически. Свет падал на глаза женщины, получившей пощечину. Она не моргала. Ее зрачки были расширены. Она просто смотрела прямо перед собой, уже не испытывая страха. Уже не испытывая... ничего. Тинман заметил красный след от ладони на лице женщины. Дингл ударил ее сильно, но, по крайней мере, не кулаком. Поврежденный товар ценится дешевле. А эта девушка — японка — могла бы выручить хорошие деньги у своих западных покровителей. — Сколько еще они будут... податливыми? Аукцион начнется через тридцать минут. Большинство наших гостей уже здесь. — Они под кайфом, — ответил Дингл. Это был худощавый мужчина с сальными светлыми волосами, в блестящей черной кожаной одежде и фиолетовых солнцезащитных очках — несмотря на поздний час. Он потряс рукой, все еще не оправившись от удара открытой ладонью, который он нанес женщине. — Но, помимо прочего, они смогут ходить. «На территории заведения ничего не происходит, — напомнил ему Тинман. — Мы не бордель. Мы — торговая точка. Что они делают с товаром, — это их личное дело и их личное время». Дингл кивнул. «Я знаю, что делать». Тинмен знал, на что способен Дингл. За последние три года совместной работы они купили и продали более двух тысяч женщин и стали крупнейшей компанией по импорту и экспорту в сфере торговли живым товаром в Азии. Однако после той заварушки в Бостоне дела пошли на спад. Люди испугались. Некоторые клиенты даже пытались вернуть товар. Но монстр — Немезида — не вернулся. А бизнес процветал, или, как любил говорить Дингл, «шел в гору». Иногда Тинмен говорил себе, что некоторых женщин используют для более благородных целей, например для уборки дома или физического труда, но, если честно, он знал, что счастливчики оказывались запертыми в роскошном убежище на несколько лет, пока их не использовали и не выбрасывали. Несчастные не выдерживали и недели. Некоторые не доживали даже до утра. «Это не моя проблема», — сказал он себе. Он окинул взглядом ряд женщин, направив яркий белый свет на их лица. Большинство из них были азиатками — кореянками, японками, вьетнамками и китаянками. Большинство — китаянки, потому что их родители не поднимали шум, когда девочки пропадали. Возможно, мама и папа не одобряли то, что девочки родились женщинами, но клиенты Тинмана были другого мнения. По крайней мере, подумал Тинман, некоторые из них перед смертью почувствуют, что их хотят. Среди рабынь было несколько девушек с Запада. Пара шлюх из Калифорнии, которые практически сами вызвались. Две немки. Француженка. И две испанки — испанки мексиканского происхождения. В то время как азиатские девушки привлекали клиентов с Запада, эти западные девушки приносили ему большие деньги благодаря клиентам с Востока. Всем всегда хотелось того, что они считали экзотикой. Он пригнулся, посветил фонариком в глаза следующей девушке и увидел тот же пустой взгляд. Тинмен не считал этих девушек привлекательными, потому что они были бездумными и не подозревали, что их ждет. Он считал, что мужчины, которые так поступают, — ненормальные. Но они платили достаточно, чтобы ему было все равно. У девушки был неправильный прикус. Он достал из кармана черный маркер и поставил одну точку на тыльной стороне ее правой ладони, обозначив, что торги за нее должны начинаться с более низкой цены. Ей не повезло. Никто не тратил хорошие деньги на временных работников. «Эй, Тин», — окликнул его мужчина, стоявший у входа в контейнер. Тинман обернулся и увидел двух своих охранников, силуэты которых вырисовывались на фоне городских огней. Порыв ветра донес до него запах смога и гниения океана. Он ненавидел Гонконг. Ближе к нему он еще ни разу не подходил. Доки. Аукцион, обмен деньгами и девушками — все это происходило на его грузовом судне, которое также занималось более легальным, но менее прибыльным бизнесом. Когда они закончат, он уплывет богаче, чем был до этого. Тинмен сдул с носа запах Гонконга. — Что это? — Они все здесь, — доложил охранник. Рано, — с ухмылкой подумал Тинман. Рано — значит, нетерпеливы. А нетерпеливые — значит, готовы платить больше. Он хлопнул в ладоши и взглянул на Дингла. — Я осмотрю каждую девушку, прежде чем выставить ее на торги. Дингл кивнул. — Вечер обещает быть хорошим. — Очень хорошо, — Тинмен по привычке еще раз переступил с ноги на ногу. Он поднес фонарик к лицу девушки. Одной из американок. Блондинке. Подтянутой и стройной, что в Азии было редкостью, поскольку там привыкли к худощавому телосложению, но, по крайней мере, она не была худой в нужных местах, а ее лицо... Она была просто великолепна. Она прищурилась от яркого света. Ее зрачки сузились. Брови нахмурились. Отвлеченный Тинмен слишком поздно осознал, что происходит, и не успел увернуться от удара ногой в пах. Ботинок женщины пришелся на мягкую плоть между его ног и вдавил ее вверх, в то время как сам Тинмен рухнул на пол. К тому моменту, как он ударился о стальной пол, он уже свернулся в клубок. Тинмен сквозь стиснутые зубы поднял глаза и увидел, что женщина стоит, сжав кулаки, и смотрит на Дингла, который выхватил свой любимый нож. Обычно этого было более чем достаточно, чтобы держать женщин в узде. Но эта? Она не только не была под кайфом, как остальные, но и в глазах у нее горел огонь. «Она коп», — подумал он. Развратное невежество американки было уловкой. Но их было двое. Где был этот— Звуки драки в дальнем конце ящика ответили на его вопрос. Он попытался выкрикнуть приказ, но не успел перевести дух. Внезапно контейнер наклонился сначала вперед, потом назад, и из него выпал большой Под кораблем прошла волна. Она была не такой уж большой, чтобы о ней беспокоиться, но такие волны бывают в открытом море, а не в порту. Опускающийся ящик сбил Дингла с ног. Это был тот самый момент, который был нужен женщине. Она бросилась вперед и с такой скоростью и точностью выбила нож из руки Дингла, каких Тинман никогда не видел. Не успел нож упасть на металлический пол, как она сломала ему запястье и ударила в горло, повалив его на пол. Накатила вторая волна. Он слышал, как под натиском скрипят причальные тумбы. Тинмен сделал первый прерывистый вдох. Женщина посмотрела на него сверху вниз. Пот смыл макияж с ее лба, обнажив красный шрам... или это было что-то другое? Она не обратила на него особого внимания и крикнула своему напарнику: — Все чисто? — Да, — ответила другая женщина с русским акцентом. — У нас все хорошо. — Давайте их разбудим, — сказала блондинка, доставая из кармана цилиндр. Она нажала на верхнюю часть. Из цилиндра с шипением повалил белый газ, быстро заполняя его. Тинмен попытался задержать дыхание. Он не знал, какой газ применила женщина. Но после того, как его ударили ногой, ему захотелось вдохнуть, и он сделал глубокий вдох. Его тело мгновенно ожило. Наполнилось энергией. Но сильная боль от травмы никуда не делась. Он слышал, как женщины вокруг него приходят в себя после обморока, как их растерянность сменяется нарастающим гулом голосов. Блондинка теперь была похожа на призрак в тумане, но он слышал, как она выкрикивает команды на разных языках. Она не просто полицейский, понял он. Корабль под ними снова накренился, резко накренившись назад. На мгновение Тинману показалось, что он чувствует приближение очередной волны, но он быстро понял, что корабль кренится в другую сторону. И они не опускаются вниз. Как будто какой-то огромный груз тянет корму вниз. Он напряженно размышлял, пытаясь понять, что могло заставить огромный корабль так быстро накрениться. В голову приходила только одна версия. Осознание этого помогло ему подняться на ноги, но в транспортный контейнер что-то сильно ударило сверху. От толчка он потерял равновесие. Он снова упал, на этот раз лицом вниз. Крики женщины становились все громче, а звуки бегущих ног эхом разносились по всему кораблю. Затем ее сапоги застучали по палубе. Несмотря на опасность, она уходила последней. Ну, не совсем последней. На мгновение он понадеялся, что внезапный поток женщин, бегущих по палубе, даст ему время, но потом вспомнил, что двигало этим чудовищем. Заклятый враг. В стихах ее называли крылатой повелительницей весов. Она здесь ради меня, понял он. Металлический скрежет заставил его поднять глаза. Огромные когти вцепились в потолок контейнера и потянули его на себя. Верхняя часть откинулась, как крышка банки с супом. Белый газ, который распылила блондинка, втянулся в поднимающийся потолок. Ветер унес его прочь. Контейнер опустел, в нем остались только он и Дингл. Двое охранников лежали в дальнем конце, мертвые или обездвиженные. Все тридцать три женщины исчезли. Тинмен поднялся на ноги, перешагнул через Дингла, который, судя по звукам, давился рвотными позывами и, возможно, умирал, и побежал к краю контейнера. Не успел он сделать и пяти шагов, как заметил свою тень, длинную, освещенную ярким оранжевым светом сверху. Он был прав. Она была здесь. Ради справедливости. Ради мести. Для него. Тинмен обернулся, чтобы убедиться в том, что его ждет. Он поднял глаза к небу и закричал громче всех женщин, которых он покупал, продавал и пытал.   1 Колорадо Казалось бы, что может быть лучше, чем оказаться в глухом лесу на юге Колорадо с чертовски сексуальной рыжеволосой красоткой, вокруг которой на многие мили никого нет? При других обстоятельствах так бы и было, но, как оказалось, я не знаю, как выглядит ядовитый плющ. А еще полезно знать, что будет, если масло попадет на руки, а потом вы начнете чесать руки, живот и яйца? Ваш мир канет в ад. Серьезно. С руками и животом еще можно как-то справиться, но сейчас середина лета. Здесь, в резервации ютов, жарко и влажно. Поэтому я решил обойтись без нижнего белья. Даже трусы не взял. Боксеры хотя бы держали бы все на месте. Но теперь каждое движение вызывает невыносимый зуд. У меня буквально все горит. То, что должно было стать очередным бесполезным, но в остальном запоминающимся расследованием о появлении странного существа, превратилось в зудящее влажное одеяло, подобного которому, я сомневаюсь, не видел ни один человек за всю историю человечества. Что еще хуже, мы уезжаем. Опять же, звучит не так уж плохо, но мы в десяти милях от нашей машины и еще в двадцати от ближайшей аптеки, где я в одиночку пополню запасы лосьона с каламином. Я иду так, будто весь прошлый месяц скакал без седла, и носок моего ботинка забавно ударяется о камень. Я слегка спотыкаюсь, но этого достаточно, чтобы все вокруг заходило ходуном, как будто какой-то ребенок с синдромом дефицита внимания звонит в колокола церкви Святой Марии. Я, пошатываясь, останавливаюсь, морщась от боли. Ноги расставлены, как арка «Ворота Запада» в Сент-Луисе. — Твою мать. Эшли Коллинз, моя напарница по расследованиям в единственном в Министерстве внутренней безопасности Центре по изучению паранормальных явлений, призванном защищать Соединенные Штаты от паранормальных угроз, останавливается как вкопанная. Она оборачивается с этой своей очаровательной ухмылкой, и мне уже хочется стереть ее с ее лица. Конечно, она бы мне врезала, если бы я попытался. — Соберись, Хадсон. «Я готов выслушать критику только от человека с яйцами», — говорю я, уперев руки в колени. — У меня в кармане есть резинка, — говорит она, все еще ухмыляясь. — Однажды дядя показал мне, как кастрировать козу. Просто туго затяни резинку, останови кровь и... — Да ладно тебе, — говорю я, не в силах сдержать смех. — Серьезно, это больно. Она лезет в карман, достает резинку, несколько раз растягивает ее и нараспев говорит: «Мы могли бы стать подружками». Я понимаю, что не могу ответить. И не потому, что мне нечего сказать. Мы часто так подшучиваем друг над другом. Мы могли бы часами обмениваться остроумными колкостями. Но меня останавливает то, что волосы у меня на затылке встают дыбом. И я понятия не имею почему. Я ничего не слышал. И ничего не чувствовал. Это просто инстинкт. Какая-то часть моего сознания кричит мне, чтобы я бежал или дрался. Когда Коллинз медленно тянется к пистолету, я понимаю, что она тоже это чувствует. За нами следят. — Что это? — шепчет она. Я качаю головой, но знаю, что это может быть либо бурый медведь, либо пума. И то, и другое довольно часто встречается в этой части страны, и оба вида иногда нападают на людей. Я бы предпочел медведя. У меня есть опыт борьбы с медведями, к тому же мы бы услышали, что он приближается. Пума... ее охотничьи и боевые навыки почти сверхъестественны. Настолько, что местное племя ютов ее почитает. Мы бы и не узнали, что он здесь, пока он не напал бы на нас, а именно это и происходит. Я даю ответ, не до конца осознавая возможные последствия. — Пума. Рука Коллинз соскальзывает с кобуры на бедре и тянется к винтовке с транквилизатором, перекинутой через плечо. Одетая в камуфляж, с рюкзаком за спиной и вооруженная как партизан, она словно сошла с экрана перезапуска Red Dawn. Я одет так же, но сейчас, когда я сгорбился и чувствую себя не в своей тарелке, она единственная выглядит как надо. — Или, может, еще какая-нибудь большая кошка, — говорит она. Осознание этого заставляет меня выпрямиться и не обращать внимания на раскаленную лаву между ног. Как и Коллинз, я тянусь за винтовкой. Но если у нее в стволе дротик с транквилизатором, то у меня — устройство слежения. Мы не истребители. Мы здесь только для того, чтобы выяснить, что видят люди. В данном случае объектом наблюдения является чернокожая женщина-кошка. За последний год мы с Коллинзом изучили множество сообщений о существах, в том числе о чупакабре, джерсийском дьяволе, призраках, полтергейсте, НЛО, похищениях инопланетянами и природных явлениях. Если не считать 90-метрового монстра, который устроил погром в Бостоне, и снежного человека, которого мы нашли и пометили несколько месяцев спустя, то отдел по борьбе с паранормальными явлениями Министерства внутренней безопасности снова превратился в черную дыру, пожирающую время. И это только если рассматривать наши расследования, связанные со сверхъестественным. Мы также занимались сбором улик против нескольких человек, причастных к катастрофе, в результате которой тысячи людей погибли от рук — и ног, это ужасно — древней богини мести, генетически слившейся с убитой маленькой девочкой по имени Майго. Я качаю головой при этой мысли. Немезида. До сих пор кажется невероятным, что в какой-то лаборатории ДНК девочки соединили с чем-то, что, вероятно, давно умерло, и создали гигантского монстра, способного разрушить целый город. Тем не менее именно это и произошло. Она пробиралась на юг, из штата Мэн в Бостон, поедая людей, китов и всё, что попадалось на пути. С каждым приёмом пищи она росла, и каждый съеденный фунт плоти увеличивал её массу. Но она не просто ела. Она уничтожала все на своем пути — дома, корабли, целые города и все, что бросали в нее военные, — пока ее жажда мести не была утолена жестоким убийством отца Майго. Но что бы ни охотилось на нас сейчас, это не Немезида. Ее трудно не заметить. Что бы это ни было... оно хорошо прячется. Я кручу головой, осматривая каждое дерево, каждую тень. Очень хорошо умеет прятаться. Шелест листвы заставляет нас с Коллинз обернуться, держа винтовки наготове. Мы не станем стрелять в то, что там, но если Коллинз прицелится как следует — а она обычно так и делает, — ее цель не успеет сделать и пары шагов. Кусты снова колышутся. Прижимаются к земле. Что-то маленькое и чёрное мелькает то в поле зрения, то исчезает из него. Я опускаю винтовку. — Это был скунс? Коллинз вздыхает и опускает оружие. — По мне, так больше на домашнюю кошку похоже. «Для домашней кошки она как-то странно ходила». Пока я говорю, у меня мурашки бегут по коже, и я инстинктивно крепче сжимаю винтовку. Не успеваю я толком разглядеть маленькое существо, которое увидела, или отреагировать на новую волну паники, охватившую меня, как мимо проносится порыв ветра. С ветром колышется тень, пахнущая розами. Я инстинктивно реагирую, поднимая винтовку и поворачиваясь в сторону тени. Винтовка, оснащенная устройством слежения, мало чем может помочь. Но мой противник этого не знает и реагирует на направленное на него оружие агрессивно и расчетливо. Он взмахивает стволом. Выпущенный дротик улетает в лес. Мне все равно. Мой взгляд прикован к паре желтых глаз, одновременно кошачьих и человеческих. Они обрамляют женское лицо, снова человеческое, но с маленьким носом и усами. Женщина-кошка. Она настоящая. И разозленный. Ствол винтовки сгибается в ее руках. Удивительный пример силы, которому я бы поаплодировал, если бы не опасался, что меня ждет та же участь. Коллинз прицеливается из транквилизаторной винтовки, но не успевает выстрелить. Женщина-кошка разворачивается и бьет меня когтистой лапой, отбрасывая винтовку в высокую траву. Не останавливаясь, женщина-кошка бьет меня ногой в грудь, отбрасывая к дереву и выбивая из моих легких весь кислород. Коллинз тянется за пистолетом. Она быстро выхватывает оружие, но женщина-кошка взмывает в воздух — на шесть метров — и перепрыгивает через Коллинз. Существо приземляется позади нее. Коллинз оборачивается, чтобы выстрелить, но ее оружие вырывают из рук. Единственный выстрел уходит в пустоту, и из ближайших кустов доносится несколько испуганных возгласов. Коллинз кричит от боли, когда ее грубо обезоруживают. Но она воин. Она бросает оружие, чтобы взять другое. Свои кулаки. Женщина-кошка не успевает увернуться от первого удара. Кулак Коллинз с силой врезается в мохнатую голову сбоку. Я узнаю этот удар. Она целилась на нокаут, чтобы закончить бой, не убивая существо. Но женщина-кошка не падает. Существо делает два шатающихся шага, приходит в себя и набрасывается на Коллинз, повалив ее на землю. Я пытаюсь броситься на помощь Коллинзу, но не успеваю сделать и шага, как падаю на колени. Я еще не отдышалась. Все, что я могу сделать, — это умолять животное. Я громко выдыхаю и шепчу: «Стой». Существо наносит удар за ударом, используя кулаки. Я понимаю, что у нее есть пальцы, а не лапы, хотя почти уверен, что у нее есть когти, и рад, что она их не пускает в ход. Коллинз неплохо справляется с ударами, но когти разорвали бы ее в клочья. Женщина-кошка сдерживает атаку. Учитывая ее силу, я бы сказал, что она тоже бьет не в полную силу. Тем не менее, если ситуация выйдет из-под контроля, у Коллинза будут серьёзные проблемы. Вспомнив, что у меня в руках настоящий пистолет с настоящими пулями, я хватаюсь за кобуру и достаю оружие. Рука дрожит, но я делаю еще один глубокий вдох. Не желая случайно убить существо или Коллинза, я снова говорю, на этот раз находя в себе силы закричать. — Стой! Я не жду, что женщина-кошка ответит. Но она отвечает. Она останавливается и оглядывается на меня. В ее глазах гнев, недоверие... и понимание. Я сбиваюсь с цели. — Боже мой, ты понимаешь, что я говорю? Женщина щурится на меня своими кошачьими глазами. — Тебе не стоило сюда приходить.   2 В этот момент, когда существо отвлекается и смотрит прямо на меня, Коллинз упирается коленями в спину женщины-кошки, которая, надо сказать, выглядит вполне по-человечески и женственно. Она была бы привлекательной, если бы не длинный хвост. Конечно, она тоже покрыта черной шерстью, но блестящий мех облегает ее, как спандекс. Женщина-кошка, застигнутая врасплох, подается вперед. Коллинз пользуется моментом и толкает нападающую в грудь. Существо перепрыгивает через голову Коллинза, но, как настоящая кошка, женщина-кошка приземляется на ноги и готова к бою еще до того, как Коллинз успевает подняться. Ноги женщины-кошки изгибаются. Она вот-вот набросится на Коллинза. И на этот раз она выпустила когти. — Я буду стрелять, — громко говорю я, целясь в существо, которое полностью открыто для меня. Я не промахнусь, как бы быстро она ни двигалась. С такого расстояния. — Я знаю, что ты меня понимаешь. Женщина-кошка переводит свой желтый взгляд с Коллинза на меня, щурясь, как обиженный подросток. На самом деле, теперь, когда я снова смотрю на ее лицо, она кажется довольно молодой по человеческим меркам. Лет двадцати. Но я не могу точно определить ее возраст. — Я не хочу тебя убивать, — добавляю я. — Но если ты снова на нее нападешь, я не буду колебаться. Лицо женщины-кошки искажается от досады. — Тыыыы, ты первая на нас напала! Боже, она и сама звучит молодо. «Мы ни на кого не нападали». Моя защита звучит по-детски, но это правда. — Да, ты это сделал! — кричит она, и наш разговор скатывается к «Не-а!» и «Ага-а!». Но потом она уточняет. — Ты наставил винтовку на моих девочек. Девушки? Ее девочки. — Черт возьми, — я смотрю в сторону кустов, где мы видели маленькое черное существо. — Это твои дети? Она рычит, обнажая белые острые зубы. — Я не знал, — говорю я. Кажется, она готова наброситься. — Слишком поздно. “За что?” — Ты их видел, — говорит она. — Я не могу тебя отпустить. Из-за этой угрозы я понимаю, что немного сместил прицел. Я снова поднимаю ствол, целясь ей в грудь. Я правда не хочу убивать это существо. Она потрясающая. Мне просто нужно, чтобы она... Рык, вырывающийся из груди женщины-кошки, заставляет меня собраться. Я подношу указательный палец к спусковому крючку. — Стой! — доносится до меня чей-то голос. Он мужской и очень похож на человеческий. Я смотрю в глаза Коллинз, пытаясь понять, не удивлена ли она и не угрожает ли мне опасность, но она выглядит растерянной. Тот, кто приближается, — человек и безоружен. — Не стреляй! Я слышу хруст веток, листьев и камешков под ногами бегущего человека. Женщина-кошка, кажется, расслабляется по мере приближения незнакомца. Рычание стихает. Мышцы расслабляются. Она больше не собирается нападать. Но я не опускаю оружие. Нельзя рисковать. Отчасти потому, что я знаю, что женщина по-прежнему опасна, несмотря на изменившуюся мимику. И я понятия не имею, кто этот парень. Мужчина проносится мимо, направляясь прямиком к женщине-кошке. Он держится непринужденно и бесстрашно, как отец, который подходит к ребенку. — Лилли, — говорит он резким, но обеспокоенным тоном, — что ты творишь? Лилли? Серьезно? Женщину-кошку зовут Лилли? «Они собирались расстрелять девушек». Мужчина напрягается. Я не вижу у него оружия, но теперь от него исходит угроза. — Во-первых, — говорю я, все еще надеясь избежать конфликта, — одна из винтовок стреляет транквилизаторами. Другая — дротиками с маячком. Наша задача — не убивать... людей... или кого бы то ни было. Во-вторых, мы так и не увидели ваших детей. Мы подумали, что это скунсы. И если хотите знать правду, вы подошли слишком близко. Если бы вы не преследовали нас, мы бы не достали оружие. Новичок вздыхает и качает головой. — Я просто наблюдала за ними, — ворчит Лилли. «Ты же знаешь, что это против правил», — говорит мужчина. “Я просто—” «Если бы с девочками сегодня что-то случилось, это была бы твоя вина, — говорит мужчина. — Ты это понимаешь? А теперь ты подвергаешь риску всех нас». Кошачье тело Лилли съеживается от словесной оплеухи. — Прости. — Зачем ты здесь? — спрашивает мужчина, и я не сразу понимаю, что он обращается ко мне. Я уже собираюсь ответить, но вспоминаю, что здесь главный я. — Вообще-то, — говорю я, — ты можешь ответить на этот вопрос за меня. У меня пистолет. Мужчина колеблется, но затем отвечает. — Мы здесь живём. Я оглядываюсь по сторонам. — В лесу? — В нескольких милях к северу. Земля резервации. «Ты не похож на юта». — Дедушка — Уте, — говорит Лилли, но мужчина тут же шикает на неё. — Откуда она взялась? — спрашиваю я. — Этого я вам сказать не могу. — Боюсь, тебе придется это сделать, — говорю я, целясь в мужчину, потому что теперь подозреваю, что у него за спиной спрятан пистолет. «Ничего не выйдет». Дерзость этого человека приводит в бешенство. — Тогда мне придется арестовать вас обоих, — говорю я. Мужчина начинает поворачиваться в мою сторону, но останавливается, когда я кричу: «Двинешься — умрешь!» Когда он подчиняется, я добавляю: «Руки вверх». — Кто вы? — снова спрашивает мужчина, медленно поднимая руки. — Вы из DARPA? — Управление перспективных исследовательских проектов Министерства обороны США? — спрашиваю я. «Агентство перспективных оборонных исследовательских проектов», — говорит Коллинз, доставая пистолет. Она обходит мужчину, смотрит ему в лицо и добавляет к угрозе насилия еще и свое оружие. — Я знаю, что это значит, — говорю я. — И нет, мы не из DARPA. Мы здесь из-за нескольких недавних сообщений о женщине-кошке. Мужчина резко оборачивается к Лилли. Я добавляю кое-какие подробности, чтобы он понял, что мы здесь не просто так. «Она заглядывает в окна, крадется по дворам и пугает детей. За последние два месяца ее видели пятнадцать раз». Мужчина опускает голову. — Сукин сын. — Я… я просто хотела увидеть других людей, — говорит Лилли. — Я застряла здесь, в лесу, на всю… — Это небезопасно, — говорит мужчина. — Ты же знаешь. Лилли топает ногой, раздавливая шишку. — Я вижу только тебя, дедушку Гудтрекса, Джолиет и дядю Брея! Мужчина в полном отчаянии запрокидывает голову к небу, как будто я помню, что со мной были родители. — Послушайте, — говорю я. — Мне не нужно вас арестовывать. Это не входит в наши обязанности. — Чем вы занимаетесь? — спрашивает мужчина. «Для выявления и отслеживания потенциальных угроз. Пока все ведут себя прилично, ничего плохого не происходит». Мужчина медленно поворачивает ко мне голову. Я вижу только его профиль. Что-то в нем кажется мне знакомым, но борода скрывает большую часть его лица. — Кто вы? На этот раз я отвечаю. — Министерство внутренней безопасности. Мужчина ухмыляется. — Центр слияния-P? То, что он знает, из какого мы отдела, не так уж удивительно. После того как «Немезида» пронеслась по Бостону и мы сыграли решающую роль в спасении города, о нас слышали почти все на планете. Меня застает врасплох реакция этого человека, когда я говорю: «Да». Он поднимает руки выше и медленно оборачивается. — Я все думал, когда же ты появишься, Джон. Опять же, меня теперь довольно легко узнать. Но то, как непринужденно он произносит мое имя, немного проясняет ситуацию. Я знаю этого парня. Но не узнаю его, пока не вижу его карие глаза. — Марк? Мое оружие опускается одновременно с его поднятыми руками. Марк Хокинс был моим другом-авантюристом. В юности мы вместе бродили по лесам, занимались дельтапланеризмом, прыжками с парашютом и рафтингом. Потом мы повзрослели. Я поступил на службу в Министерство внутренней безопасности. Он стал смотрителем парка. — Я должен был узнать тебя по шапочке, — говорит он с улыбкой, указывая на красную шапочку, которая скрывает мою залысину. — Как Бетти? Ошеломленный, я отвечаю, не подумав. «Мертв. Принял пулю вместо меня». У Хокинса отвисает челюсть. — Черт... Прости. Его ошеломленный вид и печальный взгляд сбивают меня с толку, пока я не понимаю, что Хокинс никогда не видел грузовик, который я назвал Бетти. «Ты думаешь, я говорю о своей подружке Бетти! — смеюсь я. — Мы расстались». — О ком ты тогда говорила? — спрашивает он. — Грузовик Бетти, — говорю я так, будто это все, что ему нужно знать. — Она мертва. Но Вертолет Бетти в порядке. — Вы их знаете? — спрашивает Коллинз, не опуская оружие, направленное на Хокинса. — Я его знаю, — говорю я, глядя на Хокинса. — Но не как друга. — Всё в порядке, — говорит Хокинс Лилли. — Он в безопасности. — Я бы никогда не причинил вреда ни тебе, ни твоим девочкам, — говорю я, убирая оружие в кобуру. Чувствуя, что девочка нервничает, я делаю шаг вперед и протягиваю ей руку. Она смотрит на нее с мгновение, и я думаю, что она может ее укусить, но потом берет мою руку и пожимает. У нее мягкая шерсть, но хватка железная. — Меня зовут Джон. Приятно познакомиться, Лилли. Я показываю на Коллинз. — Это Эшли. Она моя напарница. — Она не просто так здесь, — говорит Лилли с лукавой улыбкой. Девочка уже давно за нами наблюдает, еще с тех пор, как я получила ожог от ядовитого плюща. Кстати, о нем. Я снова обращаюсь к Хокинсу. — Не думаю, что у вас есть лосьон с каламином, верно? — Вернусь домой, — говорит он. “Слава Богу”. — Но сначала, — Хокинс указывает за мою спину. Я оборачиваюсь и вижу невысокую блондинку с пистолетом и пожилого индейца с винтовкой. — Это Хауи Гудтрекс и Аврил Джолиет. — АКА, подстраховка, — говорю я с ухмылкой. Я делаю шаг к ним, протягивая руку, и тут мой спутниковый телефон начинает играть «Имперский марш» из «Звёздных войн». Это моя коллега Энн Купер. Во время расследований мы соблюдаем строгую радиомолчание. Какой смысл искать неуловимых существ, если их может спугнуть звонок телефона? Но мы также должны оставаться на связи, поэтому у нас есть спутниковый телефон. И если звонит Купер, значит, случилось что-то плохое. Я беру трубку. — Что случилось? Я слушаю голос на другом конце провода, и выражение моего лица меняется. Коллинз подходит ближе, на ее лице тревога. Хокинс, Джолиет, Гудтрекс и Лилли присоединяются к ней, все ждут, что я скажу. — Мне нужен адрес, — говорю я Хокинсу. Он колеблется, и я уточняю. — Для посадки вертолета. Он называет мне адрес, и я передаю его Куперу, прежде чем повесить трубку. «Это Немезида?» — спрашивает Коллинз. — Куда? — спрашивает Хокинс. Он выглядит готовым к действию, и я задаюсь вопросом, какой была его жизнь и как в ней появилась Лилли. Обо всем этом мы поговорим позже. А сейчас нам нужно догнать вертолет — и успеть купить лосьон с каламином. Я поворачиваю на север и наношу удар, отвечая: «Гонконг».   3 Кацу Эндо, бывший военнослужащий Сил самообороны Японии, ради выживания был вынужден пойти на поступки, которыми не гордился. Во-первых, он застрелил старшего сержанта Ленни Уилсона. Но этот поступок спас ему жизнь и расположил к нему генерала Лэнса Гордона. Однако Эндо никогда не был предан Гордону. Он был предан мертвому монстру, которого они нашли в глуши на Аляске. В детстве он восхищался японскими кайдзю, или «странными существами», как другие дети восхищаются супергероями. Таким образом, куда бы ни отправился труп монстра, его верность оставалась при нем. И прямо сейчас он был предан Зумбу, интернет-поисковику, ставшему технологическим гигантом. Поначалу в его обязанности входила защита генерального директора «Зумба» Пола Стэнтона, но за последний год страх перед Гордоном поутих. Уникальные навыки Эндо, сочетающие в себе высокий интеллект, смертоносную боевую подготовку и навыки спецназа, сделали его идеальным кандидатом для работы в «полевой исследовательской группе» научно-исследовательского подразделения. Если выражаться менее политкорректно, то это была ударная группа корпоративного шпионажа, способная красть технологии и прототипы конкурентов, выявлять утечки или просто устранять конкурентов по старинке — с помощью взяток, вымогательства и угроз. В корпоративном мире, где главным мотивом являются деньги, эти методы работали лучше, чем физическое устранение людей, что радовало Эндо, поскольку он не любил отнимать жизни. Он был целеустремленным, но не бессердечным. К счастью, его страсть и цели научно-исследовательского отдела «Зумба» совпадали. Для них не было ничего важнее, чем изучение оригинального монстра, Немезиса-Прайма. Они хотели понять это существо. Откуда оно взялось. Что им двигало. Они хотели извлечь из него технологии. Они видели в этом не только огромный потенциал для получения прибыли, но и возможность изменить весь мир. Они спрятали тушу настоящего кайдзю, но его окаменевшая форма хранила в себе множество секретов. Хотя им удалось извлечь жизнеспособный образец ДНК существа, он был утерян при разрушении лаборатории, в которой появился на свет новый Немезида. Они почти добились того, чтобы медицина шагнула вперед и стала способна спасать и продлевать жизнь, но вместо этого создали нового монстра — преемника оригинала. Однако появление монстра открыло новые возможности. Для науки. Для медицины. И для войны. Зумбы хотели не просто изучить нового зверя, но и подчинить его себе. Поэтому, когда появились сообщения о нападении на Гонконг, Эндо и его команда находились на борту Cessna Citation X — самого быстрого в мире частного самолета, развивающего скорость до 717 миль в час, — и летели над Тихим океаном, преодолевая милю за шесть секунд. Эндо закинул ногу на ногу, откинулся на спинку мягкого кожаного кресла и посмотрел в окно на голубое небо и еще более голубой океан внизу. Где-то там, внизу, находился монстр высотой в 90 метров, способный уничтожить целые города. А может, и весь мир. Он улыбнулся. — Сэр, — сказала женщина. Он повернулся к Мэгги Алесси, своей правой руке. Как и он, она была одета в черные брюки и черный пиджак. Такая одежда скрывала оружие, но при этом они выглядели как правительственные агенты. ФБР, ЦРУ, даже Министерство внутренней безопасности. Кем угодно, кем нужно. У «Зумба» были ресурсы, чтобы создать любое удостоверение, а бюджет отдела исследований и разработок был больше, чем у большинства государственных учреждений. — Что это? — спросил он. «Мы только что получили подтверждение. FC-P в воздухе». — Хадсон? — спросил он. “И Коллинз”. Он кивнул. Он ничего не имел против Джона Хадсона. На самом деле он восхищался этим человеком за то, что тот, не дрогнув, предстал перед Немезидой и предложил чудовищу отца Майго, Александра Тилли, в качестве жертвенного агнца. Этот человек был виновен в убийстве, но на тот момент его еще не осудили. Поначалу Хадсона критиковали за этот поступок, но никто не мог отрицать, что он спас то, что осталось от Бостона, и множество других жизней. Когда появились доказательства того, что Тилли убил свою жену и дочь, дело было закрыто. Несмотря на то, что Эндо восхищался Хадсоном, он понимал, что это чувство не взаимно. Хадсон арестовал бы его, как только у него появились бы доказательства причастности Эндо к одному из многочисленных преступлений, которые заставил его совершить Гордон. Он посмотрел на часы. — Мы приземлимся через час, — сказала Алесси, заправляя прямые черные волосы за уши. Как и Эндо, она была наполовину японкой. В отличие от Эндо, она родилась в США и не питала любви к кайдзю, вымышленным или реальным. — Времени полно, — ответил Эндо. “Не совсем”. Эндо приподнял одну бровь — эту привычку он перенял у генерала Гордона. «Было замечено, как они садились на какой-то малозаметный транспорт. Наши военные источники сообщают, что он уже направлялся в Гонконг, чтобы забрать другие объекты. Если он действительно такой быстрый, как они утверждают...» — Сколько у нас времени? — спросил Эндо. “ Через тридцать минут. — Хватит. — Для чего достаточно? — спросил Алесси. — Нападение закончилось. Власти не нашли никаких физических улик. А те немногие свидетели, которые еще живы, молчат, потому что боятся, что следующими будут они. Что вы хотите найти? — Доказательства, — сказал он. “За что?” — Что существо, ответственное за... — он снова посмотрел в окно, на мир, полный удивительных и ужасных тайн, — ...не было Немезидой.   4 «Все это неправильно», — говорю я, глядя на руины гонконгского порта. Я никогда раньше не был в этом городе. Честно говоря, я не очень люблю города. А Гонконг — это сплошной город. Даже горы, пытающиеся возвыситься над бесчисленными небоскребами, испещрены пересекающимися линиями домов, офисов и вышек сотовой связи. Такое ощущение, что все в городе пытаются забраться выше всех. Если бы они пытались скрыться от Немезиды, я бы их понял, но, как и везде на планете, высота почему-то ассоциируется с успехом. Конечно, отсюда открывается вид на многие километры вокруг, но здесь это означает, что из окна видны здания, смог, перегруженный порт и океан, заполненный грузовыми судами. Большинство из них сейчас наполовину затоплены. Порт лежит в руинах. Тысячи огромных морских контейнеров разбросаны повсюду, словно разорванные рождественские подарки, с той лишь разницей, что каждый из этих «подарков» весит несколько тонн. И их разбросали так небрежно, что, без сомнения, кто-то невероятно сильный устроил в этом порту погром. — Я знаю, — говорит Коллинз. — По предварительным оценкам, число погибших и пропавших без вести составляет триста двадцать человек. Я вытираю вспотевший лоб. Здесь жарче и гораздо влажнее, чем в резервации ютов. Вдобавок ко всему я буквально чувствую, как смог, витающий во влажном воздухе, облепляет меня грязью. А поскольку я не успела принять душ перед полетом... Ну, скажем так, я спелая, как персик, который слишком долго пролежал на солнце. Хорошо хоть Хокинс не забыл лосьон с каламином. Он разрешил мне оставить его себе и пузырек с противозудным спреем. — Я не это имел в виду. Она смотрит на меня. Не нужно спрашивать. Она знает, что я все ей расскажу. «Если бы это был Немезида, было бы хуже». — Хуже? Но... «Бостон пострадал сильнее. Или Беверли. Или даже Портленд». Немезида едва не стерла Бостон с лица земли. Она разрушила гавань Беверли. А когда она добралась до Портленда, то была еще наполовину в пути, но все равно оставила за собой полосу разрушений, которая меркнет по сравнению с тем, что я вижу сейчас. Мой взгляд падает на разрушенный контейнер. «Смотри. Видишь вмятины?» Раны на толстом металле выглядят зловеще. Мощные. Три когтя прорвали металл, словно тот был не толще бумаги. Коллинз это видит. «Черт. Ты прав». «Когти Мейго — Немезиды — не просто разрезали бы один из этих контейнеров, они бы его уничтожили. Разрушения здесь слишком незначительны». «А что насчет банды, занимавшейся торговлей людьми, которая была уничтожена? — спросил Коллинз. — Все клиенты были убиты, не говоря уже о главарях. Это очень плохие парни. Это соответствует стилю Немезиса вершить правосудие». Я киваю. В этом она права. И, кроме «Немезиды», ни одна другая организация, насколько мне известно, не способна на такое. «Насколько мне известно» — ключевая фраза. «Здесь что-то не так. Что, если во всем этом мы должны винить «Немезиду»?» — Только не говори, что ты думаешь, будто кто-то подставляет «Немезиду». — В ее голосе сквозит сомнение. — Вы видели новости по дороге сюда. Ни у кого в мире нет сомнений, что это был «Немезида». Коллинз поджимает губы. Я вижу, что она хочет мне верить, но ей это дается с трудом. Отчасти потому, что улики неопровержимы, но еще и потому, что ее раздражает моя уверенность в том, что Немезида не так уж плоха. Не настолько, чтобы между нами возникла пропасть, но достаточно, чтобы она усомнилась в моем суждении о ней. И я это ценю. Люди, которые не несут ответственности, как правило, принимают неверные решения. Но на этот раз у меня есть поддержка. — Он прав, — говорит голос позади. Мы оба оборачиваемся и видим силуэт женщины. День пасмурный, воздух наполнен коричневатой дымкой, но до темноты еще далеко. Однако эта женщина нашла идеальное место между двумя грузовыми контейнерами, чтобы спрятаться в тени. Я щурюсь, пытаясь разглядеть ее сквозь сумрак, но она одета в черное. Единственный цвет, который я вижу, — это ее светлые волосы, закрывающие лицо. Она не хочет, чтобы ее заметили. — Кто вы? — спрашиваю я. — Не могу тебе этого сказать, — отвечает она. Голос у нее уверенный. Американский. — Но ты летел на моем самолете. Это все, что мне нужно было знать. Самолет, на котором мы прилетели, — какой-то секретный транспорт-невидимка — не похож ни на что из того, что я когда-либо видел. Группа специального назначения, которой он принадлежит, — лучшие из лучших. И, судя по всему, эта женщина — одна из них. — И в чем же он прав? — спрашивает Коллинз, весь внимание. «Это был не твой монстр», — говорит она. Не уверена, что мне нравится, как она делает акцент на слове «твоя», будто Немезида принадлежит мне... или это как-то связано с моей виной. Хотя она, безусловно, моя проблема, ведь я отвечаю за то, чтобы не допустить повторения Бостонского теракта. — Тогда что же это было? — спрашивает Коллинз. Женщина пожимает плечами. «Что-то другое. Поменьше. Я толком не разглядела». — Почему бы и нет? — тон Коллинз говорит о том, что она не доверяет этой женщине. — Потому что я спасалась бегством вместе с тридцатью накачанными наркотиками секс-рабынями, вот почему. — Женщина делает паузу, собирается с духом и продолжает. — Послушайте, я знаю только, что оно было большим, но не трехсотфутовым. Оно излучало яркий оранжевый свет и было голодным. — Голоден? — спрашиваю я. «Пропавших не найти, — говорит она. — Их съели. Всех». «Откуда ты знаешь, что их съели, — говорит Коллинз, — если ты убегал?» Женщина поворачивает голову в сторону, и я слышу хруст позвонков. У меня был друг, который слишком часто так делал. У него шея вся в синяках. «Это вредно для...» «Заткнитесь на хрен и слушайте, — говорит она. — Я уже имела дело с монстрами. Я понимаю, что вы двое здесь новички, но, уверяю вас, я знаю, как звучит, когда кого-то съедают. Черт, да вы двое еще более стервозные, чем ваши партнеры». — Партнеры? — переспрашиваю я. «Два агента DHS-P. Мужчина и женщина. Северная сторона порта». Черт. Сейчас мы с Коллинзом — единственные полевые следователи в DHS-P. Мне дали добро на то, чтобы нанять еще людей, но я этого не сделал. И не потому, что я лентяй. Джон Хадсон, которому на все плевать, сейчас в отпуске. После «Немезиды» мы с Коллинзом были так завалены работой, что у меня даже не было возможности посмотреть резюме. Купер вместе с Уотсоном просматривал их в офисе, но они не могут проводить собеседования и нанимать людей. Поэтому я без всяких сомнений могу сказать, что двое людей, которых только что описала эта женщина, — самозванцы. И я почти уверен, что знаю, кто из них кто. Я достаю телефон и открываю приложение для просмотра фотографий. «Подожди секунду», — говорю я, пролистывая снимки, как будто пытаюсь показать ей фотографию своих детей, которых у меня нет. Найдя нужное фото, я подношу его к щели между ящиками. На светящемся экране видна женщина. Она одета не как солдат. На самом деле она одета довольно вызывающе, в обтягивающую черную юбку. Много декольте. Ее светлые волосы спутаны и закрывают лицо, но я вижу один ее пронзительный голубой глаз. Возможно, именно поэтому она хотела остаться в тени. Кто бы воспринял ее всерьез? Должно быть, она видит все это в моих глазах, потому что смотрит на себя и объясняет. «Я была под прикрытием». Затем она смотрит на телефон и добавляет: «Это он». — Он назвал имя? — спрашиваю я. — Коллинз, — говорит она. — Джон Коллинз. Я раздраженно ворчу. «Сукин сын». Этот придурок. Эндо насмехается над нами. — Что-то случилось? — спрашивает она. — Я Коллинз, — представляется он. — А я Джон. Женщина действительно смеется. «Похоже, у вас обоих дел по горло. Я не буду вам мешать». «Нам бы не помешала твоя помощь в его поимке», — говорю я, указывая на фотографию Эндо. — Извините, — говорит загадочная женщина. — Мне нужно успеть на самолет, пока мир снова не превратился в ад. Я поворачиваюсь к Коллинзу. — Пойдем поищем его. Когда я оборачиваюсь, чтобы поблагодарить женщину за информацию, ее уже нет. Как Бэтмен. Молчаливая и загадочная. Может, она просто лежит на одном из контейнеров, но я не хочу знать, куда она делась, потому что это было круто. Я поворачиваюсь к Коллинзу. — Готов к пробежке? Она просто разворачивается и бежит на север. Я следую за ней, быстро перепрыгивая через обломки и уворачиваясь от упавших контейнеров. Эндо. Впервые с тех пор, как мы были в Бостоне, он в пределах досягаемости, и я собираюсь перекинуть этого ублюдка через колено и выбить из него всю дурь, как будто я член фан-клуба Пэта Робертсона.   5 — Какого... — успеваю я сказать, прежде чем врезаюсь в стальную стену ярко-красного контейнера. Я кряхчу и делаю глубокий вдох, наполняя легкие воздухом, выбитым из них, и чувствую сильный запах нефти и рыбы. — Нечестно, что моя девушка может со мной так обращаться. «На задании мы напарники, — напоминает она мне. — Помнишь? К тому же тебе это нравится». Она права. Моя девушка в отличной форме и может за себя постоять. Не многие парни признаются в этом, но это очень круто. — И если ты не слишком занят тем, что ноешь, как девчонка, — говорит она, — может, поможешь мне поймать Эндо? “Ты видел его?” «Примерно в 200 футах впереди. Уходит с женщиной. Прямые черные волосы». Я подкрадываюсь к контейнеру и выглядываю из-за него. Когда я бежал за Коллинзом, я почти ничего не видел впереди. Но я быстро замечаю эту парочку, которая идет себе спокойно, как будто так и надо. Эндо кивает нескольким полицейским из Гонконга, которые обыскивают территорию в поисках улик, и те в ответ сдержанно машут ему. Не то чтобы дружелюбно. Скорее с терпеливым уважением. FC-P известен во всем мире. Несмотря на то, что другие агентства не получили бы немедленного доступа к информации о катастрофе в Китае, мы приветствуем FC-P, главным образом потому, что невозможно забыть кадры разрушенного Бостона. Никто не хочет, чтобы такое случилось с его городом. То, что Эндо использует наши полномочия для получения доступа к подобным сайтам, несомненно, от имени «Зумба», — это как удар в челюсть от Халка Хогана. Мне удается взять себя в руки и сосредоточиться. «Мы можем обойти ряды контейнеров с обеих сторон. Зайти с флангов. Встретить их в центре». Коллинз кивает и уходит, быстро двигаясь вдоль левой стороны ряда контейнеров, которые не пострадали во время ночной атаки. Быстро оглянувшись, я вижу, что Эндо и его друг не изменили ни направления, ни темпа. Они нас не замечают. Небрежно, как ни в чем не бывало, я смотрю на юг и иду через открытое пространство между контейнерами. Даже если бы они смотрели в мою сторону, они бы меня не узнали. Спрятавшись за контейнерами на другой стороне переулка, я иду дальше, но путь уже не такой прямой, как тот, по которому шел Коллинз. Несколько контейнеров опрокинуты и разбиты, их содержимое разбросано по земле. На бетоне валяются сиденья для унитазов, радиочасы и что-то вроде массажеров или, может быть, секс-игрушек. Я изо всех сил стараюсь не отставать, но идти почти некуда. Через тридцать секунд спотыканий я наступаю на массажер, и он выскальзывает у меня из-под ноги. Мое бесцеремонное падение смягчает сиденье для унитаза — оно мягкое, так что это уже кое-что. Но основная нагрузка приходится на колени, и я быстро прихожу к выводу, что Эндо уже давно уйдет, пока я буду пробираться через весь этот бардак. Пока массажер жужжит, я встаю на ноги, нахожу ближайшую лестницу и взбираюсь по ступенькам. Двигайся, идиот, — кричит на меня мой внутренний голос. Я взбираюсь по лестнице и быстро оказываюсь на крыше контейнера. Теперь мне хорошо виден весь ряд. Я вижу Эндо, он уже далеко впереди. Через минуту он выйдет из порта, и его, без сомнения, будет ждать машина. Я делаю два шага и останавливаюсь. Металлические контейнеры не только покрыты утренней росой, но и мои ботинки грохочут так, что слышно на весь порт. С моих губ срывается поток ругательств, пока я быстро стягиваю ботинки. Скорее всего, я порежу ногу о металл и умру от какого-нибудь экзотического штамма столбняка, но, по крайней мере, босиком я буду двигаться тише. Я бегу вдоль ряда контейнеров, держась правой стороны, где металл не так сильно прогибается и где меня с меньшей вероятностью заметят. На полпути к Эндо я спотыкаюсь о пятифутовую пропасть, но мне удается перепрыгнуть ее и продолжить путь. Чувствуя себя настоящим героем боевика, я ускоряюсь, зная, что догоню Эндо до того, как он сбежит. Коллинз, должно быть, заметила мой маневр и поняла, что наш план не сработает, потому что она встала между Эндо и женщиной и полезла в карман пальто, как будто у нее там пистолет. Эндо и женщина замирают на месте. Они не поднимают руки, но и не тянутся за оружием. Зная, что они скоро раскусят блеф Коллинза, я смещаю прицел влево и прыгаю, целясь в Эндо. Да, падать придется далеко, но Эндо меня поймает. Пока я лечу по воздуху, Коллинз не подает виду. Ее взгляд прикован к Эндо. Выражение ее лица не меняется. Ничто в ней не выдает, что я собираюсь напасть, и я подлетаю практически бесшумно. И все же Эндо каким-то образом чувствует, что я приближаюсь к нему с воздуха. Он не оборачивается, чтобы напасть на меня, и не уворачивается. Я бы смирился с таким драматичным финалом. Он просто делает шаг в сторону, освобождая мне путь, и я пролетаю мимо, тяжело приземляясь на землю. Я успеваю свернуться калачиком и перекатиться, но, черт возьми, бетон — не самая удобная поверхность. Завтра мне будет очень больно. А поскольку я не ниндзя и не Эндо, мой кувырок заканчивается тем, что я врезаюсь в металлический контейнер. Пустой контейнер дребезжит от удара, как в конце анекдота. К моему удивлению, когда я выпрямляюсь и оборачиваюсь, Эндо и женщина все еще стоят на месте. «Не двигайтесь», — говорю я не слишком властным голосом. Я поднимаюсь на ноги. «Вы арестованы». Эндо улыбается. «Мы в Китае». — Мне плевать. Он поворачивается к женщине, не теряя уверенности в себе. — Увидимся у самолета. Она кивает. Затем они разлетаются в разные стороны, как атомы. Несмотря на то, что я уже пробежал расстояние в длину футбольного поля и падал с неба, как Эвел Книвел в «Змеиной реке», я бросаюсь за Эндо и кричу: «Хватайте женщину!» Я не оглядываюсь, чтобы посмотреть, бежит ли за нами Коллинз. Я знаю, что бежит. Эндо — размытое пятно. Он не крупный парень. Рост около 165 см, и он худой. Ему гораздо проще маневрировать в лабиринте из контейнеров, как стоящих, так и опрокинутых, чем мне. Он двигается ловко, а я... ну, делаю, что могу. И каким-то образом мне удается не отставать от него. Пока не перестану. Он ныряет в переулок между двумя ярко-желтыми контейнерами, и когда я бегу за ним, его уже нет. От угла до следующего поворота всего пятьдесят футов. Он никак не мог пробежать их все. Если только он не бежал нарочито медленно, чтобы я его догнал. — Кхм. — Кто-то откашливается у меня за спиной. Я пытаюсь скрыть удивление, оборачиваясь, но Эндо видит, что я в шоке. Он улыбается, словно мой давний обидчик. Он небрежно прислоняется к контейнеру. Смотрит на небо, как будто ему больше нечем заняться, кроме как гадать, будет дождь или нет. Затем он говорит: «Нам не обязательно быть врагами». — Мы не такие, — говорю я. — Ты преступник. Я служу в правоохранительных органах. Я просто делаю свою работу. «Ты целый год пытался найти против меня улики, — говорит он. — По мне, так это похоже на вендетту». Я почти готов это отрицать, но очевидно, что он знает больше. Полагаю, когда работаешь в самой высокотехнологичной компании в мире, даже государственные секреты не могут долго оставаться тайной. И это заставляет меня задуматься, что еще ему известно. Черт, надо бы затащить этого парня в комнату для допросов. — Ты убийца, — говорю я, подходя ближе. — Когда я убивал, я делал это по приказу генерала армии США. — Эндо выпрямляется, убирая ногу с контейнера. — Когда ты подвел Тилли к краю крыши и предложил Майго его жизнь, ты действовал не по приказу. Он не был осужден и приговорен к казни. По закону ты взял невиновного человека и казнил его. Меня останавливают два факта. Во-первых, я с ним согласен. Формально я убил Тилли или, по крайней мере, был соучастником его убийства. Но я не испытываю угрызений совести, потому что он убил свою жену и дочь, а я, взяв правосудие в свои руки, спас город от дальнейшего разрушения. Во-вторых, Эндо — единственный, кто, кроме меня, называл монстра Майго. Он снова ухмыляется. «Мы хотим одного и того же: защитить мир от дальнейшего разрушения. Просто делаем это по-разному». — Как так? — спрашиваю я, снова делая шаг вперед и оказываясь на расстоянии удара. «Вы думаете, что ее можно остановить грубой силой», — говорит он, но в этом он ошибается. Я не уверен, что ее можно остановить чем-то, кроме ядерного оружия, и я категорически против такого варианта, хотя некоторые в Вашингтоне с этим не согласны. «Я за более тонкий подход», — говорит он. Не церемонясь, я наношу удар, надеясь застать его врасплох. Каким бы опытным бойцом он ни был, один хороший удар в голову его вырубит. Если бы только у этого парня не было реакции богомола, у меня бы все получилось. Уклоняясь от моего удара, из-за которого я напрягаю все мышцы и становлюсь уязвимым для болезненной контратаки, Эндо просто подпрыгивает и хлопает меня по голове, ударяя открытой ладонью по виску. Он отпрыгивает в сторону, снова принимая непринужденную позу, и улыбается. Я стону, раздраженная его самоуверенностью и осознанием того, что он просто дурачится. — Серьезно? «Как я уже сказал, вы все делаете неправильно, — говорит он. — Дело не в грубой силе. Дело в интеллекте. Знаниях. Технологиях». — Заткнись, Стив Джобс, — ворчу я, сжимая кулаки. — Иногда немного грубой силы творит чудеса. Я делаю шаг в его сторону, пытаясь представить, как буду его бить. Мой кулак размером с половину его головы. Всего один удар. Один удар. Он делает шаг назад, и я думаю, что он попался. Он видит, как я взбешена. Неа. Он просто хочет оставить за собой последнее слово. «Все дело в контроле», — говорит он, а затем нажимает на что-то похожее на маленький Bluetooth-телефон, прикрепленный к его правому уху. «Стоп». Мир вокруг меня искажается. Я все еще целюсь ему в голову, но разум подсказывает, что он уплывает, плавно паря над землей на одинаковом расстоянии от меня. Но это не так. На самом деле все еще хуже. Он не уплывает, я тоже не двигаюсь. — Сядь, — говорит он. — Не разговаривай. Я плюхаюсь на мокрый бетон, оказавшись в радужной маслянистой луже. Я могу двигать глазами, но в остальном не контролирую свое тело. Он подходит ко мне вплотную, моя жизнь в его руках. С широкой улыбкой он постукивает меня по голове пальцем. «Управляй зверем. Спаси мир». Он отступает на шаг. «Надеюсь, в следующий раз мы встретимся при других обстоятельствах. Наши цели совпадают. Майго важен. Для нас обоих». Я хочу обрушить на него поток ругательств, но я словно статуя. Он смотрит в сторону, как будто что-то услышал. Он проскальзывает между двумя контейнерами и исчезает. Через десять секунд появляется Коллинз. Она выглядит целой и невредимой, но злится. — Что ты делаешь? — спрашивает она явно раздражённым тоном. Когда я ничего не отвечаю, а просто смотрю на нее, ее гнев сменяется беспокойством. Она замедляет шаг. — Ты что, в ловушке? Я двигаю глазами взад-вперед, изо всех сил пытаясь показать, что не хочу, и смотрю на левый висок, куда меня ударил Эндо. Она смотрит на мою голову сбоку и щурится. «Что за черт?» Наклонившись ко мне, она протягивает руку, хватает что-то и дергает. Голову пронзает острая боль, и я кричу: «Ай!» И тут же чувствую облегчение, потому что снова могу говорить. Я потираю висок, и на руке остается немного крови. Коллинз протягивает мне устройство размером с десятицентовую монету. Его поверхность гладкая и черная, но сбоку торчат три золотистых зубца, испачканных моей кровью. Я уже собираюсь спросить, что это такое, как вдруг устройство начинает дымиться. Коллинз вздрагивает от боли и отдергивает руку. Из устройства вырывается струя пламени, но оно гаснет, когда падает в лужу. Я быстро поднимаю его, надеясь, что огонь и вода не повредили устройство. — Что он с тобой сделал? — спрашивает Коллинз, помогая мне подняться. «Контролировал меня, — говорю я ей. — Я бы сделала все, что он попросит». — Ты в порядке? Я киваю. — Он... просто хотел поговорить. — Радуйся, что он не заставил тебя танцевать чечётку. Я улыбаюсь, но попытка пошутить не особо поднимает мне настроение. — Я знаю, чего добивается Зумб. Она ждет. — Контроль… — говорю я ей, нахмурившись, — над Немезидой.   6 «Мы находимся на улице перед Сиднейским оперным театром, на верхней площадке лестницы, которая, как нам сказали, образует естественный амфитеатр. Это позволяет каждому из почти тысячи зрителей отчетливо слышать каждую ноту Сиднейского оркестра». Оливия Джонс улыбнулась в камеру и наклонила голову вправо, так что ее прямые светлые волосы упали на один глаз. Это движение было непроизвольным, но в отделе новостей знали, что оно означает, что она закончила говорить. В ее ухе зазвучал голос Чака Уилсона, студийного репортера, которого могли слышать только она и телезрители. «Очень хорошо, Оливия. Уверен, мы все хотели бы оказаться там вместе с тобой». Оливия кивнула, как будто соглашаясь, но она не была фанаткой оркестровой музыки. Если бы на концерте выступали B-52 или R.E.M., она бы обрадовалась, но когда в последний раз эти группы выступали в Австралии — да и вообще где-либо? — Конечно. Это будет фантастический вечер, полный волшебной музыки, а после — фейерверк и эксклюзивная вечеринка, на которой мы наверняка увидим нескольких знаменитостей и кое-кого из сиднейских... — Оливия, — перебил её Чак. Она чуть не вышла из себя в прямом эфире. Больше всего на свете она ненавидела, когда ее перебивали. Когда-то у нее был парень. Потрясающе красивый. Умный. Богатый. Но он постоянно ее перебивал, даже когда они не ссорились. Этот человек слышал только свой внутренний монолог и высказывал все свои свежие идеи, не обращая внимания на то, что говорила она. Он почти не слышал, как она с ним расставалась. Теперь она натянуто улыбнулась и сказала: «Да, Чак, что там у тебя?» Чак был придурком, но при этом обаятельным и привлекал более молодую аудиторию, состоящую в основном из женщин, что нравилось рекламодателям. Он был неприкосновенен на телевидении, пока не начал стареть. Когда-то она была секс-символом вечерних новостей, но двое детей и время сыграли против нее. Ей повезет, если она продержится в эфире еще два года. Потом ее переведут в отдел новостей или, если повезет, в утреннее шоу, где аудитория в основном состоит из людей старшего возраста. «Похоже, перед концертом будет какое-то световое шоу». Оливия в замешательстве посмотрела на своего оператора. Он указал ей за спину. — Над водой. Оливия развернулась. Большую часть обзора занимали гигантские белые «паруса» Оперного театра. После Улуру это было самое узнаваемое здание во всей Австралии. Гигантские изогнутые паруса напоминали ей стаю китов, поднимающихся на поверхность, чтобы полакомиться косяками мелкой рыбы, но, как и большинству людей, ей этот дизайн казался потрясающим. Оперный театр с трех сторон был окружен океанской гаванью. С того места, где стояла Оливия, она могла видеть воду, текущую вглубь суши под массивной стальной аркой Сиднейского моста Харбор-Бридж. Она не раз видела этот вид, работая корреспондентом, освещающим ночную жизнь города, но на этот раз все было по-другому. Пульсирующий оранжевый свет, парящий прямо над водой, направлялся к Оперному театру. Мерцающее сияние было прекрасным. Завораживающим. «Если это часть представления, — подумала она, — то я, пожалуй, впечатлена». Оркестр начал настраиваться — мелодичный перезвон инструментов то усиливался, то затихал, пока музыканты натягивали струны и набирали воздух в легкие. Представление вот-вот должно было начаться. Оливия почувствовала, что ее внимание снова переключилось на оркестр — она и так слишком долго молчала, — но оранжевое свечение уже было в пятидесяти футах от берега и освещало зрителей успокаивающим сиянием. «Как один из тех оранжевых соляных кристаллов», — подумала она. Оператор первым усомнился в красоте света, в первую очередь потому, что отвернул объектив от Оливии и приблизил свет. Треугольный участок цвета перестал быть сплошным источником света. Он стал жидким. Расплавленным. Живой. — Черт возьми, — прошептал Джим, отводя камеру назад и увидев массивную черную фигуру, вынырнувшую из темноты. Следующим отреагировал Чак, который видел кадр на мониторе в студии. Его вздох был достаточно громким, чтобы Оливия вздрогнула. На камеру. Затем он крикнул, по-настоящему крикнул ей в ухо: «Оливия!» В ответ она глубоко вздохнула и покрутила шеей. Она не хотела выходить из себя на камеру, но Чак... — Оливия! — на этот раз его голос прозвучал пронзительно. В нем слышался страх. Оливия не обратила внимания на тон его голоса, пока не крикнула: «Да пошел ты, придурок!» Вот так детство Оливии в глуши, с четырьмя старшими братьями, пробилось сквозь ее защиту и разрушило ее карьеру. Но самое странное, что никто этого не заметил. Ни Чак. Ни Джим. Продюсеры бы уже прервали прямой эфир и начали ее отчитывать. Когда что-то вышло на свет в Оперном театре, открыв Оливии, оркестру и сидящим в зале гостям прекрасный вид, она поняла, что ее слова и поведение будут забыты или со временем сочтут оправданными. Следующее слово, слетевшее с ее губ, стало единственным оправданием, которое ей когда-либо было нужно. “Немезида”. Но это был не Немезида. Хотя она никогда не видела это существо вживую, она изучала его фотографии, как и почти все остальные живые существа на планете. Эта... тварь... имела некоторые общие черты с Немезидой: толстую темно-серую плоть, обсидиановые когти, костные наросты и оранжевые светящиеся перепонки, но форма тела у нее была совсем другая. Немезида достигала трехсот футов в высоту. Это существо было не выше ста футов, из которых почти пятьдесят футов приходилось на воду. У него не было хвоста. Ни гигантских шипов на спине, ни панциря, скрывающего крылья. Это была более мелкая и изящная модель, но взгляд ее светящихся желтых глаз был куда страшнее, чем взгляд каре-зеленых глаз Немезиды. В этих глазах не было мести. Только голод. Воспользовавшись уникальной возможностью для журналиста, Оливия собралась с духом и шагнула в кадр, встав справа, чтобы слева от нее был виден монстр, поднимающийся из океана. Голова чудовища отдаленно напоминала сгорбленную акулу-молот: глаза располагались по бокам вытянутого в горизонтальном направлении черепа. Нижняя челюсть отвисла, обнажив длинные изогнутые зубы, которые выглядели одновременно хрупкими и смертоносными. Толстая правая рука высунулась из воды и опустилась на мраморную дорожку, заставив толпу содрогнуться. От удара все пришли в себя, и коллективный крик ужаса наполнил ночь, словно хор проклятых, эхом разносясь по гранитной лестнице. Оливия поморщилась от шума, заглушившего ее голос. Но она продолжала вести репортаж, комментируя происходящее так, что никто из тех, кто смотрел телевизор, не мог понять, что именно происходит. Крик толпы, каким бы пронзительным он ни был, по сравнению с оглушительным ревом, вырвавшимся из раскрытой пасти чудовища, был похож на нежное стрекотание сверчка. Из пасти твари тянулись слюнявые щупальца, которые цеплялись за зубы, а потом срывались и брызгали на бегущих людей. Оливию обдало теплым воздухом и запахом гниющей плоти. Она подавилась, но сохранила самообладание. Она снова повернулась к камере и произнесла неслышные слова, в то время как монстр на заднем плане протянул свою гигантскую когтистую руку в толпу, отвел ее в сторону и поднял в воздух двадцать хорошо одетых людей. Он сжал руку, раздавив тех немногих, кто еще кричал от ужаса, и воздух наполнился хрустом ломающихся костей. Затем оно протащило жертв по нижней челюсти, погрузив большинство из них в рот, а некоторых насадив на зубы. Когда тела соскользнули с длинных гладких зубов, существо снова потянулось вперед. Оливия знала, что позади нее творится настоящий ад. Она не оборачивалась, но слышала, как монстр расправляется с толпой. Обычно правило «чем больше, тем безопаснее» не работает, но она чувствовала, что монстр не обратит внимания на одного человека, который стоит на месте. По крайней мере, пока его внимание приковано к бегущей толпе. Ее провозгласят самой смелой журналисткой в мире, и она навсегда сохранит свою работу. Она не сдвинулась с места, даже когда Джим с широко раскрытыми глазами вскочил и убежал от своей камеры на штативе. Именно такой она хотела запомниться зрителям. Стойкой. Смелой. И плевать на морщины. Затем на нее обрушилась двухтонная черная рука, вдавив ее в гранит. Чудовище наверху не обратило на это внимания, а зрители быстро забыли об этом, наблюдая за происходящим через неповрежденную камеру еще десять ужасающих минут.   7 Вид из «Вороньего гнезда», штаб-квартиры FC-P, по-прежнему мрачный, даже после года восстановительных работ. С вершины самого высокого холма в Беверли, штат Массачусетс, открывается вид на город с севера, юга и запада. На востоке — голубой океан, такой же чистый, как и прежде. Но между нами и гаванью — миля обугленных руин. Противоположный берег гавани в Салеме выглядит не лучше. Мост между двумя городами все еще лежит в руинах, но уже возведено временное сооружение. Почерневшие остатки моста — это то, что я называю «самосожжением» Немезиды. Эта оранжевая кровь, или что это такое, воспламеняется при контакте с воздухом. Если ее будет достаточно много, получится что-то вроде небольшого ядерного взрыва, только без радиации. Сначала я думал, что взрывная жидкость — это какой-то защитный механизм: ранишь монстра не в то место, и тебе не поздоровится. Но потом она намеренно проткнула мембрану на груди и с помощью взрыва пробила дыру в центре Бостона. Мало того, на последнем этапе своего превращения в ярко-белую крылатую богиню возмездия она смогла сфокусировать солнечный свет в мощный луч, который испепелил отца Майго, здание, на котором я стоял, и здание Хэнкока, которое чуть не обрушилось мне на голову. Я называю эту атаку «божественным возмездием». Звучит банально, я знаю, но я вырос на комиксах. Атакам нужны названия. Как ни странно, военные попросили дать атакам кодовые названия, чтобы в будущем можно было быстрее передавать информацию о тактике Немезиды. Конечно, помимо самосожжения и божественного возмездия, остальные ее атаки можно описать как «выбивание всего дерьма». Весь прошлый год я смотрел на этот медленно меняющийся вид разрушений — не потому, что он красивый, а потому, что он напоминает мне, что, несмотря на то, что Немезида — часть Майго, она также является монстром. Она разрушила мой город. Она напала на мою страну. Она убила тысячи невинных людей. И моя задача — сделать так, чтобы это больше никогда не повторилось. Поэтому, помимо расследования новых случаев появления чего-то странного и потустороннего, мой отдел — в основном Купер и Уотсон — координирует военные стратегии и развертывание сил по всей стране, в первую очередь на побережье, поскольку Немезида не может проникнуть вглубь страны незамеченной. Пока военные работают над созданием оружия, способного пробить сверхпрочную кожу Немезиды, мы следим за тем, чтобы каждая миля побережья была под защитой. Сейчас в большинстве небольших аэропортов, включая аэропорт Беверли, базируются истребители. Гавани защищены линиями гаубиц или танков. Побережье нашей страны не было так хорошо защищено со времен Второй мировой войны. Однако мы не питаем иллюзий, что сможем ее остановить. Наша цель — просто замедлить ее продвижение, чтобы люди успели эвакуироваться. Мы проложили более широкие автомагистрали, ведущие в сторону от густонаселенных прибрежных районов, построили подземные бункеры для тех, кто не сможет уехать, и развернули растущий парк автобусов, вертолетов и самолетов, единственная цель которых — помогать в эвакуации. Кто-то предложил построить вокруг страны огромную стену, но это, конечно, ужасная идея. И хотя расходы были огромными, ценность человеческой жизни нельзя измерить в долларах. «Сколько он там уже стоит?» Рич Вудолл, он же Вудсток, — наш бесстрашный пилот вертолета. Он старый вояка. Участвовал в трех войнах. Двадцать пять лет летал на вертолетах Корпуса морской пехоты США. На первый взгляд он не из тех, кого хочется видеть за штурвалом: всклокоченные седые волосы, усы, дикие голубые глаза и угрюмый характер, но он летает как черт и готов в одиночку взобраться на 90-метрового гиганта. Он шепчет, но я прекрасно его слышу. — Тридцать минут, — отвечает Уотсон. Он не очень-то умеет шептать, и Вудсток шикает на него еще громче. Уотсон — последний человек, которого можно было бы ожидать увидеть в элитном правительственном агентстве. Представьте себе Чанка из «Балбесов», только взрослого, таким, каким вы его себе представляли, а не таким, каким он оказался на самом деле. Уотсон — хороший парень. Такой друг нужен каждому. И я ему должен за то, что он познакомил меня с Коллинзом. У него немного обсессивно-компульсивное расстройство, и он не может удержаться от того, чтобы не засекать время. Иногда я просто стою здесь и думаю о своем, чтобы посмотреть, кто первым пойдет в туалет. — Оставь его в покое, — говорит Купер из дальнего угла комнаты. Ее голос приглушен книгой, схемой или справочником, в который она уткнулась. — Он думает. — О чем? — спрашивает Вудсток. Я буквально слышу, как Уотсон пожимает плечами. Он немного... полноват, и от этого движения из его легких выходит воздух. Бедняга. Если бы нам когда-нибудь пришлось эвакуироваться, он стал бы той закуской, которая задержала бы монстра настолько, чтобы мы успели сбежать. «Эшли сказала, что по дороге домой он почти не разговаривал. Назвала его броудом, что на самом деле является названием инопланетной расы из комиксов про Людей Икс, но я не думаю, что она имела в виду это». Я слышу стук каблуков Купер, приближающейся ко мне. Не видя ее, я могу представить ее в темном деловом костюме, с туго стянутыми в хвост волосами цвета воронова крыла и в очках в толстой оправе. На мне моя обычная летняя одежда: коричневые кроссовки для активного отдыха, шорты карго, оранжевая футболка и красная шапка-бини. Зимой я надеваю красную толстовку с капюшоном. Но давайте начистоту: 60 % мужчин в Новой Англии моложе 45 лет носят одинаковую униформу — разве что без шапок-бини, — как будто мы все состоим в каком-то тайном клубе, где не особо следят за модой и где ногам очень тепло. А может, мы все просто ленивые придурки. Купер по-прежнему упряма и щепетильна в вопросах соблюдения правил, но за последний год она сильно изменилась. Она чуть не погибла, когда «Немезида» взорвалась в гавани Беверли. Мы были достаточно далеко, чтобы не пострадать от взрыва, но ударная волна выбила окна — теперь это тактические стекла толщиной в два дюйма — и проломила Купер. После физиотерапии она продолжила заниматься по прежней программе тренировок, и теперь у нее вид сексуальной библиотекарши. Если бы только Уотсон мог сдвинуться с места, у него был бы шанс. Привязанность есть. Притяжение... ну, он же взрослый Чак. — Оставьте его в покое, — говорит она, прогоняя их. — Вы же знаете, что он... — Не переживай, — говорю я, махая рукой. — Я уже все обдумал. Кто-нибудь смотрел вчерашнюю игру «Сокс»? — Когда я оборачиваюсь, моя команда смотрит на меня так, будто у меня на лице слюни Немезиды. — Что? — Ты с самого приезда не проронила ни слова, — говорит Купер. — Позвольте мне перевести, — говорит Вудсток, возвращаясь на свое место, которое, по сути, представляет собой шезлонг, когда он не в воздухе. Он откидывается на спинку и закидывает ногу на ногу. — Она ожидала, что ты придешь к какому-то выводу или озарению, пока пялишься в пустоту. — Как поэтично, — говорит Купер. Ни один из нас ее не развлекает. Уотсон выручает меня. «Пять к трем. Сокс против янки». — Вот видите, это было не так уж сложно. Теперь о... — я оглядываю комнату площадью 1000 квадратных футов на четвертом этаже кирпичного особняка, который служит нам домом и штаб-квартирой. Здесь десять рабочих мест, большинство из которых не используются, и большая богато украшенная лестница в дальнем конце помещения. То, что когда-то было хорошо организованным офисом, в котором почти ничего не происходило, превратилось в частично организованный (благодаря Куперу) беспорядок из папок с делами, которые нам присылали из всех возможных правоохранительных органов, местных и федеральных, на протяжении пятидесяти лет, задолго до появления цифровых хранилищ. Но одного не хватает. — Где Коллинз? При упоминании имени Коллинз Бадди, он же Бад или Бадди-бой, в зависимости от того, кто с ним разговаривает, подбегает ко мне с восторженным выражением в своих карих глазах австралийской овчарки. Он ищет Коллинз, свою любимицу, несмотря на то, что принадлежит Уотсону, и, не найдя ее, переключается на меня. Он подкладывает голову под мою правую руку, и я глажу его. — Сходил за кофе, — говорит Купер. — Сказал, что ты почти не спала в самолете. Это еще мягко сказано. Не уверен, что вообще спал. В тот единственный раз, когда мне удалось задремать, меня разбудил кошмар. И не про Немезиду. Это был клоун верхом на медведе-панде, который гонялся за мной по дому и бил меня по спине сломанной автомобильной антенной. Мне уже снились кошмары про медведей после той встречи год назад. А клоунов все ненавидят. Насчет автомобильной антенны не уверен. Может, меня преследует призрак грузовика Бетти. Это более правдоподобно, чем большинство дел, которые лежат у нас в офисе. «Сон переоценен, — говорю я. — А вот кофе — это нечто восхитительное». Я подхожу к своему рабочему месту и плюхаюсь в кресло, на мгновение уставившись на черный экран. «Гонконг...» Я оборачиваюсь к остальным и вижу, что они с нетерпением ждут моего ответа. Даже Вудсток садится и подается вперед, уперев руки в колени. — Это был не Немезид, — говорю я им. — Тогда что же это было? — спрашивает Ватсон, уже печатая на компьютере и просматривая изображения разрушенного гонконгского порта. — Что еще могло вызвать такой ущерб? — Не знаю, — говорю я. — Чего-то такого мы еще не видели. Купер скрещивает руки на груди. «Откуда ты знаешь? Свидетелей не было». — Был один, — говорю я, думая о загадочной блондинке. — То, что ударило по порту, светилось оранжевым, как Немезида, но было гораздо меньше. — А что насчет сети проституток? — спрашивает Вудсток. «Торговцы рабами», — говорит Купер, уточняя суть преступления. Вудсток кивает. «Точно. А что насчет них? Разве они не соответствуют стилю Немезиса?» — Да, — говорю я. — Но тел там не было. — К чему ты клонишь? — спрашивает Купер, нахмурив брови. «Немезида перестала есть людей, когда выросла. Теперь мы вряд ли стали бы для нее закуской. Так зачем же Немезиде нападать на порт, съесть почти триста человек и улететь?» Уотсон чешет в затылке. — Она... снова растет? — Не она. — говорю я. — О, — говорит Уотсон, прерываясь на середине почесывания. Его рука медленно опускается на колени. — О-о-о. Я киваю. Он все понял. — Что бы это ни было, оно тоже растет. От пронзительного звука, донесшегося со станции Купера, мы все подпрыгиваем. Успокоившись, я понимаю, что это за сигнал. — Это что, Гомер Симпсон кричит? Пока Купер бежит к своему столу, Уотсон говорит: «Я все для нее подготовила. Ей нравятся «Симпсоны». Во-первых, Купер никому не позволяет трогать свой компьютер. Во-вторых, я и не знал, что у нее есть чувство юмора. Я явно слишком долго отсутствовал на работе. — Что это за сигнал тревоги? «Наблюдения за Немезидой», — говорит Уотсон, и я чувствую, как кровь отливает от моего лица. Я направляюсь к Куперу. — Куда? — Австралия, — говорит она. — Сидней. В Оперном театре. «Как он добрался из Гонконга в Сидней за день?» Ни у кого нет ответа, потому что это невозможно. «На этот раз есть фотографии. Много фотографий». Она щелкает мышкой, и на большом экране на боковой стене комнаты появляются несколько изображений существа высотой около 30 метров, похожего на помесь молотоглава и гориллы, со знакомым светящимся треугольником мембран в центре груди. «Мог ли Немезис уменьшиться в размерах?» — спрашивает Вудсток. — Это не Майго, — говорю я, называя другое имя существа, которое чуть не убило Купера. Она бросает на меня раздраженный взгляд, но ничего не говорит. — И что тогда? Я подхожу к большому экрану, рассматриваю фотографии и просматриваю короткие видео. Чудовище пожирает людей. Съедает их целиком, как ребенок, залезший в ведро с конфетами на Хэллоуин. Жадное. Голодное. Я уже видела такое, когда Немезида еще рыскала по штату Мэн. Но это... это не она. — Я не уверена. Это что-то другое. Что-то... новое. И тут снова раздается сигнал тревоги, от которого мы все подпрыгиваем. Но на этот раз мы оглядываемся по сторонам, пытаясь понять, с какой станции доносится приглушенный звук сирены воздушной тревоги. И тут я понимаю, что сигнал раздается не из «Вороньего гнезда». Он доносится снаружи, но его заглушают кирпичные стены и бронированные окна. Я подхожу к стене с окнами и смотрю на океан, где огромная темная масса скользит по воде, направляясь прямо к берегу. Гомер снова начинает кричать, опережая меня. Немезида вернулась.   8 Океан становился теплее по мере того, как она поднималась из глубин, неуклонно приближаясь к берегу, к источнику жизненной силы, который привлекал ее внимание. Она год скрывалась в глубинах, залечивая раны, пока не почувствовала, что не может больше игнорировать злодеяния людей. Но ее силы еще не восстановились полностью. Пытаясь игнорировать непреодолимое желание уничтожить человечество, она питалась китами, гигантскими кальмарами, косяками рыб, акулами и всем, что попадалось ей на пути. Когда к ней вернулись силы, она почувствовала, что ее тянет во все стороны. Зло было повсюду, оно звало ее, манило ее гневом. Плывя к городу, который, как она знала, назывался Римом, она ощутила, что ее тянет в противоположную сторону, туда, где она родилась. Месть за все злодеяния, совершенные в прошлом, была так близка, что она боролась с желанием вернуться домой. Но в конце концов могущественная Немезида проиграла битву. Она развернулась всего в двадцати милях от побережья Италии. С каждым взмахом хвоста в ней нарастало чувство безотлагательности, смешанное со странным, непонятным ощущением. Весь прошлый год она пыталась понять, кем стала. Ее мысли были первобытными. Движимыми эмоциями. Она знала, кто она и что она — Немезида. Ее место в этом мире не подлежало сомнению, и в ее отсутствие человечество погрузилось во тьму. Она должна была очистить мир. Но ее мысли и чувства были смутными. Неразбериха. Было время, когда она ощущала только энергию, исходящую от гнусных поступков. Теперь она испытывала гораздо больше чувств — таких, для которых у нее были слова: любовь, прощение, милосердие, — но она не до конца понимала их и не могла ими наслаждаться. Более того, ей как никогда хотелось дать волю своему гневу. Долгое путешествие через океан дало волю ее гневу. Но в то же время у нее появилось время подумать... что раньше случалось редко. Ее личность оказалась под вопросом, воспоминания то появлялись, то исчезали. Отдельные цели, желания и моральные принципы слились воедино. «Я — Немезида», — подумала она, но сама мысль о том, чтобы думать так конкретно, ставила под сомнение ее сущность. Немезида чувствовала. Она не думала. По мере приближения к родному побережью ее эмоции нарастали, заглушая тихий голос, звучавший в глубине ее сознания. Ее не тянуло к какому-то конкретному источнику зла. На этот раз ее звал человек. Мысли о разрушении заполняли ее разум. Огонь. Взрывы. Битва с человечеством. Ее огромное сердце забилось быстрее, горячая кровь забурлила в венах, в которых мог бы проплыть человек. Ее жажда росла по мере того, как она узнавала о населении нового континента и всех его грязных тайнах. Она жаждала возмездия. Но ее внимание привлек мужчина. Ее... цель. Почему он? — удивилась она, а потом усмехнулась. — Почему — не важно. Когда она скользила по знакомым водам, держась на плаву всего в нескольких футах от дна, волна сбивающих с толку эмоций заставила ее вздрогнуть. Здесь она испытывала сильную боль. Обе ее половины. Воспоминания жгли, но их заглушало что-то более темное. Невыносимое зло заглушило ее тихий голос, и она впала в ярость. Она сильнее замолотила хвостом по воде, поднимая клубы ила и застилая ими океан над собой. Чем ближе она подплывала к берегу, тем сильнее становились ее чувства. Но к ярости примешивалось что-то еще. Она не могла дать этому определения, но это каким-то образом усиливало ее гнев. Она не чувствовала себя такой целеустремленной и сосредоточенной со времен Бостона, когда она... Изображения были размыты. Ее жажда справедливости разгорелась с новой силой, подпитываемая вторым источником зла. Что-то знакомое. Что-то сбивает с толку. С ревом, который услышали все подводные лодки, патрулирующие Атлантический океан, «Немезида» устремилась к берегу. Энергия и сила ее тела создали над ней волну. Все мысли исчезли. Осталась лишь неутолимая жажда мести — за что, она не могла вспомнить или понять. Но вскоре ее жажда будет утолена.   9 В тишине, наступившей после того, как я заметил приближающуюся тень, я подхожу к доске, беру маркер и возвращаюсь к окну. Тень движется по прямой, ее траектория предсказуема. — Что ты делаешь? — спрашивает Купер. — Нам нужно скоординировать... «Ее заметили, — говорю я, наводя черную точку на стекле на дальнюю тень. — Сейчас вступят в силу все наши протоколы. Нам нужна информация. Зачем она здесь? За кем она охотится? Какова ее цель? Чем быстрее мы во всем этом разберемся, тем скорее сможем ее перенаправить». Некоторые военные советники президента предлагали просто отдать преступников в руки Немезиды, чтобы она вершила свое беспощадное правосудие. В конце концов, это сработало в моем случае и спасло Бостон. Но это решение было принято в отчаянии, после того как уже погибли тысячи людей. Я указал на то, что такой план незаконен и противоречит конституции, что было непросто сделать, не навлекая на себя подозрения, и мы выбрали альтернативный вариант — найти цель и переместить ее. Как можно дальше. Дальше оставалось только ждать, бросится ли Немезида в погоню и как далеко она зайдет. Стала бы она объезжать целые континенты, чтобы выследить кого-то? Пересекла бы она континенты по суше? Или расстояние помешало бы ей настичь этого человека? Это будет наша первая попытка ответить на эти вопросы. Но бегство — это не выход. В конце концов, нам придется найти постоянное решение проблемы с Немезидой. Это не самая любимая тема для меня, но я понимаю, что это необходимо. Майго угрожает не только отдельным людям, но и всей планете, ведь она уничтожает все на своем пути. Я рисую вторую точку и измеряю расстояние между ними линейкой. Быстро прикинув в уме, я говорю: «Она доберется до берега за три минуты». Ручкой и линейкой я провожу прямую линию между точками и отступаю на шаг. Линия идеально вертикальная. «Большая девочка идет за нами», — говорит Вудсток, озвучивая мои мысли, за одним исключением. Она идёт за мной. «Купер, Ватсон, приступайте к реализации плана эвакуации «Альфа», — говорю я. Это позволит вывести их с объекта и создать резервную копию наших данных, в которую не войдут стопки старых дел, еще не отсканированных. — Убирайтесь из города к чертовой матери». Пара приходит в движение, и Ватсон действует гораздо быстрее, чем я мог себе представить. Он садится в кресло, подъезжает к терминалу и нажимает несколько клавиш. «Резервное копирование выполняется». — Я обновила данные в Министерстве внутренней безопасности, — говорит Купер, отходя от компьютера с ключами в руках. — Я заведу машину, детка. Детка? Я уже собирался спросить, когда ответил Уотсон. — Сейчас спущусь. «Вот это да», — думаю я и смотрю на Вудстока. Он криво ухмыляется, приподнимая один ус. — Похоже, тебе стоит подтянуть свои навыки расследования, босс. Хотя это открытие шокирует почти так же сильно, как появление Немезиды, я откладываю его на потом и говорю: «Разогрей Бетти». «Думаешь, стоит снова ей позвонить? — спрашивает Вудсток. — В конце концов она нас прихлопнет». — Нам не нужно подходить близко, — говорю я. — Нужно посмотреть, пойдет ли она за нами. — Не уверен, что понимаю вас. Я смотрю на Уотсона. Он занят резервным копированием данных на ноутбуке, чтобы продолжить работу вне офиса. Я тихо говорю: «Думаю, она здесь из-за меня». По прищуренным глазам Вудстока я понимаю, что он все еще не в теме. — Я здесь единственный, кто хоть как-то с ней контактировал. Может, не стоило предлагать ей Тилли? Может, я слишком легко сдался? Мы понятия не имеем, что у нее на уме. Но если она пришла сюда, то только ради меня. Иначе и быть не может. — А если ты прав и она пойдет за нами? «Мы встретимся с ударной группой «Теодор Рузвельт». Они базируются у мыса Доброй Надежды». Ударная группа обладает достаточной огневой мощью, чтобы в одиночку завоевать большинство стран на планете. Помимо авианосца, который его экипаж называет «Большой дубинкой», и девяноста ударных самолетов и вертолетов, в состав ударной группы входят восемь эсминцев, две атомные подводные лодки и множество вспомогательных кораблей. По сути, скопление кораблей и их огневая мощь — это человеческий эквивалент монстра Немезиды, только крупнее и опаснее. Если мы приведем к ним Немезиду, они попытаются с ней справиться, но я почти уверен, что обычное оружие ее только разозлит. — А оттуда? — спрашивает Вудсток. “Ты возвращаешься домой”. “А ты?” Я улыбаюсь в ответ на его беспокойство. «Согласно протоколу, в Сибирь, если русские еще согласятся. Хотите поехать?» — Дома хорошо, — говорит Вудсток, направляясь к боковой двери, ведущей на лестницу на крышу. — Через минуту мы будем в воздухе. — Я догоню, — говорю я, когда он взбегает по лестнице. Когда он уходит, я поворачиваюсь к Ватсону, который все еще собирает вещи. — Ватсон. Он поднимает глаза. — Что? “Уходи”. — Но мне нужно… «Она выйдет на сушу в ближайшие шестьдесят секунд. Когда это произойдет, она будет всего в двух шагах от нашего порога. Высота этого холма — двести футов. Мы на вершине, на четвертом этаже самого высокого здания на холме. Не хотелось бы оказаться начинкой этого кирпичного пирога, если она решит его попробовать». — Ты же не думаешь... — Я не собираюсь быть здесь, когда она приедет. Он быстро кивает и встает, шнуры свисают из его сумки, как дреды. — Сделай мне одолжение, свяжись с Коллинз. Скажи ей, чтобы не возвращалась домой. Он все еще кивает. Он спускается по лестнице, свистом подзывая Бадди, который тут же бежит за ним, а я направляюсь на крышу. Не успеваю я дойти до лестницы, как сирена замолкает, а затем трижды вспыхивает и снова замолкает. Я знаю этот протокол. Я его написал. Что-то изменилось. Я взбираюсь по лестнице, но не бегу к открытой двери «Вертолета Бетти». Вместо этого я проскальзываю под лопастями вращающихся винтов и встаю на краю восточной крыши, упираясь руками в невысокую кирпичную стену. В миле от берега расступаются океанские волны. Появляется лицо. Не Немезида. Это еще одно существо, похожее на то, что обитает в Австралии и, как я предполагаю, в Гонконге. Однако в отличие от австралийского существа, у этого мордочка как у мопса, сплющенная, с постоянно растянутыми в ухмылке губами, обнажающими большие треугольные зубы. У него большие безумные глаза, карие, как у Немезиды. Когда оно на четвереньках выпрыгивает из воды, двигаясь, как коротконогая собака, я вижу, что у него такая же толстая черная кожа, как у Немезиса, а спина, бока и конечности покрыты пластинчатой броней с рядами черных шипов. Когда существо появляется из воды, оно похоже на гибрид собаки, черепахи и Немезиса. Вырвавшись из медлительных объятий океана, тварь добирается до берега и срывается в стремительный бег. Я стою как вкопанный, наблюдая, как монстр добегает до развалин особняка на берегу океана и врывается внутрь, поднимая в воздух клубы черной пыли. Я замечаю оранжевое свечение под его телом, но не задерживаюсь, чтобы понять, откуда оно исходит. Монстр явно направляется в нашу сторону, и я не хочу быть здесь, когда он доберется до нас. Может, это и не Немезида, но в ней не меньше ста футов в длину, и она быстро разберётся со штаб-квартирой «Фракции Красной Армии». Я запрыгиваю на пассажирское сиденье «Вертолета Бетти» и захлопываю дверь, почти не замечая, как мы взлетаем. Я достаю из кармана телефон и запускаю приложение для экстренных случаев FC-P, разработанное Уотсоном. Оно позволяет мне связываться с местными правоохранительными органами, бригадами реагирования на чрезвычайные ситуации и всеми видами вооруженных сил. Одним нажатием кнопки я могу связаться с Вудстоком или со всеми силами реагирования. Любой разговор, проходящий через сеть приложения, будет известен всем подразделениям, участвующим в ликвидации угрозы. Быстро надев гарнитуру вертолета, которую я модифицировал для работы с телефоном через Bluetooth, я начинаю разговор. «Цель — не Немезида, но представляет не меньшую угрозу». Я смотрю в лобовое стекло, пока мы поднимаемся в воздух. Существо пробирается сквозь обугленные руины Ист-Беверли. «Цель находится в черной зоне. Риск жертв среди гражданского населения низкий. Начинаем. Оружие наготове. Посмотрим, сможем ли мы остановить эту тварь до того, как она доберется до цивилизации». — Вас понял, — раздается голос, и на экране моего телефона появляется изображение представителя ВВС. — Вертолетная поддержка будет через две минуты. Тяжелая артиллерия прибудет через три минуты. Конец связи. «Мы выдвигаемся на позиции». Это сообщение от Национальной гвардии, которая теперь вооружена танками и другими видами техники, обычно используемыми на зарубежных театрах военных действий. «Ориентировочное время прибытия — две минуты. Конец связи». Благодаря тому, как устроено приложение, мы можем говорить все одновременно. Слово «по очереди» не является обязательным, но оно не дает участникам перебивать друг друга. — Принято, — говорю я. — Две минуты. Ничего не скрывай. После ряда подтверждений я обращаюсь к Вудстоку. — Каков план? — спрашивает он. «Нам нужно, чтобы он был занят в течение двух минут», — говорю я. Я ожидаю, что он нахмурится или, может быть, разразится целой чередой проклятий, но вместо этого он ухмыляется. «Пора посмотреть, как работают улучшения Бетти». Он активирует новую систему вооружения вертолета. На лобовом стекле появляется цифровая информация о внешнем мире, возможных целях и боеприпасах. Хотя Вудсток научился управлять вооружением Бетти во время полета, лучше всего у него получалось, когда он летал, а я управляла оружием. Я берусь за второй джойстик, на котором есть два спусковых крючка и четыре красные кнопки, позволяющие переключаться между видами вооружения. Чувствуя себя так, будто играю в видеоигру, я сжимаю джойстик и с трудом сдерживаю улыбку. Вертолет наклоняется вперед и резко набирает скорость. В наушниках раздается боевой клич Вудстока. Я тоже кричу, но не могу понять, присоединяюсь ли я к нему или просто ору. Кажется, и то, и другое. А может, и правда. После года провальных дел часть меня рада снова оказаться в гуще событий. А другая часть изо всех сил старается не наложить в штаны.   10 Разрушения, которые мы видим внизу, — суровое напоминание о могуществе Немезиды. Обугленные остатки домов пугающе напоминают скелеты, поднимающиеся из-под земли. Там, где с 1626 года, когда англичане основали Беверли, росли высокие дубы и клены, теперь из земли торчат почерневшие, лишенные листвы ветви, словно гигантские руки, тянущиеся к нам. Дома, построенные из более прочных материалов, имеют фасады, обращенные на запад, и выглядят почти как обычные. На некоторых участках даже сохранились газоны и кустарники, которые защищали землю от огня. Но восточные стороны домов выгорели дотла. Ничто не избежало ее ярости, ни один дом, ни один человек, оказавшийся в эпицентре бойни. Люди до сих пор разбирают завалы. Все это не дает мне покоя, пока мы приближаемся к... чему бы то ни было. «Нужно дать этому название», — говорю я себе, но Вудсток меня слышит. «Мы могли бы назвать его Fucktard», — предлагает он, подергивая усами. Он явно получает удовольствие от происходящего. Я посмотрел на покрытого панцирем монстра, который, пробиваясь сквозь руины города, по-прежнему направлялся прямо на нас. — Скрион. — Что за чертовщина, этот Скрион? Я освежил в памяти свою греческую мифологию в надежде найти больше информации о происхождении Немезиды. Если мы поймем, откуда она взялась, то, возможно, придумаем, как ее остановить или убить. «Скрион был сыном Посейдона. Разбойником». Вудсток смотрит на меня. «Ты же знаешь, что его зовут Скирон, а не Скрион, верно? Ты не единственная, кто увлекается греческими мифами». Я хмурюсь и отмахиваюсь от него. «Скрион звучит лучше. Кто узнает?» Вудсток равнодушно пожимает плечами. — И почему этот уродливый придурок напоминает тебе его? «Его съела гигантская морская черепаха». — Полагаю, в этом есть смысл, — говорит он. — Но я все равно предпочитаю «ублюдок». Я тоже так думаю, но кодовые названия, которые я придумываю, будут использоваться местными правоохранительными органами и военными. Власти и СМИ, не говоря уже о подавляющем большинстве людей в мире, не обладающих чувством юмора, этого не оценят. Я беру в руки свой телефон, который на самом деле больше похож на карманный суперкомпьютер, чем на телефон. Мы называем его Devine, что звучит как имя трансгендерной стриптизерши, но на самом деле это просто милый способ сократить DVIN (Digital Vanguard Intelligence Network). Конечно, это название сети, а не самого телефона, но нам нравилось кокетливо говорить «Это просто Devine», когда поступали звонки. Он умеет делать всё то же, что и современные смартфоны, только намного лучше, быстрее и с несколькими дополнительными функциями, которых пользователи никогда не увидят на своих устройствах, например возможность управлять дроном или наносить авиаудары. Я переключаю приложение для связи, чтобы все могли меня слышать. «Внимание всем подразделениям реагирования, цель — кайдзю по имени Скрион. Приходят изображения». Да, кайдзю. Слово, которое стало обозначать жанр гигантских монстров, включающих в себя таких громил, как Годзилла и Гамера, превратилось в наш официальный термин для обозначения любого существа, которое... ну, не является частью природы, с оговоркой, что так называют только существ, способных к массовому уничтожению. Улитка со щупальцами не подходит под это определение, если только она не десяти метров в высоту. Скрион? Это точно кайдзю. Я направляю 75-мегапиксельную камеру через лобовое стекло и делаю снимок, который мгновенно отправляется всем, у кого есть доступ к Devine. Я снова переключаю телефон в приватный режим, чтобы не все могли слышать, как я разговариваю с Вудстоком. «Прокати нас. Я хочу снять эту штуку со всех сторон». Мы набираем высоту, прижимаясь к земле, перегрузки вдавливают меня в боковое окно, но я все равно могу следить за Скрионом. Он все еще движется вперед, но следит за нами своими круглыми глазами и сморщенным лицом. Когда его голова больше не может поворачиваться, за ней следует и тело. Мои глаза расширяются. Он преследует нас. Это за мной гонится! — Быстрее, — говорю я. — Быстрее, зачем? — спрашивает Вудсток и разворачивает вертолет в другую сторону, намереваясь обойти монстра. Он понимает, что мы выровняли машину, но по-прежнему смотрит на Скриона через боковое окно. — Вот черт. Этот сукин сын гонится за нами! Передняя часть «Бетти» проседает, когда Вудсток прибавляет скорость, но Скрийон быстр. Очень быстро. Его безумный взгляд говорит о том, что он в каком-то наркотическом угаре. Челюсть отвисла. Эта тварь — не Немезида, но она вполне может нами перекусить. «Резко влево по моей команде!» — кричу я. Вудсток услышал бы меня через гарнитуру, даже если бы я шептал, но громкость моего голоса хорошо передает, насколько это срочно. «А потом к потолку». Я запрокидываю голову, прижавшись лицом к стеклу. Чудовище прыгает, отталкиваясь от земли мощными задними лапами. Когда оно взмывает в воздух, я вижу его бронированный низ, покрытый темно-серыми пластинами, разделенными по горизонтали тремя полосами ярко-оранжевых перепонок. “Сейчас же!” Бетти резко кренится влево. Я бы и не смог оторваться от окна, даже если бы захотел, а учитывая, что Скрайон вот-вот сомкнёт челюсти, мне бы очень, очень хотелось откинуться назад. Но тут я вижу над собой голубое небо. До меня доносится оглушительный удар. За ним следует рывок турбулентности. Скрайон снова на земле и, без сомнения, снова бросается в погоню. До меня доносится ругань из Вудстока. Я уже собираюсь спросить, в чем дело, но вижу все своими глазами. Все улицы в разрушенной части города расчищены от завалов. Лишь некоторые из них открыты для движения, чтобы разгрузить другие районы города. Проезд по остальным руинам ограничен, потому что на улицах полно провалов и любое строение может обрушиться. Это небезопасное место. И все же фанатики кайдзю и просто зеваки не могут удержаться, чтобы не подойти поближе. Как и люди внизу. Они едут на какой-то маленькой квадратной машине, и водитель неплохо справляется, объезжая выбоины, но едет недостаточно быстро. Я вижу, как люди внутри быстро перемещаются из стороны в сторону. Они видят приближающегося монстра. Интересно, им все еще весело? Наверное. Фанаты кайдзю такие. Скорее всего, они умрут с улыбкой на лице. Но моя задача — не допустить этого. «Мы не можем быть уверены, что Скрион пойдет за нами, если мы повернем назад», — говорю я Вудстоку. — Каков план? Я смотрю вперед. Дорога внизу ведет прямо к океану, затем поворачивает налево и упирается в Беверли-Фармс, которую не затронуло самосожжение Немезиды. Я киваю на джойстик в своей руке. «Мы создадим помехи. Выйдем в море. Надеюсь, он за нами последует». — А если нет? — Кавалерия не должна сильно отставать. В ответ он лишь резко разворачивает вертолет, продолжая двигаться в том же направлении, так что мы летим задом наперед. Он выполняет этот маневр мастерски, но все равно сбивает с толку. У меня на мгновение кружится голова, но прилив адреналина, вызванный голосом Вудстока, быстро приводит меня в чувство. “Святой ад!” Я мельком вижу то, что приближается. Черные зубы. Пятнистую пасть огромного рта. Два карих глаза размером с мяч для пляжного волейбола с большими черными зрачками, в которых отражается красный корпус «Бетти» и мое удивленное лицо. Изображение исчезает в потоке оранжевых трассирующих пуль. Это похоже на лазерный луч, но поток раскаленных пуль показывает мне, куда летят остальные невидимые пули. В данном случае они летят туда, куда я и хочу, — прямо в глотку Скриона. Кайдзю, похожий на бульдога, захлопывает челюсти, едва не задев вертолет, и поглощает остальные пули из моего пулемета своей толстой шкурой, которая, как и у Немезиса, кажется практически неуязвимой для обычных боеприпасов. Когда Скрион не падает, я понимаю, насколько близко мы к палубе. Всего в десяти метрах над землей. Если бы не разрушения вокруг, мы бы протаранили деревья и линии электропередач. Я нажимаю вторую кнопку на джойстике, переключаясь с пулемета на один из двух наших ракетных блоков, в которых по тридцать восемь неуправляемых ракет Hydra 70. Это значит, что для эффективного применения их нужно подпустить поближе. Что не составит труда. Скрийон издает рев. Это глубокий, раскатистый звук, от которого содрогаются и мои внутренности, и вертолет. Я определенно ранил монстра, но почти уверен, что только разозлил его. Кажется, он несется за нами еще быстрее, чем раньше. Я переключаю телефон на передачу данных через Devine. «Всем подразделениям, расчетное время прибытия? В опасной зоне находятся гражданские». «Хок-1. Расчетное время прибытия — тридцать секунд, — отвечает командир группы вертолетов. — Мы вас видим». Я придумал кодовые названия. Они не слишком креативные, но их легко запомнить, и у каждого мобильного боевого подразделения есть свое название из мира животных. Что касается меня? Я по-прежнему просто Хадсон, но если они обращаются к вертолету, то это Бетти. Серьезно. Им это не нравится, но нас с Вудстоком это заставляет улыбаться. «Орлиный глаз-1. Нам осталось сорок пять секунд», — говорит ведущий пилот истребителя, его голос искажен ревом двигателя. «Ястреб-1, как только машина окажется в зоне досягаемости, бей по Скриону изо всех сил. Орлиный глаз, поддерживай. Посмотрим, сможем ли мы переломить ситуацию». Я бы хотел сказать: «Посмотрим, сможем ли мы прикончить этого ублюдка», но не хочу никого обнадеживать. — Понял, сэр. “Принято”. Приятно, когда тебя слушают. В первый раз, когда мы реагировали на кризис, связанный с «Немезидой», многие наступали друг другу на больную мозоль и принимали неверные решения. Конечно, пока не увидишь гигантского монстра своими глазами, его сложно воспринимать всерьез. И никто толком его не понимал. Не уверен, что кто-то понимает его сейчас. Но, по крайней мере, мы организованы. Посмотрим, имеет ли это значение. Я переключаюсь на режим Devine, чтобы мой разговор с Вудстоком не перегружал сеть. — Можешь опустить нас пониже? — А ты думаешь, что это я сумасшедший. — Вудсток качает головой. — Погоди. Мы медленно снижаемся. Машина где-то внизу. Поскольку мы не приземляемся на ее крышу и я ее не вижу, я предполагаю, что они впереди нас. «Бетти, остановись!» Это голос «Ястреба-1», и если бы он не звучал так встревоженно, я бы посмеялась над нелепостью его заявления. Несмотря на то, что я сейчас не веду передачу, я все равно могу принимать адресованные мне сообщения. «Ты летишь всего в нескольких футах над гражданскими. Похоже, через пятнадцать секунд ты войдешь в поворот». — Принято, — говорю я. Вудсток тоже их услышал. Мы снижаемся, не долетая до улицы и убегающей машины, которая резко сворачивает налево и уезжает, быстро набирая скорость, словно миниатюрный «Тысячелетний сокол». «У тебя есть на примете что-нибудь стоящее? — спрашивает Вудсток. — Потому что сейчас самое время». «Вы когда-нибудь взрывали вишневую бомбу под ведром?» — Вишневая бомба под… погоди, что за хрень ты…? Я не слышу, что он там еще говорит. Я сосредоточен на Скрионе. Каждый его прыжок не только приближает кайдзю к нам, но и открывает нашему взору нижнюю часть гиганта и три нестабильные оранжевые мембраны. Обычно я бы не стал так делать, но, учитывая, что мембраны намного меньше, чем у Немезиса, окружающая территория уже уничтожена, а вся сила удара уйдет в землю, я не вижу в этом ничего плохого. Скрион приземляется после прыжка вперед, сокращая расстояние до пятидесяти футов. Еще два таких прыжка — и он нас схватит. Скоро появится еще один. Мускулы Скрийона напрягаются под слоем резиновой на ощупь плоти, и тело снова поднимается. При первых признаках оранжевого свечения я нажимаю на спусковой крючок.   11 «Жалкое зрелище», — подумал он, наблюдая за тем, насколько предсказуем его враг. После событий в Бостоне «Центр слияния-П» стал одним из самых влиятельных подразделений Министерства внутренней безопасности, имевшим доступ ко всем уровням власти и армии. И тем не менее их штаб-квартира оставалась совершенно беззащитной. Они считали, что угроза исходит от великанов, которых легко заметить издалека. Они были неправы. Генерал Лэнс Гордон пригнулся, спрятавшись между кустами и пышным рододендроном. Пространство между растениями было выдолблено. Земля была усыпана остатками пластикового ведра и гниющими палочками от мороженого. Это было давно забытое детское убежище. Пространство едва вмещало новое тело Гордона. Он стал выше, его рост достиг почти двух с половиной метров. Его тело стало почти в два раза больше. Под толстой кожей перекатывались мощные мышцы, которые защищали его от пуль и ударов. В Бостоне он пережил падение с высоты тридцати этажей. Но он был ранен. Гордон наблюдал за тем, как Джон Хадсон подставил Александра Тилли перед Немезидой. Это было его место. Его миссия. До того как Майго стала Немезидой, Гордон пересадил ей сердце. По сути, в его груди билось сердце Немезиды. Оно не выросло до размеров Немезиды, но изменило его. Помимо физических изменений, Гордон стал связан с Немезидой, ощущая ее желания. Ее ярость. Ее цели. И он решил ей помочь. Но когда Хадсон предложил отдать ему Тилли, эта связь оборвалась. Гордон почувствовал себя потерянным и сбитым с толку. Он бежал на запад и север, туда, где была обнаружена первая туша кайдзю. Потерянный и одинокий, он бродил по дикой местности, питаясь всем, что попадалось ему на пути: мышами, лосями и даже медведями гризли. Все они были легкой добычей. Но его целеустремленность так и не вернулась... пока он не почувствовал, что связь восстанавливается. Но не с Немезидой. С другими. С нерожденными детьми. Дети. Он вернулся на Аляску и нашел яйца, все еще целые, закопанные в дальнем конце пещеры, где умерла их мать. Он предположил, что после смерти Немезиды-Прайм это место было погребено под оползнем и что яйца впали в своего рода спячку. Когда он вынес их из пещеры и на скорлупу упал дневной свет, из яиц быстро вылупились детеныши. Он не совсем понимал, как это работает, но считал, что существо, которое они нашли на Аляске и которое Зумб теперь называл Немезидой-Прайм, было похоже на многие виды растений и животных. Оно размножалось только тогда, когда смерть была близка, чтобы обеспечить выживание вида. В естественных условиях пятеро детенышей могли бы драться друг с другом, пока последний из них не взял на себя роль судьи, присяжных и палача. Но под руководством Гордона — с его генетической копией сердца их матери, пусть и в человеческом размере, — все пятеро выжили. С тех пор они были связаны с ним, но не он следовал их желаниям, а они — его. И прямо сейчас это была месть. Джону Хадсону. И Немезиде за то, что она отвернулась от него. Благодаря смуглой коже он оставался в тени, наблюдая за женщиной в машине. Похоже, она кого-то ждала. Мгновение спустя с крыши взлетел красный вертолет и направился к его ребенку. Его отвлечение. Он не видел, кто был в вертолете, но почти не сомневался, что среди них будет Джон Хадсон. Хадсон погибнет либо в вертолете, либо по возвращении. В любом случае он умрет. Как и все люди, Хадсон был неженкой, но его настоящей слабостью были те, кто был ему дорог. Когда вертолет скрылся из виду, Гордон выскользнул из зарослей и направился к машине. Инстинкт подсказывал ему броситься вперед, зарычать и размахивать кулаками. Но он все же был военным. Скрытность — лучшая тактика. Даже для монстра. Враг, застигнутый врасплох, повержен. Черноволосая женщина не заметила его приближения, пока он не оказался в двух шагах от нее. Прежде чем она успела закричать, он кулаком, похожим на кувалду, разбил боковое стекло со стороны водителя, схватился за дверь и распахнул ее. Женщина попыталась вырваться, но ремень безопасности, уже обхвативший ее грудь, не давал ей сдвинуться с места. Он схватил ремень обеими руками и потянул. Ремень порвался, как старая пряжа. Она сопротивлялась, пиналась и кричала, но когда его большая рука с толстыми пальцами сжала ее предплечье, силы покинули ее. Еще немного, и кости бы сломались. Гордон вытащил женщину из машины и повернулся к боковому входу в большое кирпичное здание как раз в тот момент, когда оттуда вышел пухлый мужчина с вьющимися каштановыми волосами. За ним выскочила собака, но, взглянув на Гордона, тут же убежала. Мужчина вздрогнул и остановился как вкопанный. Какой нелепый человек. Гордон поднял женщину за руку, ее ноги болтались в метре над гравийной дорожкой. «Возвращайтесь в дом». Его голос звучал низко и глухо, и его не узнал бы никто из тех, кто знал его раньше. — Генерал Гордон... — прошептал мужчина. — кроме, видимо, этого человека. — А ну внутрь, — сказал Гордон. — Или я ей руку оторву. Мужчина кивнул и направился к двери. Из-за своих габаритов, нервозности и нескольких сумок, которые он тащил, ему было трудно протиснуться в дверь. Гордон наблюдал за ним, прищурившись, и гадал, как такой человек может работать в каком-либо государственном учреждении и каков он на вкус. Ничто так не утоляет голод, как жир. «Позже», — сказал он себе. Они нужны ему живыми до возвращения Хадсона или до тех пор, пока он не погибнет в бою. Протиснувшись в дверь, Гордон отпустил руку женщины. Паджи никуда не спешил, а то, как женщина бросилась в его объятия, означало, что без него она никуда не пойдет. — Наверху, — сказал он. Он знал, что они работают на четвертом этаже, откуда открывается вид на происходящее внизу. Он поднимался по лестнице, перешагивая через четыре ступеньки. Старое дерево скрипело, но не ломалось под его немалым весом. — Прочная конструкция. Он произнес эти слова так, будто собирался купить это место. На самом деле ему просто нравилось смотреть, как они смущаются, когда он говорит. Такие хрупкие. На верхней площадке четвертого лестничного пролета располагалось большое помещение, в котором было достаточно компьютерных терминалов для команды разведчиков приличного размера. — Вы здесь одни? — Несмотря на грубый тон, Гордон не смог скрыть удивления. Утром он видел, как сюда заходил всего один человек, но предполагал, что внутри работает большая команда. — Только мы с тобой, — сказала женщина. — Все остальные эвакуируются. — Женщина, — сказал Гордон. — Рыжая. Толстяк кивнул. — Вас здесь всего пятеро? — Он не стал дожидаться ответа. Просто усмехнулся, как Джабба Хатт. Все должно было пройти так легко, что он даже разочаровался. — Эй! — крик был таким громким и резким, что Гордон едва не подпрыгнул. Вместо этого он повернулся на голос. Рыжеволосая вернулась. Она была высокой. И фигуристой. Одета в обтягивающие джинсы и не слишком обтягивающую блузку. Гордон взглянул на ее ноги. Ботинки. Настоящие армейские ботинки. Эта женщина была не только красива, но и опасна. В обеих руках она держала большой револьвер. Скорее всего, 50-го калибра. Хорошее оружие. И оно было нацелено ему между глаз. Гордону она нравилась. Жаль, что ему пришлось ее убить. — Эшли, — сказал толстяк. — Ты не должна была... Грохот выстрела заглушил голос мужчины. Пуля преодолела расстояние между пистолетом и головой Гордона раньше, чем звук выстрела достиг их ушей. От удара его отбросило назад, он врезался в заднюю стену комнаты, которая треснула от напряжения. Голова Гордона запрокинулась. Пуля вылетела и со звоном упала на пол. — Убирайся отсюда! — крикнула женщина по имени Эшли. Гордон поднял голову и уставился на женщину своими желтыми глазами. На его губах появилась усмешка. — Мне нравятся женщины, которые умеют драться. Он оттолкнулся от стены и бросился через всю комнату. Пистолет выстрелил еще шесть раз, прежде чем он добрался до нее. Удары ощущались как шлепки пожилой женщины. Он потянулся к женщине, не собираясь ее убивать. Двое других, без сомнения, уже убежали, так что эта ему нужна живой. Не успела его рука коснуться ее лица, как она пригнулась и сжалась в комок. Гордон ударил ее ногой, и она вскрикнула от боли, но он не пнул ее, а просто споткнулся о нее. Не удержавшись на ногах, он упал вперед, в сторону больших окон. Он выглянул в окно и увидел, что снаружи идет бой. Хадсон все еще в бегах. Все еще безнадежно проигрывает. Но тут над головой с ревом пролетели пять ударных вертолетов «Апач». Они только навредили бы его ребенку. Эти глупцы ничему не научились. Гордон снова прильнул к стеклу. Как и все хорошие солдаты, он просчитывал ситуацию на несколько шагов вперед. Он знал, что разобьется о стекло и упадет с высоты четырех этажей. Но он также знал, что выживет при падении, быстро придет в себя и без труда расправится с тремя убегающими агентами FC-P. Первым делом он вырвет позвоночник у толстяка. Это лишит сил двух других. Сначала он ударился лицом о стекло. Он не разбился. Вместо этого его плоть смялась, сжимая массивные кости лица. По мере того как инерция толкала его вперед, давление на лицо усиливалось. Что-то хрустнуло, и впервые за год Гордон почувствовал боль. Он поднес руку к носу. Кожа стала более рыхлой. Кончики пальцев покрыла теплая жидкость. На фоне угольно-черной кожи он не мог разглядеть ее цвет. Но он знал, что это. Кровь. Эта сучка действительно его ранила. Он взмахнул рукой и одним ударом уничтожил рабочее место. Он повернулся к женщине, которая, как он ожидал, должна была лежать на полу, хватаясь за бок от боли. Ее не было. Как и двух других. Его план рушился. — Нет! — закричал он и бросился к лестнице. Добравшись до верха, он перепрыгнул через перила, сжался в комок и врезался в стену. В отличие от окон, эта часть дома не была укреплена. Он пробил дерево и штукатурку, как таран. Падение прервал хруст ломающейся крыши автомобиля. Тело Гордона с силой ударилось о землю лицом вниз. Машина с грохотом смялась, а затем вспыхнула. Жгучий жар удивил Гордона, но не причинил ему вреда. Когда он вышел из огня и дыма, то с радостью увидел три пары ошеломленных глаз, уставившихся на него. Не обращая внимания на пламя, лижущее его грудь, Гордон ухмыльнулся и сказал: «Давай попробуем еще раз».   12 Я опускаю палец, запуская все тридцать восемь ракет. Возможно, это немного чересчур, но ракеты не очень умны. Они не могут наводиться на цели. Они просто летят прямо, пока не врежутся во что-нибудь и не взорвутся. А иногда они даже летят не прямо. Учитывая количество огневой мощи, которую я только что запустил, ракеты не производят большого шума. Они просто со свистом уносятся прочь, оставляя за собой клубы дыма. Их так много, они так стремительно проносятся в воздухе, что напоминают мне те мультфильмы про роботов, которые я смотрел в детстве... и еще несколько лет назад. Эти извивающиеся белые полосы почти прекрасны. «Черт возьми», — раздается в наушниках шепот. Один из пилотов вертолета комментирует то, что я только что сделал, и это напоминает мне о том, что я только что совершил. — Где машина? — кричу я в гарнитуру. — Они уехали! — отвечает кто-то. «Вверх!» — кричу я Вудстоку, пока он поднимает нас выше и уводит в сторону. Это похоже на американские горки задом наперед, но я почти ничего не замечаю. Все мое внимание приковано к маленьким белым полосам, которые летят к нижней части Скриона. Кайдзю только что подпрыгнул, обнажив три оранжевые мембраны. Первая ракета взрывается оранжевым пламенем, звук похож на далекий фейерверк. Но ничего не происходит. Ракета попала в верхнюю часть корпуса, между шеей и броней. Думаю, он даже не заметил удара. Но это, черт возьми, точно произойдет. Теперь, когда Скрион поднимается, а ракеты продолжают падать, это легко заметить. Такое случается. Ракета пробивает верхнюю мембрану и взрывается. Но не успевает прогреметь взрыв, как еще по меньшей мере восемь ракет пронзают два других куска оранжевой плоти. Я даже не успеваю ужаснуться тому, что натворил. То, как люди воспринимают взрывы, — это, по сути, гонка. Сначала появляется свет, движущийся со скоростью 186 282 мили в секунду. Яркий белый свет заставляет меня на мгновение зажмуриться, прежде чем он сменяется сияющими оттенками желтого и оранжевого. Затем приходит ударная волна, которая, вопреки распространенному мнению, распространяется быстрее звука. Для меня это какая-то абракадабра. Что-то про сжатие волновых фронтов или что-то в этом роде. Важно знать, что сначала тебя ударят, а потом накричат. Удар сильный. Как у Майка Тайсона. Вертолет отбрасывает назад, и на мгновение я вижу сквозь лобовое стекло только голубое небо. Мигают сигнальные огни. Вудсток изрыгает поток неразборчивых ругательств, словно это Пятидесятница. Не успеваем мы прийти в себя, как раздается звук. Если бы не шумоподавляющие наушники, мы с Вудстоком точно оглохли бы. От ударной волны у меня перехватывает дыхание, и я подаюсь вперед, чувствуя, как дрожат внутренности. Вудстоку каким-то образом удается справиться с этим эффектом, и он не только не отпускает штурвал, но и возвращает контроль над «Бетти». Он выравнивает самолет примерно в миле от взрыва — над гаванью, но всего в паре сотен футов над землей. Не то чтобы меня беспокоила его высота. Не думаю, что Скрийон смог бы доплыть до нас на такой высоте. К тому же монстра больше нет. Абсолютно. От него остался только кратер размером с футбольный стадион. — Ты что, испарился, черт возьми? — спрашивает Вудсток, подаваясь вперед, словно расстояние в фут поможет ему увидеть больше. — От тебя ничего не осталось! Мне с трудом в это верится. Всякий раз, когда одна из мембран Немезиды повреждалась, происходил взрыв, который уничтожал все вокруг, но при этом прижигал рану, исцеляя Немезиду. Но Скрион, похоже, был уничтожен. И тут я вспоминаю свою аналогию. Вишневая бомба под мусорным баком. Энергия, направленная вниз, к Земле, отразится и ударит в Скриона. Возможно, она не испепелит монстра, но, несомненно, отбросит его... вверх. Я наклоняюсь вперед, насколько это возможно, и всматриваюсь в голубое небо в поисках отклонения от нормы. Я включаю Devine. — Кто-нибудь видит цель? — Нет, сэр, — говорит ведущий пилот «Апача». — Это... «Орлиное око-3», — вызывает пилот. — Я вижу цель. — Где? — спрашиваю я. — Около пяти тысяч футов. Я не могу сдержать улыбку. Вудсток даже посмеивается. — Сорок пять сотен, — добавляет пилот. От этой новости с моего лица сползает ухмылка. Он быстро приближается, но я все еще его не вижу. «Цель жива?» — спрашиваю я. — И злится, — говорит пилот. — Цель над водой. Можно начинать? «В бой!» — кричу я. — В бой!» В бинокль я вижу самолеты — три F-22 «Раптор», маленькие треугольники высоко в небе, — в тот момент, когда они выпускают шквал ракет. И это не те ракеты, которыми стрелял я. Мало того, что ракеты AIM-7 «Спэрроу» управляемые и гарантированно поражают цель без средств противодействия, так они еще и очень мощные. И это неудивительно, ведь каждая ракета стоит больше, чем моя годовая зарплата. Шести лет работы в Министерстве внутренней безопасности и моих налогов недостаточно, чтобы оплатить хотя бы одну из этих ракет. Поэтому, когда первая ракета попадает в цель, взрыв получается внушительным, хотя и меркнет по сравнению с пожаром, который я устроил на земле. Но за ним следует еще один, и еще. Полоса оранжевого пламени позволяет мне следить за падением Скриона. Он направляется в гавань, прямо за нами. Вудсток медленно разворачивает нас, чтобы мы могли проследить за его падением. «Это произведет настоящий фурор», — говорит Вудсток. Я почти его не слышу. Я слишком занят тем, что пытаюсь управлять ракетами, напрягая все силы. Если хотя бы одна из них проникнет сквозь эти открытые мембраны, есть небольшой шанс, что мы действительно убьем монстра. В противном случае, я почти не сомневаюсь, он переживет падение и уплывет — если только не предпримет еще одну атаку. В таком случае мы мало что сможем с этим поделать. Единственный плюс в том, что эвакуация уже идет полным ходом. Конечно, он не заинтересован в том, чтобы сеять хаос. Он охотится за мной. «Если Скрион выживет и по-прежнему будет охотиться за мной, нам нужно увести его подальше». — Верно, — кивает Вудсток. — Авианосец. Девятый и последний взрыв ракеты озаряет небо оранжевым пламенем. Прокатывается раскат искусственного грома. Скрион спускается. Я вижу его в небе, теперь он всего в пятистах метрах от меня. Сначала мне трудно следить за зверем, пока я не навожу фокус. Он похож на гигантскую летающую собаку-черепаху, и это просто нелепо. Когда я вижу его широко растопыренные конечности, Скрион кажется почти смешным. Но на самом деле это не смешно, потому что он всё ещё жив, даже после сильного удара. Но больно ли ему? Я поворачиваю голову в сторону, чтобы разглядеть его. Безумные глаза по-прежнему смотрят прямо на меня, как у какой-нибудь одержимой бывшей девушки, которая не может перестать носить футболку своего парня или что там еще делают женщины в наши дни. — Черт! — я убираю бинокль от глаз. — Авианосец? — спрашивает Вудсток. “Черт бы тебя побрал—” В ушах у меня шумит. Кто-то кричит. Я не могу разобрать ни слова, но интонацию узнаю. Шок. Паника. Тревога. Где-то в этом шуме я слышу слова «позади Бетти». Когда я произношу эти слова, на нас словно падает темная тень, как будто солнце закрыло облако. Бывают дни, которые с самого начала идут наперекосяк. Как сегодня. Никакого кофе. Потом Скрион. А теперь... Мне даже не нужно смотреть. Закрытое облаком солнце и страх в голосах военных профессионалов говорят мне все, что нужно знать. Это как в клише из телешоу или фильма, когда Джек (или кто-то другой) жалуется на Стива, который как раз стоит у него за спиной. Он останавливается и говорит: «Он ведь у меня за спиной, да?» Вот о чем я думаю, готовясь к тому, что, как я подозреваю, станет моими последними секундами на этой планете. Она ведь позади меня, да? Но это не ворчливый начальник и не слишком эмоциональная жена. Это Немезида. И на этот раз все по-настоящему. Вудсток, должно быть, пришел к тем же выводам, что и я, потому что он действует, не дожидаясь указаний. Наше медленное вращение ускоряется, и мы резко разворачиваемся. В пятидесяти футах от лобового стекла «Бетти» я вижу карие глаза Немезиды. Как и в случае со Скрионом, ее огромные карие глаза, кажется, прикованы ко мне. Думаю, дело в вертолете. Она должна помнить вертолет. Надо было покрасить «Бетти» в синий, а не в цвет грузовика, названного в ее честь. Но я не вижу гнева в этих глазах. Вместо этого я вижу... “Майго”. Имя срывается с моих губ шепотом, но Вудсток меня слышит. Вода стекает с ее головы, когда она поднимается из океана. Ее челюсти широко раскрыты, обнажая острые белые зубы, которые больше меня. Ее кожа, которая в последний раз, когда я ее видел, была ослепительно белой, снова стала толстой и серой. Она снова цела. Она поднимается в такт вращению вертолета, ее голова — челюсти — остается на одном уровне с нами, пока мы поднимаемся. Она выше, думаю я, глядя на высотомер, когда мы пролетаем на высоте трехсот футов. Мы еще не пролетели над ней, но уже возвращаемся. По мере увеличения расстояния в поле зрения появляется все больше ее массивного тела. Оранжевые перепонки по бокам ее шеи светятся ярко-оранжевым, напоминая о ее смертоносном потенциале. Густые складки кожи на ее шее сдвигаются и натягиваются, когда она отводит взгляд от вертолета. «Что, черт возьми, она делает?» — спрашивает Вудсток. Я почти уверен, что он не ждал ответа, но у меня есть кое-что для него. «Играем в догонялки». Я переключаюсь на «Дивайн». «Всем подразделениям, прекратить огонь. Повторяю, прекратить огонь!» Я не обращаю внимания на поток жалоб, но, когда мимо не пролетает ни одной ракеты, понимаю, что приказ выполнен. Они поймут это через 3... Рост Немезиды достигает 107 метров. Ее гигантские руки поднимаются вверх, за ними следуют водопады. К острым шипам на левом локте прилипла порванная рыболовная сеть. С ее груди свисают и падают комки водорослей. Оранжевые мембраны пульсируют. Взрывоопасная жидкость внутри бурлит, словно стремясь вырваться наружу.   2... Ее длинный хвост вздрагивает и извивается, как у встревоженной кошки, — если бы у кошачьих хвостов были трезубцы из шипов размером с крылья 747-го. Я замечаю, что цвет ее когтей и шипов изменился с черного на бежевый. Панцирь на ее плечах стал толще. Она готова к битве и излучает силу. Я успеваю увидеть ее спину, прежде чем мы сворачиваем в сторону. Массивные шипы вернулись на середину, а толстый панцирь снова защищает хрупкие светоотражающие крылья, способные нанести огромный урон. И тогда это происходит.   1...   13 Бывший шериф маленького городка, а ныне специальный агент Федеральной службы по расследованию преступлений Эшли Коллинз боролась с инстинктом «бей или беги», который подсказывал ей, что нужно бежать со всех ног, как свежеиспеченному пряничному человечку. Но она не могла. Не могла, пока Купер и Уотсон подвергались опасности. «Убирайтесь отсюда», — сказала она им, но парочка не сдвинулась с места. — Мы тебя не бросим, Эш, — дрожащим голосом сказал Уотсон. Мужчина боролся со своим страхом, как и Коллинз. Она ценила его преданность, но если они все останутся, то погибнут. Если они побегут, она, возможно, сможет задержать его, чтобы они успели скрыться. В этой схватке им не победить, так что стратегическое отступление было не только лучшим, но и единственным выходом. Гордон, все еще кипя от злости, ухмыльнулся, сверкнув острыми зубами. Из его груди вырвался низкий, рокочущий смешок. Он наслаждался этой маленькой драмой. Он знал, чем все закончится, не хуже Коллинза. — Уходи, черт возьми! — крикнула она, пытаясь перезарядить револьвер. Она использовала ускорители, которые позволяли перезарядить все шесть патронов сразу, но дрожащими руками это было непросто. — Сейчас же! Когда они по-прежнему не сдвинулись с места, она попыталась рассуждать логически. «Вы не полевые агенты. Это не ваша работа». Не успели они ответить, как Гордон бросился к ним с распростертыми руками, готовый схватить и раздавить. Когда троица отступила, Коллинз сказал: “Как насчет того, чтобы, по крайней мере, не облегчать ему задачу. Разбежаться!” Пока она кричала, Коллинз открутил заднюю часть скорозарядного устройства, вернул цилиндр на место, прицелился и произвел единственный выстрел. Гордон резко отпрянул, остановившись на мгновение, но этого было достаточно, чтобы Уотсон и Купер разбежались в разные стороны. Уотсон скрылся за большим кирпичным домом. Купер вбежал обратно в дом. Теперь, когда Коллинз осталась наедине с Гордоном, ей не понравился собственный план. — А я-то думал, они останутся с тобой до конца. — Он снова направился к ней. — Трусы. Она снова нажала на спусковой крючок, и звук выстрела разнесся по склону холма. Гордон вздрогнул, когда пуля попала ему в щеку и отскочила в сторону. «Целилась мне в глаза», — сказал он. Он остановился, широко раскрыл один глаз и еще больше раздвинул веки толстым пальцем. «Ну вот. Давай. Посмотрим, поможет ли это». Черт, подумала она, Гордон никогда бы так не подставлялся под удар, если бы это действительно не было так важно. Она все равно выстрелила, надеясь, что это хотя бы причинит ему боль. Так и случилось. Он взвыл, отшатнувшись назад. Одной рукой в латной перчатке он схватился за раненый глаз. Когда он снова опустил голову, его уцелевший глаз уставился на Коллинза. Но он все еще улыбался. Он убрал руку с лица. Из простреленного глаза потекла белая жидкость. За ней последовало что-то черное и вязкое. Когда оно упало на землю, раздался металлический стук — металл о тротуар. Пуля. Когда она снова подняла глаза, изуродованный глаз Гордона был цел. И он бежал прямо на нее. Коллинз выпустила оставшиеся пули, но ни одна из них не попала в цель. Она бросилась в сторону, надеясь, что Гордон по инерции врежется в кирпичную стену у нее за спиной, но он был слишком далеко. Он схватил ее за талию одной рукой. Она заскользила по асфальту, отступая назад. Скольжение прекратилось, когда он поднял ее и швырнул в кирпичную стену. Воздух вырвался из ее легких. Она ударилась головой о красный кирпич, оставив на нем темно-красное пятно. На мгновение перед глазами все потемнело, а потом снова прояснилось, и она увидела кружащиеся точки света. «Он мог бы легко меня убить, — подумала она. — Почему он сдерживается?» Гордон наклонился к ней, его челюсть отвисла. Невероятно широко. Острые зубы были всего в нескольких сантиметрах от ее кожи. Ее окутал запах тухлой рыбы, исходящий от его теплого дыхания. Не успел он дотянуться до нее, как в висок Гордона врезался кирпич. Это лишь привлекло его внимание. Уотсон стоял в шести метрах от него, сжимая в каждой руке по кирпичу. — Оставь ее в покое! Гордон отпустил Коллинз. Она сползла на тротуар и прислонилась к стене. Где-то в глубине сознания она приказывала своему телу двигаться, но оно не слушалось. Уотсон остался один, вооруженный только кирпичами. Потеряв терпение, Гордон со смертоносным намерением двинулся на Уотсона. Уотсон швырнул в него кирпичи. Один отскочил от бронированного плеча Гордона. Следующий пролетел мимо. Уотсон поднял руки, защищаясь. Гордон замахнулся. На этот раз он не сдерживался. Когда его кулак уже был готов обрушиться на Уотсона, раздался громкий хлопок. Гордон отшатнулся в сторону, а Купер с дробовиком в руках подбежал к Уотсону. Пока Гордон приходил в себя, Купер передернул затвор и выстрелил снова. Гордон увернулся, но отступил на шаг. Купер выстрелил еще раз, и еще. Коллинз попытался встать. У Купера закончатся патроны еще через два выстрела. Бум. Еще один. Коллинз попыталась встать на дрожащие ноги. Она приподнялась на фут, но начала сползать обратно. Чья-то рука подхватила ее, не дав упасть. Она посмотрела в глаза Кацу Эндо. Воздух снова наполнил оглушительный грохот дробовика Купера. Не зная, что в оружии всего шесть патронов, женщина взвела курок, подняла ружье и нажала на спусковой крючок. Последовавший за этим взрыв не был похож ни на что из того, что Коллинз слышала раньше. Все вокруг озарилось светом. Деревья затрещали под напором сильного ветра. Их защищал кирпичный дом, но она чувствовала жар. Раздавшийся звук потряс ее до глубины души и заставил снова закружиться голову. Она знала, что взрыв произошел в результате далекой битвы с кайдзю, но увидела, как Гордон отреагировал на него так, словно его подстрелили. Он упал на бок и, спотыкаясь, покатился к горящей машине. Он рухнул на подъездную дорожку, схватившись за грудь. Но эффект был недолгим. Его глаза распахнулись и устремились в небо. Она не видела, на что он смотрит, но вид у него был недовольный. Когда Гордон поднялся на ноги, Коллинз оглянулась в поисках Эндо, но того уже не было. «Что за...» Ей показалось? Или это был побочный эффект сотрясения мозга? «Неважно», — решила она. Он ушел. И Гордона с ним не было. Она полезла в карман за последним патроном. Когда ее пальцы скользнули по патронам, в голове прояснилось, и она поняла, что больше не держит в руках пистолет. Затуманенным взглядом она стала искать, пока не заметила какое-то движение. Гордон стоял, положив одну руку на тлеющую машину. Что бы это ни было, взрыв его как-то задел. Раздалось еще девять взрывов, но ни один из них не сравнился с первым. Но при каждом отдаленном раскате Гордон вздрагивал. Это Кайдзю. Он чувствует то же, что и оно. Эта информация, хоть и была интересной и актуальной, никак не могла помочь ей в сложившейся ситуации и, скорее всего, умрет вместе с ней. Скрипнувшее что-то заставило ее перевести взгляд на подъездную дорожку. Ее револьвер покатился по асфальту и остановился у ее ботинка. Какого черта? Она наклонилась, схватила оружие и чуть не упала в обморок. Борясь с нахлынувшей темнотой, она прислонилась к стене и стала возиться с обоймой. Когда перед глазами прояснилось, она увидела, что Гордон неуклюже направляется к Куперу. На его лице по-прежнему читалась злость, но движения стали менее энергичными. Уотсон присоединился к Куперу, встал на страже, и теперь они были неразлучны. Бегите, — подумал Коллинз. Бегите, идиоты. Из-за мелькания кадров она не успела выразить свои мысли. Мужчина в черном спрыгнул с капота горящей машины и приземлился на спину Гордона. Эндо. Во плоти. Мужчина схватил Гордона за голову обеими руками. Щелчок электрошокера присоединился к крику боли, вырвавшемуся у Гордона. Затем раздался звук дрели. Коллинз прищурилась, пытаясь разглядеть происходящее. Эндо сверлил дырку в голове Гордона? Если и так, то он не успел договорить. Гордон протянул руку, схватил Эндо за одежду и отшвырнул его на шесть метров. Эндо приземлился на зеленую лужайку поместья и перекатился на ноги, словно все это было отрепетировано. Гордон схватился за голову, ощупывая только что проделанную дыру. Казалось, он был так же ошарашен, как и Коллинз. Эндо бесстрашно бросился на Гордона, крича на Коллинза: «Не давай ему опомниться!» Она уже собиралась спросить, как это сделать, но заметила, что зарядила револьвер. Мысль о том, чтобы работать с Эндо, убийцей, которого они не могли осудить, вызывала у нее отвращение. У этого человека были скрытые мотивы. Коллинз в этом не сомневалась. Но жизни Уотсона и Купера были в опасности. Она была готова принять любую помощь. Неуверенно шагая, Коллинз подняла пистолет и выстрелила. Пуля пролетела мимо, и она чуть не выронила оружие крупного калибра, но с каждым шагом вперед приток крови к голове усиливался, проясняя мысли и зрение. Схватив пистолет обеими руками, она прицелилась и выстрелила снова, попав Гордону в висок, который в ответ дернулся в ее сторону. Отвлечение достигнуто. Эндо подпрыгнул и быстро развернулся. Он вытянул ногу и нанес сокрушительный удар пяткой как раз в тот момент, когда Гордон снова повернулся к нему лицом. И без того сплющенный нос здоровяка еще сильнее вдавился внутрь, но больше ничего не произошло. Эндо просто отскочил и упал на землю. Гордон зарычал — по-настоящему зарычал — и ударил обеими руками. Эндо оказался слишком быстр. Он нырнул вперед и перекатился между ног Гордона. Затем вскочил и снова прыгнул на спину Гордону. На этот раз он не стал бить его электрошокером, но снова приставил к его голове маленькую дрель. Гордон дернулся, но Эндо не отпускал его, кряхтя и проталкивая сверло глубже. Потом все изменилось. Гордон обессилел. Он вскрикнул от боли. Сжался. Упал на колени и подался вперед, стиснув зубы от нестерпимой боли. Эндо не останавливался. Он продолжал вкручивать эту странную дрель в висок Гордона. И тут случилось это. Гордон резко вскочил и истошно завопил. От неожиданности и силы этого движения Эндо пошатнулся. От боли и отчаяния, прозвучавших в крике Гордона, у Коллинз мурашки побежали по коже. Ей почти стало его жаль. Но не настолько. Она прицелилась, крепче сжала пистолет и... Гордон вскочил на ноги, рявкнул на Коллинза и, спотыкаясь, побежал прочь. Что бы ни заставило его сбежать, Коллинз не думала, что он вернется. Оставалась только одна проблема. Она подошла к Кацу Эндо, который все еще лежал на асфальте. Она протянула ему руку. Когда он взял ее, она подняла его и ударила прикладом пистолета по голове. Враг общества номер два сбежал, но номер три никуда не денется.   14 Разинув пасть и запрокинув голову к небу, Немезида прыгает и хватает Скриона, как собака, играющая с фрисби. Кайдзю поменьше бьется и извивается, беспомощно мотая головой. Я не слышу, но представляю, как из его широко раскрытой пасти вырывается что-то вроде мяуканья. Я смотрю, не в силах думать ни о чем другом, как тело Скриона сжимается. Я почти ожидаю, что он просто разлетится на куски, но Немезида снова начинает лаять, мотая головой из стороны в сторону. При каждом взмахе брызги разлетаются во все стороны. Вытянутые конечности Скриона напряжены и вытянуты в струнку от ужаса. Затем вода становится желтовато-коричневой, и я понимаю, что это уже не вода. Это кровь. Кровь Скрайона. В отличие от Немезиды, которая истекает красной кровью, эта тварь истекает коричневой, что одновременно отвратительно и символично. — Ого, — говорит Вудсток, оттаскивая нас подальше, потому что Скрион внезапно взмывает в воздух, разбрызгивая вокруг себя кровь. Немезида швырнула в него существо поменьше. Скрион приземляется на почерневшем берегу и кувыркается по разрушенному кварталу. Когда он останавливается и встает на ноги, я ожидаю, что он сделает то же, что и любое другое существо в его положении: рванет со всех ног. И да, он бежит, но не в ту сторону. После долгого рывка по дуге, чтобы набрать скорость, Скрион поворачивает прямо на Немезиду и бросается на монстра, который почти в четыре раза больше его, с безумным блеском в глазах. Добравшись до берега, он прыгает, взмывая над водой. Немезида не реагирует. Она просто стоит на месте и ждет. Гиганты сталкиваются, но для Скрийона это все равно что врезаться в стену. Меньший кайдзю отлетел бы в сторону, если бы не вцепился зубами в грудь Немезиса, едва не откусив одну из его смертоносных оранжевых мембран. Существо бесстрашное и свирепое, но явно не слишком умное. Оно напоминает мне хулигана из второго класса. Рики Денали. Рика-придурка. Он был коротышкой, но компенсировал свой рост свирепостью. Он наводил ужас на детей вдвое крупнее себя из-за своей агрессивности, острого языка и способности быстро переключаться с одного на другое. Все изменилось, когда он решил применить ту же тактику к Ларри Студебекеру, новенькому. Ларри был добрым парнем, но при этом в три раза крупнее Рики, и он мог терпеть издевательства только до определенного момента, после чего давал отпор. И когда он это сделал... боже, всего один удар. По касательной. И все. Один удар. Ну же... Когда это происходит, это не столько удар, сколько пощечина. Подняв одну из своих огромных когтистых рук, Немезида с силой бьет Скриона и отбрасывает его в сторону. Скрион неуклюже падает, бешено дергается и пытается перевернуться перед падением. Но у него ничего не выходит, и он приземляется на бок в пятидесяти футах под водой. После жалких попыток выпутаться Скрийон приходит в себя. Все еще быстро двигаясь, монстр снова бросается к берегу, но успевает сделать всего два прыжка. Немезида делает резкий шаг вперед и вытягивает руку с когтями. Ее указательный и средний пальцы самые длинные, безымянный — маленький, а мизинец — не более чем шипастый нарост, и когти на них неоправданно огромные. А ещё они острые. Скрийон падает, когда средний коготь Немезиды пронзает его заднюю лапу, пригвождая ее к земле. Но монстр не останавливается. Безумие толкает его вперед. Коготь Немезиды разрывает лапу, и меньший монстр отползает в сторону. На почерневшую землю хлещет бурая кровь. И вот Скрион свободен. Почти на две секунды. А потом его снова настигает Немезида. Мне почти жаль этого кайдзю с приплюснутым носом. Немезида явно с ним играет. Или, может быть, испытывает его. В любом случае это нечестная схватка, которая могла закончиться в самом начале, и я задаюсь вопросом: не так ли она поступит со мной? Прижав Скриона к земле своей гигантской левой рукой, Немезида правой хватает его за раненую ногу, крепко сжимает и дергает. Голова Скриона запрокидывается, глаза стекленеют, нога отрывается от тела, свисают клочья плоти и льется грязная кровь. Затем Немезида отпускает его. И, черт возьми, Скрион пускается наутек. Он уже не так быстр, как раньше, из-за того, что передвигается на трех ногах не так ловко, но все равно улепетывает во все лопатки. Более того, он снова разворачивается, чтобы нанести удар. На мгновение я проникаюсь уважением к этому существу. Оно будет сражаться до конца. Затем его траектория превращается в круг. Ошеломленное и раненое существо само по себе играет в «угадай, угадай, гусь», бегая по воображаемому кругу. Даже Немезида, похоже, сбита с толку таким поведением. Она стоит неподвижно и наблюдает. А потом, словно решив, что увидела достаточно, она наклоняется, хватает Скриона за защитные пластины на спине и поднимает жалкое создание в воздух. Держа кайдзю поменьше над головой, она обхватывает его голову и шею своей огромной рукой и сжимает. Какое-то время Скрион сопротивляется. Он устроен так же, как Немезида, и, несомненно, силен. Но он не сравнится с оригиналом. Рука Немезиды дергается и сжимается, раздавливая голову Скриона. Из-под ее пальцев сочится коричнево-белая жидкость. Она разжимает руку и роняет тело Скриона в океан. Волна захлестывает пляжи, смывая остовы пустых домов. А потом — черт возьми — она поворачивается ко мне. И пристально смотрит. — Хм, — говорит Вудсток. Мы зависли в полумиле от них, и вдруг стало казаться, что это недостаточно далеко. — Я начинаю нервничать из-за того, что все эти гигантские монстры смотрят на нас так, как Майкл Джексон смотрел на детей. Он прав. Взгляд Немезиды определенно выбивает из колеи. В отличие от Скриона, чьи глаза, несмотря на то, что были прикованы к нам, излучали бессмысленный хаос, карие глаза Немезиды, вполне человеческие на вид, таят в себе нечто большее. Мысль? Смысл? Понятия не имею, хотя какая-то часть меня очень хочет знать. Ее нахмуренные брови разглаживаются. Ярость и напряжение, сковывавшие ее тело, исчезают. И внезапно я понимаю, что она больше не Немезида. Вудсток тоже это видит. «Вот она, — говорит он с благоговением и удивлением в голосе. — Майго». Осознание того, что Вудсток понял, что я чувствовал все это время, придает мне решимости, и когда я слышу в наушниках: «Цель захвачена! Разрешаю огонь?», я быстро реагирую и переключаю Devine на открытый канал связи. «Отрицательно! Не стрелять! Повторяю, не стрелять! Скрион подбит. Майго не является целью!» Прокручивая в голове эти несколько слов, я внутренне содрогаюсь, понимая, что из-за одного из них у меня могут быть большие проблемы. Я назвал ее «Майго». И хотя Вудсток, возможно, сейчас со мной согласится, мнение 62-летнего пилота Корпуса морской пехоты в отставке, которого снова взяли на службу в FC-P вопреки мнению моего начальства, вряд ли мне поможет. «Повторяю, Немезида не является целью». В моем приказе уже нет прежней убежденности, и я надеюсь, что, если я назову ее настоящим именем, люди не заметят моей слабости, но я знаю, что этого не произойдет. Я только что запустил экспресс-поезд с дерьмом на полную скорость и отправил его прямо к своему порогу. Самолеты пролетают над головой. Их уже девять, они летят с авиабаз на севере и юге. Еще через десять минут их будет тридцать. Десять вертолетов «Апач» занимают позицию вдоль берега на высоте трехсот футов, смело зависая достаточно близко, чтобы выпустить свое вооружение. Немезида не обращает на них внимания. — Подведи нас поближе, — говорю я. Вудсток наклоняется ко мне и смотрит поверх своих очков-авиаторов. «Ты что, издеваешься?» — Мне нужно проверить одну теорию. — Я могу избавить тебя от лишних хлопот и просто сказать, что у тебя самые большие яйца в мире, как тебе такое? «При первых признаках опасности мы можем отступить, и я отдам приказ стрелять». Вудсток на мгновение подергивает себя за усы, а затем прибавляет газу. — Подними нас на уровень глаз, — говорю я. — Вас понял, капитан Ахав. По мере того как мы поднимаемся, приближаясь к Немезиде, ее карие глаза следят за нами, не обращая внимания на вертолеты и самолеты, кружащие вокруг нее, словно черные мухи летом. «Ближе я не подойду», — говорит Вудсток, когда мы оказываемся в ста футах от нее. В пределах досягаемости. Если только она не решит сделать шаг вперед, когда мы будем проходить мимо. Тогда нам конец. Но я не думаю, что она так поступит. Бетти поднимается, пока мы не оказываемся с ней на одном уровне. Вертолет размером примерно с глаз Немезиды, но на расстоянии ста футов ее лицо кажется таким же, как у человека, стоящего в нескольких футах от нее. И нет никаких сомнений, что она смотрит прямо на меня. «Будь я проклят», — говорит Вудсток. Он тоже это видит. И тут я делаю какую-то глупость. Я протягиваю руку и машу, говоря: «Я в порядке», — и тут же добавляю: «Мы в порядке», — в основном для того, чтобы не чувствовать себя так странно. А потом, будь я проклята, она разворачивается и бредет в сторону моря. Я переключаю Devine и вижу, что система по-прежнему настроена на трансляцию. Черт. Ненавижу себя. Все слышали наш маленький разговор. — Всем подразделениям отступить, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал более властно, чем смущенно. — Начинайте протоколы отслеживания. Следуйте за ней как можно дольше. Я выключаю Devine и откидываюсь на спинку кресла, наблюдая, как Немезида мирно уплывает обратно в глубины, оставляя за собой след из бурой крови Скриона. — Ну-у-у, — говорит Вудсток, поворачиваясь ко мне. — Не хочешь рассказать, что тут произошло? Мне правда не хочется, но, учитывая, что этот вопрос мне задаст практически каждый чертов человек на планете, я решаю ответить честно или, по крайней мере, так, как считаю правильным. «Немезида пришла не для того, чтобы убить меня. Или кого-то еще». — Но Скрион был, — говорит он, начиная понимать. — Он был после нас. После тебя. Я киваю. — Но Немезида... она была здесь, чтобы защитить меня.   15 Обратный полет в «Воронье гнездо» проходит в тишине. Мы с Вудстоком перевариваем то, что только что пережили. Меня трясет — и морально, и физически — из-за того, что адреналин уже не так силен. Если бы я был на земле, то последовал бы частому совету своей матери, который она давала мне в детстве, и несколько раз пробежался бы по дому. Но в вертолете вся эта нервная энергия никуда не девается, поэтому я подпрыгиваю на месте, как Ларс Ульрих в фильме «Песочный человек». Когда мы спускаемся к посадочной площадке на крыше штаб-квартиры FC-P, Вудсток заговаривает. «Тебе нужно что-то планировать?» — За что? — спрашиваю я, прекрасно понимая, за что, но пытаясь преуменьшить значение. «Майго», — говорит он, свободно используя это имя. Я пожимаю плечами. — Знаешь... — его голос непривычно неуверенный, как будто он собирается сказать что-то, чего не должен. Язык его тела ничего не выдает, но, возможно, дело в том, что мы заходим на посадку и одно неверное движение может привести к тому, что мы рухнем на лужайку или врежемся в толстые окна «Вороньего гнезда», которые снаружи кажутся немного грязными. — Я всегда болел за нее. За Немезиду. Я забываю о грязных окнах. Прежде чем он успевает продолжить, я еще раз проверяю, отключена ли функция передачи данных у Дивайна. — Не за то, что она убила всех этих людей, заметь. Но... за то, кем она была... когда-то. Она хотела только справедливости. Ты помог ей добиться этого. И благодаря этому ты спас многих людей. И я думаю, она это знает. Она у тебя в долгу. Я знаю, что ты чувствуешь то же самое. Мы все чувствуем. Ты не так хорошо это скрываешь, как тебе кажется. Я улыбаюсь. — Не такой, как ты? «Чувак, я прослужил в морской пехоте тридцать чертовых лет, и меня ни разу не застукали за чем-то предосудительным. И знаешь почему? Не потому, что я был пай-мальчиком. А потому, что я могу скрыть что угодно даже от самого тупого грабителя. А ты? Ты транслируешь свои чувства на весь мир, как рекламный щит. Клянусь, если бы ты не был агентом ФБР, ты бы стал каким-нибудь эксцентричным художником, который выставляет напоказ свою внутреннюю сущность». Теперь я смеюсь, несмотря на шквал критики, который, без сомнения, обрушится на FC-P. «Ты же понимаешь, как это отвратительно звучит?» «Чужие эмоции — это нормально, — говорит он. — Суть в том, что тебе нужно научиться держать все это в себе. Потому что твоя работа не в том, чтобы рисовать счастливые деревья или дебильные рожицы. Твоя работа в том, чтобы вести этот чертов мир против монстра, который к тому же оказался маленькой девочкой. А теперь вылезай из моего вертолета и иди встречай свою судьбу. Я спущусь через пару минут». Я так увлекся прослушиванием Вудстока, что даже не заметил, как мы приземлились. Сняв наушники, я хлопаю его по плечу. «Спасибо». «Угу», — говорит он, и на этом разговор заканчивается. Все, что он мне только что рассказал, можно было бы растянуть на несколько недель общения с таким старожилом, как Вудсток. Значит, ему не все равно. А «угу» означает, что пора заткнуться. Я бегу к выходу на крышу. Не знаю, зачем. Здесь никого не должно быть. Остальная территория будет оцеплена в течение 24 часов, но Купер, Уотсон и Коллинз вернутся раньше, как и другие экстренные службы. Одна только эвакуация, вероятно, стала причиной нескольких несчастных случаев, сердечных приступов и вспышек насилия. Полиция, пожарная служба и больница будут заняты как минимум несколько дней. Пока я спускаюсь по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, грязные окна снова приходят мне на ум. Сегодня утром я смотрел в это окно. На нем не было ни пятнышка, ни соринки — ну, кроме линии, которую я нарисовал. Так что же это было за пятно, пока «Воронье гнездо» и все остальные на десять квадратных миль вокруг занимались эвакуацией? По какой-то неосознанной причине я достаю пистолет, едва спустившись с лестницы. Когда я врываюсь в «Воронье гнездо», я держу оружие наготове и оглядываюсь по сторонам в поисках опасности. Первое, что я замечаю, — здесь никого нет. И это хорошо, потому что они должны были уйти. Второе, что я замечаю, — как будто кто-то прокатил по центру помещения огромный шар для боулинга. Стулья опрокинуты. Два рабочих стола уничтожены. Кулер для воды медленно истекает кровью через трещину в синем пластиковом корпусе. Но мой взгляд приковывает третья вещь, которую я замечаю. Пятно на окне жидкое и коричневое. Это либо шоколадный молочный коктейль, либо кровь кайдзю. Интуиция подсказывает мне, что верно второе. Не увидев никого внутри, я направляюсь к главной лестнице и резко останавливаюсь. Прямо напротив того места, где я стою, в десяти футах от первой лестничной площадки, в стене зияет большая круглая дыра. Сначала я подумал, что это след от реактивного снаряда, но на лестнице почти нет обломков, а значит, дыра в стене образовалась изнутри. Я спускаюсь по лестнице, словно сокол-сапсан, выкрикивая имена: «Эшли! Уотсон! Куп!» Отчасти я испытываю облегчение, когда никто не отвечает, но тишина часто означает одно из двух: либо их нет дома, либо они мертвы. Не обнаружив никаких признаков жизни или опасности на втором и первом этажах, я бегу по темному деревянному полу к черному ходу. Деревянная дверь открыта. Несмотря на то, что у нас не так много охраны, мы все же соблюдаем основные правила безопасности в особняке на окраине города. Дверь должна быть закрыта на замок. Что бы здесь ни произошло, следы ведут наружу. Конечно, дыра размером с носорога в стене тоже об этом говорила. Я на бегу врезаюсь в сетчатую дверь, срываю с нее ручку и вываливаюсь на подъездную дорожку, где царит хаос. Первое, что я вижу, — это тело, лежащее на тротуаре рядом с остовом того, что раньше было машиной Купера, по иронии судьбы — купе. Даже одежда, которую я вижу, — черные брюки и блестящие черные туфли — совсем не в его стиле. Сначала я подумал, что это Коллинз. Но потом она встает по другую сторону стены, за которой стоит Уотсон, и смотрит в мою сторону. Мое облегчение было недолгим. Коллинз жива, но ее взгляд затуманен, а блузка испачкана кровью. Как и ее волосы. Я бросаюсь к ней, опустив оружие. И тут я вижу лицо убитого. Эндо. Что-то не сходится с тем, что Эндо был без сознания. Коллинз не смогла бы справиться с ним в одиночку, и я не думаю, что Уотсон или Купер смогли бы помочь в драке. Но мне, честно говоря, плевать. Ясно, что он напал на «Воронье гнездо», но они каким-то образом взяли верх. Несмотря на нарастающий гнев, я останавливаюсь рядом с Коллинзом. — Ты в порядке? — Наверное, сотрясение, — говорит она, и ее голос звучит более уверенно, чем выглядит она сама. Эндо стонет. Недолго думая, я опускаюсь, хватаю его за рубашку и грубо поднимаю на ноги. «Тебе еще рано просыпаться!» Я собираюсь снова вырубить его, нарушая все возможные правила, но никому не будет дела до того, что он напал на государственное учреждение. Моя рука застыла в воздухе. Я оборачиваюсь, чтобы спросить Коллинза, и вижу, что на меня смотрит азиатка из гонконгского порта. — Отпусти. Его. «Иди. К черту. Сама». — говорю я. Коллинз вот-вот ее вырубит, и тогда мы возьмем их обоих под стражу. Но моя напарница не двигается с места. Вместо этого она устало опускается на тротуар. Я перевожу взгляд с Коллинза на незнакомца, а затем на Уотсона и Купера. — Кто-нибудь может объяснить, почему вы не завалили Люси Лю? «Это расизм», — говорит женщина. По какой-то причине меня это совершенно выбило из колеи. Она не только отчасти права, но и я совсем не в настроении вести беседу с коллегой Кацу Эндо, который в прошлый раз буквально парализовал меня взглядом. — Слушай, если тебе от этого станет легче, Люси Лью — красотка. — Да, — отвечает женщина, — но она еще и китаянка. Я японка. — Вообще-то, — говорит Уотсон, поднимая палец. — Она американка. Родилась в… — Ты знаешь, что я имел в виду… — Я вижу, ты отлично впишешься в нашу компанию. — Все взгляды устремляются на Эндо. Он проснулся и смотрит на своего напарника, который все еще держит меня за руку. Вписываешься? «Назови хоть одну вескую причину, по которой я не должен тебя вырубить», — говорю я. «Она может надрать тебе задницу», — говорит он, улыбаясь и указывая на женщину. “ По двум веским причинам. “Я спас их”. “Спас кого?” — Мы, — говорит Коллинз. — Если тебе от этого станет легче, я уже однажды его вырубил. Я расслабляюсь, и женщина тоже. Спас их? От кого? Дыра в стене. Разрушенный автомобиль. Коричневая кровь. — Гордон был здесь, — заключаю я, отдергивая руку. Если то, что мне говорят, правда, я не буду избивать Эндо до полусмерти, но арестую его. Отойдя подальше от женщины, я направляю оружие на Эндо. — Почему ты нам не сказал? Эндо садится, ощупывая шишку на лбу, куда его, должно быть, ударил Коллинз. “ По поводу чего? “Гордон”. — Я не знал, что он здесь. Я поворачиваюсь к своей команде. «Он пытался что-то положить Гордону на голову?» По изменившемуся выражению лица Коллинз можно понять, что она думает по этому поводу. «У него была дрель. Он был...» Она была со мной в Гонконге. Она видела, что со мной случилось. Даже если она была в отключке, сложить два и два не составит труда. Она поворачивается к Эндо. «Ты пытался его контролировать». — Выворачивай карманы, — говорю я, тыча в него пистолетом. Он подчиняется. В руках у него складной нож, пачка жевательных конфет Juicy Fruit, бумажник и то самое устройство, которым он ударил меня по голове. Должно быть, он пытался просверлить толстую кожу Гордона, чтобы устройство заработало. «Я выполнял приказ», — говорит он. «Зумб — это не правительство Соединённых Штатов, — отвечаю я. — Вы не обязаны делать то, что они говорят, и их приказы не делают вас неуязвимыми для закона, сколько бы у них ни было денег». Эндо потягивается, разминая затекшие мышцы. «Меня сюда отправил не мой работодатель. Меня попросили». Я демонстративно прицеливаюсь, наводя дуло на его промежность. Я чуть не говорю это вслух, но быстро понимаю, что Люси Лю снова обвинит меня в расизме. — Кто это сделал? У меня звонит телефон. Мелодия — Мэрилин Монро поет «С днем рождения, мистер президент» — подсказывает, кто звонит. Это босс. Не мой босс. Просто босс. Я достаю телефон из кармана, принимаю вызов и прикладываю его к уху. — Мистер президент, ситуация такова... Мужчина обрывает меня на полуслове, очень сухо объясняя, в каком я положении, и, прежде чем я успеваю возразить, бросает трубку, произнеся что-то более грубое. Мне удается сохранить самообладание, попрощаться с безмолвной сотовой связью и опустить оружие. — Что ж, похоже, теперь мы с тобой друзья. — Что? — по крайней мере, Коллинз не скрывает своего возмущения. Но сейчас я не могу об этом говорить. Я направляюсь к двери. — Куда ты собрался? — кричит мне вслед Коллинз. — Чтобы выжать все дерьмо из моей стрессоустойчивости! Мне не нужно было кричать, но после всего, что я только что пережила, после всего, что мне пришлось вынести, последнее, чего мне хотелось, — это чтобы мне указывали, как вести себя с парнем, чьи яйца я бы с удовольствием превратила в боксерскую грушу. Я захожу в дом, захлопываю за собой дверь и иду в свою комнату на втором этаже. Приведя в порядок свою куклу-антистресс — кажется, его зовут Боб, — я иду в ванную, спускаю штаны и сажусь на унитаз. Если я лягу на кровать, кто-нибудь придет за мной уже через пять минут. А здесь я могу уделить время себе. Здесь я могу... Из маленького мусорного ведра рядом с унитазом торчит бело-розовое пластиковое устройство знакомой формы. Я делю эту ванную с Коллинзом. Наши комнаты соединены. Дрожащей рукой я тянусь к ведру и отодвигаю в сторону использованную туалетную бумагу, которой было частично прикрыто устройство. У меня такое чувство, будто Гордон обхватил мое горло руками. Я поднимаю тест на беременность и смотрю на две полоски. Какое-то время я ничего не могу понять. Одна полоска — не беременна. Две полоски — беременна. Я трижды перевожу взгляд с одной полоски на другую, потому что тест не может быть ошибочным. Две полоски — значит, беременна. И там действительно две полоски. Две строчки означают "беременна". Две... строчки... Голова Боба раскалывается от боли.   16 Мне десять лет. Я лежу в постели. Очередная бессонная ночь, в которой мне мерещатся монстры в тенях и черепа на моих сброшенных на пол трусах. Сказать, что у меня было богатое воображение, — значит не сказать ничего. Но не это не давало мне уснуть. Вовсе нет. До сих пор не знаю почему, но иногда по ночам мои руки и ноги становились тяжелыми. Очень тяжелыми. Как будто я барахтался в болотной жиже. Это противоестественное и странное чувство привело меня к постели родителей. Сильнее, чем монстры. Или шум. Или что-то еще, чего дети боятся в темноте. Оно заставило меня преодолеть страх жестоких последствий. И обратиться за утешением к тому, кто этого не хотел. С возрастом тяжесть в конечностях прошла. Я не вспоминала об этом много лет. Но сейчас, поднимаясь по лестнице в «Воронье гнездо» с тестом на беременность в руках, я наконец понимаю, что за тяжесть преследовала меня по ночам в детстве. Это был страх. Первобытный, ничем не сдерживаемый страх. По мере взросления человек воздвигает барьеры. Укрепляет ментальную защиту. Гордость становится доминирующей эмоцией, не позволяя страху проявиться в полной мере или даже осознать себя. Вот почему мы с Вудстоком можем смотреть в глаза Немезису и не визжать, как перепуганные козы. Но сейчас мои ноги как никогда тяжелы. Я шлепаю босыми ногами по прохладному деревянному полу «Вороньего гнезда», направляясь к Коллинз, которая сидит за своим рабочим столом и разговаривает с Купером. Мне снова десять лет. Я чувствую под ногами пол в коридоре. Позади меня гудит увлажнитель воздуха. Мой путь освещает оранжевое сияние ночника в ванной. Я не жду, что по ту сторону двери меня встретят с распростертыми объятиями, но мне нужно знать, что мир, каким я его знаю, все еще существует. Что реальность не изменилась в корне. Я тянусь к ручке и поворачиваю ее. Но вместо ручки оказывается плечо Коллинз. Она оборачивается, и ее взгляд усталый, как у моей матери. Но потом она улыбается и смотрит с беспокойством. Она спрашивает: «Что случилось? Что не так?» И тут я понимаю, за что так сильно люблю эту женщину и почему мне не стоит сейчас бояться. Но от этого знания мне не становится легче. Поднимая тест на беременность, я чувствую себя так, будто жму лежачего Ватсона. Мои губы плотно сжаты и побелели. Тест и мое смущенное выражение лица скажут все, что нужно. Глаза Коллинз расширяются, когда она видит положительный результат теста на беременность. Она тянется к нему, но мои свинцовые руки отдергивают его. — Никто не должен знать! — шипит она. Я тут же обижаюсь. С моих плеч словно свалился груз, как будто меня коснулся сам Иисус. Быстрое лекарство от страха — это гнев. — Не должно было — как, черт возьми, ты мог скрывать от меня такое? — Джон, я… — Ты полевой агент! — кричу я. Не знаю, кто еще сейчас в «Вороньем гнезде», но я только что втянул их в свою драму. — Ты могла пострадать в резервации. Ты сегодня пострадала! — Я оглядываю ее с головы до ног. — Тебе нужно в больницу. Я хватаю ее за запястье, но Коллин вырывается. — Джон! — Мы ещё даже не женаты! — кричу я. — Джон! Коллинз хватает меня за запястье. Ее хватка становится еще более болезненной из-за того, что она умело надавливает средним пальцем на болевую точку. В голове мгновенно проясняется. Быстрое лекарство от гнева — это боль. — Заткнись, придурок. Я понижаю голос. — Скажи, почему я не должен злиться на тебя за то, что ты это скрывал. Назови хоть одну вескую причину. — Это не мое. — Это было в нашей ванной. — Потому что никто не должен был знать. — Слова звучат как низкое рычание. Мой гнев отступает под натиском Коллинз. К счастью, она отпускает мое запястье. — Но... тогда кто... — я бросаю взгляд на Купер. Она бледна как полотно. Смотрит куда-то в сторону. Я оборачиваюсь, чтобы проследить за ее взглядом. Эндо сидит там с Люси Лю и Уотсоном. Эндо и женщина улыбаются. Наслаждаются моей оплошностью. Уотсон... бедный Уотсон. Теперь он в том же положении, что и я десять секунд назад. Не понимаю, как я не заметил, что они знакомы. Они спрятали его лучше, чем Купер в этом тесте. Но я тоже много работал в полевых условиях. — Две вещи, — говорю я, и вся моя детская травма и недавний гнев улетучиваются. Я с улыбкой поворачиваюсь к Куперу. — Во-первых, поздравляю. Во-вторых, на этом тесте мокрая часть — от твоей мочи. Фу. — Я бросаю тест в пустой мусорный бак рядом со станцией Коллинза. Надо отдать Уотсону должное, он воспринял эту новость гораздо лучше, чем я. Он спокойно пересекает комнату. Не доходя до Купера, который все еще стоит как вкопанный, он наклоняется и достает из мусорки тест на беременность. Он поднимает его осторожно, как ребенка. От того, с какой нежностью он держит покрытый мочой тест, я чувствую себя мудаком. Он смотрит на Купера. — Это твой? Она кивает. — Наши? — спрашивает он. Его рука дрожит. Купер снова кивает, и не успеваю я понять, что произошло, как они уже обнимаются и раскачиваются взад-вперед. — Слава богу, — говорит Уотсон, и я не могу понять, чему он радуется: рождению ребенка или тому, что Купер сегодня не пострадал. Может, и тому, и другому. Неважно. Важно то, что этот человек рад. А не напуган. Черт, я мудак. — Я собирался рассказать тебе в конце дня, — говорит ему Купер. Уотсон качает головой, растрепав ее идеальную прическу. — Неважно. Чувствуя себя мудаком и вуайеристом, я говорю: «Почему бы вам двоим не побыть наедине? Мы с Коллинзом поможем нашим... гостям устроиться». Купер едва заметно кивает, и они с Эндо направляются к лестнице. Странная парочка, без сомнения, но их привязанность друг к другу наполняет комнату теплом, как тягучая и сладкая ириска. Я искренне рад за них, но с облегчением вздыхаю, когда они уходят, потому что мне не хочется, чтобы это ощущение липкости и сладости оставалось со мной, когда я разговариваю с Эндо. Я поворачиваюсь к своему личному врагу или к одному из них. Кем он мне приходится? Одним из моих врагов? Врагами? Или по определению у человека может быть только один враг? Эндо все еще ухмыляется. Как и... черт. — Как вас зовут? Я не могу продолжать думать о ней как о Люси Лью. Это чистой воды расизм. — Мэгги Алесси, — отвечает она без малейшего акцента. Как и Мэгги. Я делаю шаг в их сторону, но меня останавливает Коллинз, схватив меня за запястье. На этот раз без болевых точек. Она улыбается мне. — Еще не замужем? Я пытаюсь скрыть ухмылку, но у меня не получается. — Заткнись. Когда я снова направляюсь в Эндо, я чувствую себя на седьмом небе от счастья. Мало того, что у Уотсона и Купера будет ребенок, так еще и Коллинз застала меня врасплох. Узнала, что у меня на уме, раньше, чем я этого хотел. О-о-очень раньше. Так что, когда я разворачиваю стул, сажусь на него задом наперед и говорю: «Давай я введу тебя в курс дела», мне становится не по себе. Я откашливаюсь и встаю. «Давайте я попробую еще раз». Я снова сажусь и, говоря, показываю на каждого из них. «Да пошли вы. И вы тоже». Алесси приподнимает брови, а уголки ее губ опускаются, как будто я ее чем-то впечатлила. — Он более красноречив, чем ты говорила. Коллинз откашливается. Она стоит позади меня, скрестив руки на груди, с мрачным выражением лица. Алесси ухмыляется еще шире. Коллинз гораздо круче меня, это несправедливо. — Зачем ты здесь? — спрашиваю я. — И, пожалуйста, без вранья. Мне приказано работать с тобой, но если ты не будешь честен со мной на все 100%, я скормлю тебя Немезиде. — Ты имеешь в виду Майго, — говорит Эндо. Я уже готов надерзить ему, но понимаю, что он не насмехается надо мной. Он думает о ней так же, как и я: отчасти как о монстре, отчасти как о несчастном ребенке. — И я уверен, что она тебе не откажет. Я имею в виду, после сегодняшнего. — Что это значит? — спрашивает Коллинз. Она не слышала, понимаю я. Но Эндо каким-то образом услышал. Он точно знает, что произошло и что было сказано. Я наклоняюсь в сторону и смотрю на ухо Эндо. Внутри маленькое устройство. Он подтверждает мои подозрения, говоря: «Ваша система экстренного реагирования не так безопасна, как хотелось бы верить Министерству внутренней безопасности. Если бы у вас был «Зумб»...» — Я знаю, зачем ты здесь, Эндо, — говорю я, надеясь изменить ход разговора. — И я прямо сейчас заявляю тебе, что ты никогда не получишь контроль над Немезидой. Она никогда не станет твоим оружием. Или оружием Зумба. Будь прокляты приказы президента, я этого не допущу. — Боюсь, вы неправильно понимаете наши намерения, — говорит Эндо. Его голос звучит раздражающе спокойно и уверенно. — Я разделяю ваше... восхищение монстром, Майго, но мне не хватает вашей... близости с ним. Я чувствую, как Коллинз пошевелилась у меня за спиной. Она по-прежнему не в курсе, но молчит. «Если технология сработает, правительство США заплатит компании Zoomb миллиарды долларов. Контролировать ее буду не я и не кто-либо другой из сотрудников Zoomb. Технология будет принадлежать вашим работодателям и использоваться ими, и этот факт будет держаться в секрете от всего остального мира». — Я в это не верю! Коллинз на мгновение отворачивается, качая головой из стороны в сторону. Затем она возвращается, уперев руки в бока. — Ты собираешься использовать ее в качестве оружия? «Она будет находиться под полным контролем ответственного государственного служащего. Ее действия будут...» — Кто? — спрашивает Коллинз. — Какой идиот будет управлять... — Черт. — Слово срывается с губ шепотом, но Коллинз замирает на месте. Она достаточно часто слышала это выражение, чтобы понять, что я что-то понял. — Ч-черт. — Ты знаешь, кто это? — спрашивает Коллинз. Я поднимаю на нее взгляд, и тяжесть снова возвращается в мои конечности. — Я.   17 Ноги горят, пока я взбираюсь по склону холма. Мы с Коллинзом решили прогуляться, пока счастливые Уотсон и Купер присматривают за Эндо и Алесси. Я решил, что нескольких минут наедине с этими двумя голубками будет достаточно, чтобы стереть самодовольные ухмылки с их лиц. К тому же мне нужно было побыть с Коллинзом. Работать в паре не всегда легко. Мы много времени проводим вместе. Если между нами возникает напряжение, мы плохо справляемся со своими обязанностями. Поэтому мы стараемся решать проблемы до того, как они возникнут. Как обычно, первые несколько минут нашей прогулки по улицам на вершине Паудер-Хилл, названного в честь порохового завода времен Гражданской войны, который до сих пор стоит чуть дальше по улице, мы проводим в тишине. Год назад в этих домах жили семьи. Дети стаями носились по вершине холма, играли в прятки, в «салочки» и разбивали окна мячами всех форм и размеров. Теперь здесь не видно ни детей, ни мужчин, ни женщин, ни машин. Хотя шесть месяцев назад холм освободили для новых жителей, никто не вернулся. Вдоль улиц стоят таблички «Продается», но никто не приходит посмотреть. Некоторые ошибочно опасаются, что из-за разрушений, начинающихся у подножия холма на востоке, может просачиваться радиация или какие-то другие отравляющие вещества. Другие, как это видно сегодня, опасаются повторения. Самое паршивое в том, что эти люди правы, — это то, что, как мне кажется, повторение произошло по моей вине. Если бы я был в другом месте... — Итак, — говорит Коллинз. Я встряхиваюсь, чтобы прийти в себя. Я стою у высокого дуба перед белым домом. Здесь раньше жила семья. Я их помню. Трое мальчиков. Два золотистых ретривера. Много шума. Этот дом был центром притяжения для других детей. Здесь всегда было шумно. Теперь дом пуст. Окна, выбитые год назад, заколочены. Осколки битого стекла блестят в высокой нескошенной траве. Я прикладываю руку к старому дереву и отдираю кусок коры. Переворачиваю его в руках. Грубая ромбовидная форма напоминает мне блестящие чешуйчатые «перья», которые падали с крыльев Немезиды. — Что сегодня случилось? Прошло почти двадцать секунд с тех пор, как она сказала «ну». Она боится спросить. Наверное, так и должно быть. Отношения с мужчиной, который привлекает кайдзю, — не лучший выбор. Мама, папа, познакомьтесь, пожалуйста, с Джоном и его багажом высотой в 350 футов. — Как голова? — спрашиваю я. — Ладно, — говорит она. И это все, что она мне дала. В лучшем случае это была слабая попытка. Медики уже осмотрели рану и сказали, что она в порядке и может дать сдачи. Несколько обезболивающих справятся, но они попросили ее неделю не ударяться головой, как будто она специально бросилась на кирпичную стену. Не видя другого способа отсрочить или перевести разговор на другую тему, я говорю: «Они пришли за мной». «Эндо приказали быть здесь. У нас нет выбора». — Не Эндо. — Я качаю головой. Если бы дело было только в Эндо, этот день еще можно было бы спасти. — Кайдзю. Скрион. Немезида. Они пришли за мной. — Не надо… — Спроси Вудстока. Скрион пришел убить меня. Немезида пришла защитить меня. «При мне можешь звать ее Майго», — говорит Коллинз. — Не уверена, что думать о ней так — хорошая идея, — говорю я. — Она чудовище. Она убила тысячи людей и разрушила Бостон. «Но ею двигали воспоминания об убитой маленькой девочке», — говорит Коллинз. Такой взгляд на ситуацию для нее в новинку. То ли она что-то обдумала, то ли просто пытается поддержать. «Я думаю, что на самом деле нам стоит винить тех, кто ее создал, случайно или нет». — Гордон, — говорю я. Она кивает. — И Зумб. “И Эндо”. — Нам просто нужно вести себя по-хорошему, ладно? — Она хватает меня за плечи и упирается большими пальцами в спину, снимая напряжение. — Нельзя всем говорить «да пошел ты» и рассчитывать, что они тебе поверят... — Или получить какую-нибудь полезную информацию. — Я бросаю кусок коры в траву. — Я понял. Но мне это не нравится. Сама мысль о том, чтобы управлять Немезидой... это просто... нет. «Это опасно», — говорит она. «Это злоупотребление доверием, — говорю я. — Если у меня действительно есть какая-то связь с Немезидой, если она каким-то образом решила меня защищать, то, может быть, для всего мира будет лучше, если я перееду в Антарктиду или куда-нибудь ещё?» «Этого не случится», — говорит Коллинз, но я не так в этом уверен. Если бы это не дало «Немезиде» возможность превращать людей в месиво, я бы с радостью провел всю жизнь на замерзшем Юге. Ну, может, и не с радостью, но я не могу ставить свое личное счастье выше всего остального мира. Кстати об этом... «Я не могу здесь оставаться». Она перестает массировать мне спину. Последовавшее за этим молчание — это большой вопросительный знак. «Гордон был здесь ради меня. Скрион был здесь ради меня. Скрион мертв, но если Гордон вернется, мы, возможно, не сможем его остановить. В первый раз вам всем повезло. И, возможно, сейчас по планете бродят еще два кайдзю. Если он контролирует и их тоже...» Мне не нужно заканчивать эту мысль. Мое присутствие здесь подвергает команду опасности. Из-за меня весь город становится мишенью. И я не позволю Беверли превратиться в мой личный Токио, где меня будут топтать снова и снова. «Куда бы ты ни пошла, — говорит Коллинз. — Я иду с тобой». Я бы хотел быть храбрым и благородным героем и сказать: «Никогда! Ты должна прожить свою жизнь ярко и с честью, и бла-бла-бла», — но я этого не делаю. Вместо этого я обнимаю ее за талию, нахожу пальцами ее тазовую кость и притягиваю к себе. — По-другому и быть не могло. У меня звонит телефон, играет Gangnam Style в исполнении Psy. — Кто это? — спрашивает Коллинз. — Эндо, — говорю я. — Я запрограммировал его перед отъездом. Она улыбается. «Ты просто расистка». «Что? Эндо — японец! Псай —...» “Кореец”. Черт возьми! Я беру трубку. — Что? Я слушаю Эндо, его голос, как всегда, спокоен, но в нем слышится высокомерие или превосходство. Пока он говорит, я слышу, как вдалеке жужжат винты «Бетти», пока Вудсток ее прогревает. Когда я кладу трубку, меня переполняют смешанные чувства. Во-первых, гнев. Эндо угоняет FC-P. Во-вторых, гнев. Да, это то же самое, что и в первом случае, но он направлен на разных людей и по разным причинам. Судя по всему, когда Эндо пытался контролировать разум Гордона, он также вживлял ему устройство слежения. С другой стороны, я избежал брака, который, без сомнения, был бы следующим шагом. Этот разговор пугает меня по двум причинам. Во-первых, я еще не до конца все обдумал. Я даже не знаю, что чувствую по этому поводу. Во-вторых, и это меня по-настоящему пугает, я понятия не имею, что она думает. Ее первый муж оказался жестоким тираном. Я не уверен, что она захочет снова пройти по этому пути, и было бы здорово, если бы мы могли не поднимать эту тему. Конечно, с появлением Купера-Уотсона это может оказаться непросто. В воздухе витают феромоны. — Что происходит? — спрашивает Коллинз, когда я кладу трубку, не попрощавшись. — Гордон, — говорю я. — Мы знаем, где он.   18 К тому времени, как мы с Коллинзом добираемся до вертолета, его несущий винт уже бешено вращается. Гравитация с трудом удерживает его на месте. Нам потребовалось всего полторы минуты, чтобы вернуться, но потом мы еще какое-то время готовились к встрече с Халком-Гордоном. Мы оба в черной тактической экипировке. Броня, которую мы носим, не предназначена для защиты от пуль, но она помогает смягчать удары и специально разработана для защиты от ударов ножом или, в нашем случае, когтями, что является более распространенной опасностью. Но это не мешает нам вооружиться, как Шварценеггер в «Коммандос». Помимо нашего обычного крупнокалиберного оружия, мы с Коллинзом взяли штурмовые винтовки M4 с подствольными гранатометами M320 и лазерными прицелами. Это больше похоже на «Миссия невыполнима», чем на «Коммандос», но я предпочитаю мускулы и сигары наручным часам с ракетным запуском. В основном потому, что таких часов не существует. Если бы у меня были наручные часы с ракетным запуском, я бы ими пользовался. Суть в том, что у нас столько огневой мощи и боеприпасов, что мексиканский наркокартель позавидовал бы. Поэтому я с удивлением обнаруживаю Эндо и Алесси в задней части вертолета, все еще одетых в свои черные деловые костюмы. Из новых аксессуаров у них только наушники. Я просто качаю головой и не обращаю на это внимания. Может быть, Гордон присмотрит за Эндо вместо меня. Коллинз садится сзади вместе с Эндо, а я занимаю место впереди. «Я уже вставил координаты, — говорит Вудсток, когда я надеваю наушники. — Жду тебя». Я подключаю телефон к зарядке и провожу по нему пальцем, чтобы открыть меню Devine. Я собираюсь сразиться с Гордоном, как с кайдзю, и задействовать все, что у меня есть. Рука на моем плече не дает мне активировать функцию передачи. Я оборачиваюсь и вижу, что Эндо держит меня за руку. Я чуть не бью его кулаком в нос, но он, скорее всего, увернется и выставит меня идиотом, так что я сдерживаюсь. — Что? «Нам нужно идти вдвоём», — говорит он. — Тебе нужно обратиться к психиатру. — Я снова переключаюсь на телефон. «Если мы придем с подкреплением, он уйдет до того, как мы доберемся. Он все еще на суше, но если он выйдет в океан...» Не желая терять время, я киваю Вудстоку и показываю на небо. Через мгновение мы уже в воздухе и летим на северо-восток, в сторону государственного парка «Халибат-Пойнт» в Рокпорте. В старом карьере, заполненном пресной водой и отделенном от океана полосой твердой породы толщиной 15 метров, не должно быть гражданских. Большинство городов к северу и югу от Беверли тоже должны были эвакуировать жителей из прибрежных районов. Вероятно, именно так Гордон и добрался туда незамеченным, если только он не ехал на огромном грузовике с тонированными стеклами. — ...мы его больше никогда не найдём, — заканчивает Эндо. Мой большой палец зависает над кнопкой передачи. — Что ты планируешь делать? «Если мы сможем контролировать Гордона, то, возможно, сумеем разрядить обстановку с детьми». Я имитирую звук визга тормозов. — Сбавьте скорость. Дети? Эндо выглядит раздраженным, как будто я и сам должен был это знать или понять, и меня это бесит, потому что это значит, что, возможно, в прошлом году я работал не так хорошо, как мог бы. «Труп Немезиса-Прайма, который, прежде чем вы спросите, находится в безопасном месте, был обнаружен под горой на Аляске. Тело извлекли примерно в то же время, когда Майго-Немезис появился в штате Мэн. Те, кто руководил раскопками, решили свернуть работы до того, как их обнаружат». — Ты имеешь в виду Зумба, — говорю я. Эндо пожимает плечами. «Но раскопки не были завершены. В последний день раскопок была обнаружена кладка из пяти крупных яиц. Из-за нехватки времени и ресурсов, необходимых для безопасного извлечения яиц, их оставили на месте, чтобы забрать позже, когда последствия инцидента в Бостоне сойдут на нет. Но когда они вернулись...» — Яиц нет, — говорю я. «Из яиц вылупились детеныши, — говорит Эндо. — От них остались только кости нескольких человек, а также лосей, оленей, вапити и медведей. Анализ следов показал, что все пятеро детенышей были живы и здоровы. Но они были не одни». «Гордон был с ними», — говорит Коллинз. «Их вырастил Гордон, — говорит Эндо. — Знаете, почему Гордон такой, какой он есть? Из-за пересадки сердца. От клона Майго, до того как она превратилась в Немезиду. В его груди сердце девочки — ДНК монстра. Скорее всего, Прайм привязалась к нему с рождения. До событий в Бостоне Гордон сильно привязался к Немезиде, чувствовал ее желания и помогал их исполнять». Я подозреваю, что эта связь была разорвана, когда вы выполнили задание Немезиды, но, думаю, сейчас такая же связь может существовать между Гордоном и детьми. — Они исполняют его желания, — говорю я. — Его новые солдаты. — Именно, — говорит Эндо. — И по большей части эти желания заставляют детёнышей есть и расти. Если они будут расти с той же скоростью, что и Майго, то через несколько дней нам придётся иметь дело с четырьмя 90-метровыми кайдзю. А с Гордоном здесь... скорее всего, детёныши последуют его примеру. Скрион был лишь первым. — Вопрос в том, зачем здесь Гордон? — говорю я. «Разве это не очевидно?» — спрашивает Эндо. Я ненавижу этого человека. Он не стал дожидаться, пока я изложу свою теорию. — Гордон пришел за тобой. — Я знаю, — говорю я, — но почему? «Гордон — военный. Он реагирует на угрозу». Эндо наклоняется вперед, как будто это поможет мне лучше его услышать, но он мог бы и не наклоняться, я бы все равно его услышала. «Представьте, что Гордон — член отряда специального назначения. Он на вражеской территории, но не может действовать, пока не получит приказ. А теперь представьте, что противник установил вышку, которая блокирует связь. Как вы думаете, что станет его главной целью?» — Я — башня, — говорю я. — Я не был уверен до тех пор, пока сегодня тебя не спас Майго. Хотя у тебя нет такой глубокой связи, как у Гордона, я верю, что она может возникнуть. — С помощью своего устройства для контроля сознания. «Это нейронный имплантат, — говорит Эндо. — Он позволяет нам осуществлять базовый, неосознанный контроль над целью с помощью электрических импульсов, воздействующих на различные участки мозга. Мы можем обездвижить цель, как вы уже убедились, или привести ее в ярость. Но есть и второй вариант. Путь в сознание цели, который обеспечивает более глубокую связь, что позволяет осуществлять полный контроль и передавать подробные инструкции». — Это как приказать кому-то сесть, — говорю я. Я смотрю вперед, на проносящиеся под нами фермы Беверли, которые сливаются в одно размытое пятно. Эндо не видит моего лица. Моей стиснутой челюсти. Но гнев в моем голосе невозможно скрыть. — Система безопасности Дивайна не давала сбоев, ты просто украл коды доступа из моей гребаной головы. Я не могу смотреть на этого человека. Если я увижу хоть намек на улыбку, я вернусь и задушу его. «Разве это не опасно? — спрашивает Коллинз. — Что, если разум цели окажется сильнее?» Хороший вопрос, но лучше бы она его не задавала. Потому что, если ответ окажется в пользу Эндо, мое эго полетит в тартарары. «Электрические импульсы гарантируют одностороннюю связь. Объект даже не заметит вторжения». В этом он прав. Я понятия не имел, что он копается в моей голове, и возникает вопрос: что еще он обо мне узнал? Я достаю пистолет, наклоняюсь и направляю дуло ему в голову. «Если ты еще хоть раз приставишь ко мне эту штуку, я убью тебя без предупреждения, без жалости. Понял?» Впервые на моей памяти Эндо выглядит немного встревоженным. Он умный парень. Он видит, что мой палец лежит на спусковом крючке. Предохранитель снят. Видит мой взгляд. Одно неверное слово — и я прострелю ему башку. Он делает единственное, что может. Кивает. Счастливчик. Я снова смотрю прямо перед собой, убирая оружие в кобуру. «Ты заглянул мне в голову. Надо было это предвидеть». Меня не так-то просто вывести из себя. Но, черт возьми, Эндо меня достал. И тот факт, что он вторгся в мои мысли... Если я когда-нибудь смогу взять под контроль Немезиду, этот парень получит такую взбучку, какой еще не было за всю историю Вселенной. — Мы уже над Рокпортом, — тихо сообщает Вудсток после нескольких минут молчания. — Прибудем через две минуты. Я закрываю глаза на тридцать секунд из этих двух минут, чтобы сосредоточиться и избавиться от всех чувств к Эндо. Сейчас он работает с нами, и если у нас с ним будут враждебные отношения, это может привести к гибели людей. Кроме того, не думаю, что он снова будет давить на меня в ближайшее время. Открыв глаза, я вижу впереди карьер. — Эндо, насколько ты уверен, что твой нейронный имплантат сработает? «В глубине души Гордон — обычный человек, — говорит он. — На него это подействует так же, как и на вас — наших подопытных. Проблема в том, чтобы пробиться сквозь его толстокожесть. Если дыра, которую я проделал, еще не затянулась, это займет всего секунду». «Будет та еще скачка», — говорю я. Он слегка посмеивается: «Второй за сегодня». «Есть ли вероятность, что Зумб работает над альтернативным снарядом?» «Для кайдзю, — говорит он. — Прототип почти готов». — Значит, Гордон — это своего рода бета-тестирование? — Что вы имеете в виду? — Потому что мы с тобой оба знаем, что он уже совсем не человек. Эндо ворчит. Может быть, он просто не подумал об этом. Вудсток опускает Бетти на каменную насыпь между темно-синим океаном и светло-голубым карьером. — Полагаю, есть только один способ это выяснить. Я открываю дверь и выпрыгиваю на светло-коричневый камень. В нос ударяет запах океана, а не пепла, к которому я привык в Беверли. Эндо выходит из машины рядом со мной, а Коллинз и Алесси — с другой стороны. Когда мы выходим из машины, я показываю Вудстоку большой палец вверх, и он взмывает в небо. Он будет кружить над нами, высматривая опасность. Если понадобится, он может оказать нам серьезную поддержку, но без тридцати восьми ракет, которые еще нужно пополнить. Я вставляю наушник в одно ухо, переключаюсь на Devine, чтобы связаться с Вудстоком, и говорю: «Ты меня слышишь?» — Ага, — говорит он. — Будь осторожна. Пока оседает пыль, поднятая ротором Бетти, я осматриваю окрестности. Парк представляет собой большой круг земли, окружающий старый карьер. Местность покрыта высокой травой, небольшими деревьями и большими камнями. Однажды я приезжал сюда с девушкой. Мы почти дошли до второй базы. Хорошие были времена. Не самое худшее место в мире, чтобы умереть. В любом случае вид красивый. Если карьер вас не впечатлил, то вид на океан простирается на пять километров до самого горизонта. Несколько лодок на воде уверенно движутся на север, эвакуируясь, как и все на суше. Мое внимание привлекает шумная чайка, сидящая на темной скале. Она держит в лапах краба, широко расставив его лапки в панике. Птица выпускает белую струю, а затем швыряет краба на землю. На мгновение я проникаюсь сочувствием к этому маленькому существу. Я чувствовал себя точно так же. Я едва не пропустила то, что произошло дальше. Что-то темное за камнем обхватывает шею птицы, и она издает пронзительный крик, который внезапно обрывается. Птица падает на бок. Краб вырывается. Я прицеливаюсь из своей M4 и говорю: «Гордон за камнем». Эндо подходит ко мне, держа в одной руке электрошокер, а в другой — нейроимплантат с наконечником в виде сверла. «Нет, — говорит он. — Гордон — это скала». Бывший человек, должно быть, услышал нас, потому что тёмная скала сдвинулась с места и встала. Я не видел Гордона со времён Бостона. Этот человек — великан. Он гораздо крупнее, чем я его помню. Несмотря на то, что его тело покрыто толстой чёрной кожей, как у Немезиса, черты его лица всё ещё достаточно различимы, чтобы узнать в нём бывшего генерала, ставшего предателем, а затем и чудовищем. Когда он видит меня, на его лице медленно расплывается ухмылка. Я начинаю думать, что не взять с собой эскадрилью вертолетов «Апач» было большой ошибкой.   19 Яростный всплеск оранжевого пламени стирает лицо Гордона с лица земли. От взрыва Эндо, Коллинз и Алесси подпрыгивают. — В следующий раз предупреждай, — ворчит Алесси. Я убираю палец со спускового крючка гранатомета. «Если бы я тебя предупреждал, я бы предупредил и его». Из подствольного гранатомета обычно стреляют один раз, когда вращается вонючий коричневый вентилятор. Это не то что пули. Здесь нет магазина с гранатами. Опытные бойцы могут перезарядить гранатомет за две секунды — прямо под огнем. Но я все еще привыкаю к этому тяжеловооруженному снаряжению. Тем не менее мне удается за те десять секунд, что требуются, чтобы клубящийся дым рассеялся и перестал закрывать лицо Гордона, вытолкнуть стреляную гильзу, достать из подсумка новую гранату, вставить ее и захлопнуть затвор. Заряжено, взведено и готово к бою. Он мне понадобится. Гордон все еще улыбается. Это будет отстой. — Займи его, — говорит Эндо. — Мне нужно ему помочь. Действительно отстой. — Ты слышал, что сказал этот человек, — говорю я, шагнув к Гордону с винтовкой М4, прижатой к плечу. — Пора идти на жертву. Не успеваю я схватиться с Гордоном, как мимо меня проносится Алесси, направляясь прямо к нему. Эндо бежит по диагонали, прячась за высокими камнями, — несомненно, он хочет зайти этому монстру в тыл, пока Алесси его отвлекает. Он даже со мной не разговаривал. Я опускаю оружие и смотрю на Коллинз. Она выглядит такой же озадаченной, как и я. «Может, поможем?» — спрашиваю я. — Наверное, стоит, — говорит она, не двигаясь с места. — Через минуту. Я хочу посмотреть, что они могут сделать. Итак, мы смотрим шоу. Алесси издает пронзительный вопль, который мгновенно привлекает внимание Гордона. Он, без сомнения, понимает, что настоящая угроза исходит от Эндо, но от бесстрашной женщины, которая бросается на него без оружия, невозможно отвести взгляд. У нее есть характер, это точно. Но если она не будет осторожна, они оба разлетятся на куски, которыми будут лакомиться чайки. Гордон сжимает кулаки. Он не замахивается, но я сомневаюсь, что ему это нужно. Его удар — размытое пятно, но он ни в кого не попадает. Алесси проскальзывает у него между ног. Пока Гордон разворачивается, чтобы схватить маленькую женщину, из-за высоких камней появляется Эндо и обходит его с другой стороны. Все это было разыграно так, чтобы Гордон поверил, будто Эндо подкрадется к нему сзади. Обернувшись вслед за Алесси, он, возможно, ожидал увидеть Эндо. Но вместо этого стал невольным участником хорошо отрепетированного маневра. Алесси уклоняется от двух ударов, и как раз в тот момент, когда я думаю, что она исчерпала свои трюки, Эндо спрыгивает с валуна высотой в метр и приземляется на спину Гордона, словно на стену с липучкой. Гордон бьется, но Эндо крепко держится за него ногами. Непоколебим. Левой рукой Эндо тычет электрошокером в левый висок Гордона. Правой рукой он втыкает нейростимулятор с наконечником-сверлом в правый висок Гордона. Гордон кричит от досады, но не от боли. И тут какая-то часть сознания Гордона вспоминает, что он, как и Эндо, — хорошо обученный солдат, который умеет драться. И когда кто-то оказывается у тебя на спине, ты не тянешься к нему и не брыкаешься. Гордон откидывается назад, к высокому коричневому камню, возвышающемуся над прибрежными скалами, словно давно забытый бюст с острова Пасхи. Несмотря на неприязнь к Эндо, я вздрагиваю. Этот человек вот-вот умрет. Когда они отступают, Эндо бьет Гордона кулаком в висок и отпрыгивает в сторону. Он спрыгивает с камня, на который падает Гордон, но эта часть их «танца» не была отрепетирована. Эндо сильно ударяется и падает на скользкие, покрытые водорослями валуны. Как он ни старается, замедлить падение не получается. Он получает сильный удар в ребра, отлетает в сторону и с плеском исчезает в приливной зоне. К черту все это, думаю я и переключаюсь на канал Дивайна. «Хок-1, это Хадсон. Мне срочно нужны три дрона в моих координатах». — Наша цель, сэр? — голос Ястреба-1 звучит у меня в ушах. — Лэнс Гордон, — говорю я. — Это цель номер один. Разрешено применение смертоносной силы. Имейте в виду, на объекте четверо гражданских. Выбирайте цель тщательно, но действуйте быстро. — Вас понял, — отвечает «Хоук-1». — Ориентировочное время прибытия — десять минут. Черт. Это займет десять минут. Единственное, что они найдут, — это мазки. Не надо было слушать Эндо. По крайней мере, у нас еще есть Бетти. «Вудсток, подлетай поближе, — говорю я. — Если мы в зоне досягаемости, поджигай его». Несмотря на то, что ракетные блоки Бетти пусты, у нее все еще есть мощная пулеметная установка. Это ничто по сравнению с мощным вооружением ударного вертолета «Апач», но и она способна на большее, чем просто отпугнуть противника. — Поехали, — говорю я Коллинзу, снова поднимаю оружие и направляюсь к Гордону. В то время как Эндо и Алесси явно готовились к личной схватке с Гордоном, мы с Коллинзом отрабатывали скоординированные атаки с применением оружия. Конечно, обычно нас поддерживают еще двадцать человек, но мы оба умелые бойцы. «Целься в глаза, — говорит Коллинз. — Это не нанесет ему непоправимого вреда, но если он ослепнет, то замедлится». Гордон отталкивается от скалы и ищет взглядом Эндо. Не найдя его, генерал-предатель набрасывается на Алесси, которая выглядит уже не так уверенно, ведь их план провалился. Ей удается увернуться от его размашистых рук, но он быстро приходит в себя и хватает ее за голову. Одно сильное сжатие — и она мертва. Она стоит между мной и Гордоном. Его сгорбленная фигура чуть выше ее. И они оба двигаются. Это невозможный бросок. Шансы, что я попаду в нее, — Крэк! Коллинз делает один выстрел. Пуля не попадает Гордону в глаз, но удара в щеку достаточно, чтобы привлечь его внимание. Алесси пользуется моментом и убегает в лабиринт из скал на берегу океана. Теперь мы с Коллинзом — единственные цели для Гордона. Он надвигается на нас, сверкая желтыми глазами. «Ты слишком облегчаешь мне задачу. Надо было держаться подальше». Нажав на спусковой крючок и не отпуская его, я разряжаю магазин в Гордона и понимаю, что он прав. Нападение в Беверли было направлено против меня. Если я действительно мешаю Гордону и Немезиде провести ментальную встречу, последствия могут быть катастрофическими, особенно если он сможет повлиять на нее так же, как на других кайдзю. Когда у нас с Коллинзом заканчиваются патроны и мы идем перезаряжать оружие, Гордон срывается с места и бежит. Я быстро перекладываю руку на второй спусковой крючок и бросаю гранату. Она попадает Гордону в голову, и он спотыкается, но не более того. Пока я разряжаю в него еще один магазин, Коллинз бросает свою гранату. Осколочная граната попадает Гордону в лоб и взрывается с такой силой, что у меня перехватывает дыхание. Осколки металла, разлетевшиеся от взрыва гранаты, не причиняют вреда его толстой коже, но их так много, что они попадают ему в глаза. Он останавливается, потирая лицо и рыча от досады. Это всего лишь секундная задержка. Но этого достаточно. Когда Гордон снова открывает глаза, полностью исцелившись, нас с Коллинзом уже нет, мы прячемся за гранитным блоком с информацией о парке. На нашем месте стоит Бетти, и ее пулемет уже готов к бою. За секунду до того, как Вудсток обрушивает на Гордона шквал пуль, на его лице появляется выражение неприкрытого раздражения. Оружие стреляет со звуком гигантской разъяренной пчелы, выпуская по десять пуль в секунду. Одной доли секунды достаточно, чтобы превратить обычного человека в бесформенный кусок мяса. Мерзость. Но Гордон воспринимает это как струю воды из пожарного шланга. Он просто наклоняется вперед, прикрывая лицо руками, и продолжает идти. Для меня. Но надежда есть. Черные пятна начинают расползаться по рукам и груди Гордона. Пули крупного калибра пробивают его кожу! И тут у Бетти заканчиваются патроны. Гордон выпрямляется и напрягает грудные мышцы. Черная плоть разорвана в клочья. Когда его широкая грудь расправляется, трещины на ней раскрываются, обнажая ярко-оранжевые линии. И вот он снова бежит, его большие ступни с каждым шагом сотрясают землю. По крайней мере, криминалистам не составит труда восстановить картину моей смерти. Понимая, что, если я буду тратить патроны на Гордона, это только подвергнет нас опасности, я кричу: «Беги!» — и поворачиваюсь, чтобы последовать собственному приказу. Я довольно наблюдательный, поэтому, развернувшись на 180 градусов и перебирая ногами, замечаю впереди высокую зеленую траву, которая отливает желтым в лучах солнца и колышется на прохладном океанском ветру. Еще я замечаю кузнечика, который цепляется за толстую травинку и, возможно, с отстраненным любопытством наблюдает за происходящим. Но все это проносится у меня в голове за долю секунды, вытесненное появлением движущейся тени. Он скользит по траве, уменьшаясь прямо на глазах у кузнечика, пока Гордон не приземляется. Он перепрыгнул прямо через меня. Кузнечик обречён. Я тоже такой . Не успеваю я опомниться, как Гордон протягивает левую руку и хватает меня за пояс. Он отрывает меня от земли, и я снова чувствую себя ребенком, которого поднял в воздух этот ужасный аттракцион «Гравитрон», беспомощным и больным. Он быстро бьет меня правым кулаком в живот. Броня, в которой я одет, помогает поглотить и перенаправить часть силы удара, но мне все равно кажется, что меня сбила машина. И тут же получаю еще два удара, от которых мои внутренности вот-вот превратятся в кашу. Раздается выстрел из пистолета, заряженного с близкого расстояния. Шесть выстрелов. Коллинз. Ей удается прервать его натиск, но лишь на мгновение, которого ему хватает, чтобы развернуться и ударить меня, как дубинкой. Когда мое тело падает на Коллинза, Гордон отпускает меня, и мы оба валимся на землю. Не знаю, вырубился я или нет, но не успеваю я даже подумать о том, чтобы встать, как он оказывается надо мной, заслоняя солнце, с ухмылкой на лице. У него нет для меня остроумных прощальных слов. Он просто поднимает свой мясистый кулак, не сводя с меня глаз, готовый размозжить мне голову. Я весь в синяках, избитый, задыхающийся, и у меня нет сил и возможности пошевелиться, кроме как протянуть руку и схватить руку Коллинза. Безмолвное прощание. Кулак опускается, как тупая гильотина.   20 — Стой! — голос звучит глухо и слабо, но эффект впечатляет. Кулак Гордона замирает, отведенный назад, все еще готовый размозжить мне лицо, но неподвижный. Это не совсем так. Рука дрожит от невидимой силы, удерживающей ее. Гордон, с искаженным от гнева лицом и оскаленными зубами, все еще пытается меня убить. Но не может. Все еще не в силах пошевелиться и спастись, я откидываю голову набок. Эндо, опираясь на Алесси, ковыляет к нам. Он держится за ребра, с него ручьями льется вода. Почему у Гордона... нейронный имплантат! Он прикреплен к его виску. И он работает. — Отойди, — говорит Эндо. Это почти приказ, но Гордон подчиняется. Хотя и не без сопротивления. Его трясет от волнения, ему претит сама мысль о том, чтобы подчиняться своему бывшему подчиненному. В груди Гордона зарождается низкий рык, который вырывается из его стиснутых зубов приглушенным рычанием. Его желтые глаза пылают яростью. Я подозреваю, что рык — это внешнее проявление его ментального сопротивления, потому что Эндо стонет и падает на колени, схватившись за голову. Я поднимаюсь, несмотря на боль. Если Эндо потеряет контроль над Гордоном, я не хочу лежать и ждать его, как распутная девка. Алесси помогает Эндо держаться прямо. «Ты в порядке?» Она поворачивается к Коллинзу. «Помоги мне». Коллинз, похоже, разрывается между желанием помочь мне и необходимостью оказать помощь Эндо. Приятно, что она беспокоится, но нам нужно, чтобы Эндо оставался в сознании. — Иди, — говорю я ей, поднимаясь с пола, как крутой парень, и тут же об этом жалею. Все тело болит. И будет болеть еще несколько дней. Несмотря на то, что я был боксерской грушей для Гордона, Эндо выглядит хуже меня. — Что с ним? — спрашивает Коллинз Алесси, помогая поддерживать Эндо. — Это Гордон, — говорит Эндо, тяжело дыша. Он зажмурился. — Он борется. Он... «Убирайся из моей головы!» — кричит Гордон, хватаясь за голову. Не думаю, что он знает о нейронном имплантате, но он может случайно его сломать. Чем бы это ни закончилось, очевидно, что Эндо контролирует Гордона лишь временно. Эндо вздрагивает и откидывается назад, обмякнув в руках женщин. «Я... знаю... что... он... а-а-а!» Эндо выгибается. Из его носа хлещет кровь. Эта связь с мозгом Гордона его убивает. Я хватаюсь за наушник Эндо и срываю его. Ничего не меняется. Я думал, что гарнитура позволяет Эндо подключаться к сознанию цели. Я ошибался. — Как разорвать эту связь? — Ты не можешь, — говорит Алесси. «Это его убьет», — возражаю я, и какая-то часть меня задается вопросом: а мне-то какое дело? Она смотрит на Эндо. «Только он может разорвать эту связь». Эндо широко раскрывает глаза. Он протягивает руку и хватает меня за предплечье. «Я был прав. Это ты. Он тебя убьет. Но это... должен быть... он. А-а-а!» Гордон в ярости. Он мечется, кряхтит и стонет, дергается взад-вперед, словно Эндо все еще цепляется за его плечи. Я смотрю на извивающегося великана, его грудь вздымается. Испорченная кожа лопается, обнажая оранжевые прожилки. Как и у Немезиса и других кайдзю, у Гордона теперь есть система взрывной защиты, которая, как я теперь знаю по собственному опыту, может служить и в качестве полезного метательного снаряда. Каким бы сильным ни был Гордон, я подозреваю, что ему не хватит массы, чтобы выдержать силу такого взрыва. — Эндо, — кричу я. — Уведи его. Выйди из его мыслей и отведи его к океану! Эндо и Гордон ахают в унисон. Их мысли на мгновение синхронизируются, когда они оба поворачиваются к океану и произносят: «Она идет». После событий прошлого года есть только одна причина, по которой кто-то может в страхе смотреть на океан и произносить эти слова. Немезида. Моя нежеланная защитница. Спешит на помощь. Ее трудно не заметить. В двух милях от берега к берегу несется 15-метровая волна, усеянная 9-метровыми шипами, покрывающими ее панцирь. Какими бы благородными или инстинктивными ни были намерения монстра, она всех нас погубит. Когда она остановится — если вообще остановится, — эта огромная волна продолжит двигаться. Думаю, можно с уверенностью сказать, что Немезида не понимает первый закон Ньютона. Но прежде чем мы сможем подняться на возвышенность, нужно разобраться с Гордоном. — Эндо, — говорю я. — Сосредоточься, сукин ты сын. Толкни его к воде. Гордон, не сводя глаз с Немезиса, делает осторожный шаг. Затем еще один. Должно быть, он понимает, что его снова взяли под контроль, потому что его движения становятся неуверенными и резкими. Тело Эндо дрожит. Его глаза закатываются. Но Гордон продолжает идти. Я указываю на большой гранитный куб с надписью. «В укрытие!» Коллинз и Алесси волокут Эндо за пятифутовым маркером, а я иду сам. Все мои конечности работают, но боль, которую я чувствую при каждом шаге, замедляет меня. Догнав остальных, я оглядываюсь на Гордона. Он метрах в шестидесяти. Достаточно далеко, решаю я и достаю пистолет. — Эндо, если ты меня слышишь, разверни его. Гордон медленно поворачивается к нам, не сводя с меня глаз. Меня уже тошнит от этого взгляда кайдзю. «Разведи руки в стороны, — говорю я. — Напряги грудные мышцы». Мой нежеланный товарищ по команде дрожит. По его щеке стекает слюна. Гордон дрожит, сопротивляясь, — не потому, что знает, что я собираюсь сделать, а просто потому, что он упрямый придурок, который не любит, когда его контролируют. Это можно понять. Я был на его месте. С криком от боли Эндо выгибается и падает без сознания. Я резко оборачиваюсь к Гордону. Он победно рычит, вскидывая кулаки. Он запрокидывает голову и издает вой, делая именно то, чего я от него хотел. Глядя поверх ствола своего пистолета, я замечаю, что перед глазами все немного расплывается. Нет времени на то, чтобы прийти в себя. Я нажимаю на спусковой крючок. Потом еще раз. И еще. Выстрелы не производят никакого эффекта. Потому что я промахиваюсь. Слева от меня раздается громкий выстрел. Коллинз. Вот черт. Коллинз не... Мир окрашивается в оранжевый цвет, когда чья-то рука хватает меня за плечо и толкает за большой камень. Мимо проносятся жар и пламя. Лицо обжигает. Броня раскаляется. А потом все заканчивается. Несмотря на то, что взрывная сила этих оранжевых мембран впечатляет, взрыв начинается и заканчивается очень быстро, а рана прижигается. Трава по обе стороны от нас обуглена и тлеет. Я встаю и вижу, что Гордон все еще на скалистом берегу, а все вокруг него почернело от взрыва. Он стоит на коленях, хватаясь за грудь. Я понимаю, что он не знал. Взрыв, должно быть, стал для него шоком и, наверное, причинил ему адскую боль. Впервые он выглядит слабым. Раненым. Возможно, уязвимым. Не уверен, что мы смогли бы его убить, но, учитывая, как Немезида расправилась со Скрионом, она точно могла бы с ним справиться. Кстати об этом... «Вудсток, нам нужна немедленная эвакуация!» Бетти кружит над нами, снижаясь к камню, который стоит между нами и Гордоном, — и гигантской волне, до которой теперь всего полмили и тридцать секунд. — Джисам Кроу! — кричит Вудсток, когда Бетти резко меняет курс. Вертолет кренится и улетает прочь. Сквозь грохот лопастей я слышу всплеск, похожий на громкий, влажный, чавкающий звук. Территория погружается во тьму. Потом идет дождь. Я поднимаю глаза и вижу самое странное низко нависшее дождевое облако из всех, что я когда-либо видел. Мое ошибочное представление о его форме быстро рассеивается при виде трех оранжевых кругов. Черт возьми. Это еще один кайдзю. Чудовище выпрыгнуло из пресноводного карьера и пронеслось над нашими головами, словно безумная версия Свободного Вилли. Существо меньше Скриона, его длина от морды до кончика хвоста — семьдесят пять футов, и оно быстрее. Я не вижу его морды и спины, но по бокам у него четыре длинных, покрытых шипами конечности, как у ящерицы. А длинный хвост на конце сплющен вертикально, что идеально подходит для плавания. Эта штука здесь не для того, чтобы сражаться, — это машина Гордона для побега. Чудовище, не обращая на нас внимания, приземляется между нами и Гордоном. Оно просто бежит вперед на широко расставленных лапах и раскрывает треугольную пасть. Почти нежно засасывает Гордона, а затем снова приходит в движение. Оно ныряет в океан и двумя мощными взмахами хвоста скрывается под водой. Гора, олицетворяющая Немезиду, быстро меняет курс, бросаясь в погоню, но очевидно, что более крупный кайдзю никогда не догонит более изящную модель, которая устремилась в море. Приливная волна, ускоренная внезапным поворотом Немезиды, несется к берегу. — Пошли! — кричит Коллинз. Ее голос выводит меня из состояния наблюдателя. Вудсток уже приземляется. Коллинз перекидывает Эндо через плечо и бежит к Бетти. Алесси следует за ней по пятам. А я... Я ковыляю за ними, как горбун из Нотр-Дама с судорогой в ноге. Коллинз распахивает боковую дверь и швыряет Эндо на пол. Алесси не жалуется на грубое обращение. Она просто ныряет внутрь. Глядя в открытую дверь и окно с противоположной стороны, я не вижу ничего, кроме воды, бегущей к берегу. Мне кажется, что мои легкие не работают. Я не могу вдохнуть, задыхаюсь на открытом воздухе. Я понимаю, что что-то не так, когда перед глазами все начинает расплываться. Но я не останавливаюсь. Я не могу остановиться. Коллинз тянется ко мне. — Ну же! Я подпрыгиваю. И врезаюсь в край пола вертолета. Тело пронзает такая сильная боль, что я не чувствую ничего, кроме тошнотворного скручивания в животе. Тьма застилает глаза. Я пытаюсь бороться с ней, но в конце концов решаю, что мне не хочется просыпаться, когда я тону, и погружаюсь в небытие.   21 Она чувствовала... хаос. Повсюду. Ее разум разрывался на части. Тело пылало энергией, но ее тянуло в разные стороны. Даже когда священный гнев заставлял ее срываться и затыкать рты всем в этом мире, кто говорил неправду, — даже тогда тихий внутренний голос, который тоже был частью ее, шептал, чтобы она остановилась. Проявила милосердие. Защитила. Было время, когда эти голоса пели в унисон, требуя крови и возмездия, но теперь они противоречили друг другу. И все же они были похожи друг на друга. Одинаковы. Немезида и Майго. Монстр и девушка. Каждая ситуация, с которой она сталкивалась, и каждое принятое ею решение, хоть и разделяли их, в конце концов объединяли, поскольку смятение превращалось в действие, а действие приносило... удовлетворение. Она знала этого мрачного человека. Чувствовала его сердцем, как когда-то чувствовала своим. Но она изменилась, а он — нет. Его жажда мести, жажда разрушения только усиливалась. И хотя эти чувства все еще были частью ее и она жаждала утолить эту жажду, она обрела равновесие. Она чувствовала отчаянное стремление мрачного человека, но не обращала на него внимания. Их сердца, когда-то бившиеся в унисон, больше не были едины. Но был и другой. Она лишь смутно ощущала его сердце, но хорошо его знала. Она почувствовала его в тот день, когда свершилось возмездие над человеком, который... Несмотря на всю силу ее чувств, воспоминания — боль и утрата того дня — все еще были слишком мучительными, чтобы о них думать. Тогда она была беспомощна. Он понимал это. Он... сочувствовал ее боли. И он помог ей выбраться оттуда. В то время как мир вокруг нее требовал наказания, его слабость привлекла ее внимание. Потому что темный человек все еще был жив. И его темное сердце жаждало поглотить другого. Того... светлого человека. Так что мир и его зло будут ждать, пока темный человек не испытает на себе возмездие за свои преступления против света. Последнее из них едва не стоило ему жизни. Она знала, что он жив. Хотя она могла чувствовать миллиарды душ на планете, его душа сияла, как маяк, и напоминала о том, кем она была. Кем она все еще была. Темный человек растворился во тьме, и ее связь с ним становилась все слабее. Как и у светлого человека, сердце темного человека ослабело. Но он тоже был защищен. Его поглотило такое же существо, как она... но нет. Оно видело мир таким же, как она, в оттенках света и тьмы, добра и зла, но судило о мире более сурово, как когда-то судила она, когда была одна. Когда она была одна. Но была ли та, другая, существовавшая так давно, той же самой, что и сейчас? Подобные вопросы, нелепые и сумбурные, время от времени приходили ей в голову, но она была не из тех, кто ищет на них ответы. Она была существом, живущим инстинктами. Стремящимся к чистоте во всех ее проявлениях. Она могла чувствовать только ответы. И она почувствовала лёгкого человека. Такой слабый. И слабый. Поэтому она затаилась на дне, у подножия крутого обрыва, где ее внушительные размеры не привлекли бы внимания врагов, которые все еще искали ее. Когда светлый человек проснется, а темный вернется, она восстанет, чтобы свершить правосудие — сначала над темным, а потом... потом она не знала, что будет делать.   22 Я просыпаюсь от хрипов, сопровождаемых монотонным пиканьем. Не открывая глаз, я понимаю, где нахожусь. Антисептический запах и приглушенные голоса — все это легко узнаваемо. Мои веки трепещут и открываются. Передо мной открывается потрясающий вид на пятнистый белый потолок. Я смотрю на ночное небо в перевернутом виде, и ко мне постепенно возвращается сознание. Я помню Гордона, нового Кайдзю, Немезиду и волну. И боль, которая, к сожалению, до сих пор не утихла. Мое внимание привлекает движение слева. Настенный телевизор. «Золотые девочки». С моих губ срывается непроизвольный стон. Моя мама смотрела «Золотых девочек» с завидным постоянством, начиная с 1985 года и до самой своей смерти, которая наступила двадцать три года спустя. Я застала ее перед телевизором с улыбкой на лице, пока Бетти Уайт изображала недоумение в ответ на какое-то обвинение. Это был тяжелый день. Мой отец умер пять лет назад. Но только после смерти мамы я почувствовал себя... свободным. Когда ее душа покинула этот мир, она милосердно избавила меня от бремени, которое я давно похоронил. Но она забыла забрать мою ненависть к «Золотым девочкам». Эстель говорит. Громко. Что-то про соус для спагетти. «Да пошла ты, Эстель», — говорю я телевизору, надеясь, что мама каким-то образом услышит, что я думаю об этом сериале, чего никогда не смогла бы сказать при ее жизни. — Э-э-э? — слишком громко произносит кто-то, и у меня начинает болеть голова. — Что это? Мой сосед выглядит так, будто он отец Эстель. Он дожил до преклонных лет, когда кожа покрывается старческими пятнами, на голове не остается волос, а размер его носа сравним разве что с обхватом ушей. Если бы мы были в джунглях, а не в больнице, я бы принял его за носатую обезьяну. — Ничего, — говорю я, отмахиваясь от него. Мой голос хриплый и низкий. Такое ощущение, что кто-то приставил к моему горлу терку для сыра. Трубки, думаю я. У меня в горле были трубки. Я смотрю на свою руку. К прозрачному пакету, висящему рядом, подсоединена капельница. К указательному пальцу прикреплен кардиомонитор — он издает писк. — Как хочешь, — говорит старик, но он-то знает. Он сжимает в руке пульт от телевизора. Голем — его сокровище. Никто, у кого есть хоть капля вкуса или чувства приличия, не смотрит «Золотых девочек», особенно серию про спагетти. Он все знает. Он замечает, что я на него смотрю, и крепче сжимает пульт. — Привет, — говорит сонный голос. Это Коллинз, она сидит по другую сторону от меня. Похоже, она только что проснулась, но в остальном выглядит такой же сногсшибательной, как и всегда. Однако я замечаю пару деталей. Ее тактическая экипировка исчезла, сменившись джинсами и футболкой. А ее рыжие волосы слегка взъерошены. Она успела принять душ и переодеться. Если предположить, что Вудсток прилетела прямо сюда в середине дня, а Коллинз оставалась со мной всю ночь — как она и собиралась, — пока кто-то не отправил ее домой переодеться, чтобы избавиться от запаха, то все это, а также отсутствие трубок в горле, говорит о нескольких вещах. Во-первых, я был в плохом состоянии. Во-вторых, я пробыл здесь по меньшей мере сутки. — Два дня? — предположил я. — Три, — говорит она. “Немезида”? — Ушел, — говорит она. — Гордон тоже. Все тихо. — Слишком тихо? — спрашиваю я со смешком, от которого мне становится больно. «Постарайся не смеяться», — говорит она. — Так вот почему «Золотые девочки» снова в эфире? — Что? — спрашивает она, глядя на телевизор. Я никогда не говорила ей, что терпеть не могу это шоу. Она, наверное, подумала бы, что я просто ненавижу стариков. Я бросаю взгляд на своего соседа. Сейчас я его понимаю. Он замечает мой взгляд и корчит рожу, которая ясно говорит: «Отвали». Я показываю ему средний палец, и он отворачивается. — Эй! — говорит Коллинз, хлопая меня по плечу, отчего мне становится больно. Я медленно и осторожно вздыхаю, стараясь унять боль. — Так что там с повреждениями? «Два сломанных ребра. Легкое поцарапано. Сказали, что оно чуть не разорвалось. Много внутренних ушибов, но без кровотечений. Ты сильно ударился головой, когда упал в вертолете». — Мне показалось, что я подпрыгнул. «Если ты прыгнул, то это был самый жалкий прыжок, который я когда-либо видела. Как будто этот парень, — она кивает на моего соседа, — преодолевает барьеры». При мысли о том, как старик перепрыгивает через барьеры, я улыбаюсь. Я чуть не смеюсь, но сдерживаюсь, вспомнив о боли. Коллинз ухмыляется, глядя на мои мучения. — Придурок, — говорю я. — Ну что, ты уже выбрала кольцо? — спрашивает она. Я невольно вздрагиваю от неожиданности, и по моему телу пробегают электрические разряды боли. Коллинз прикрывает рот, смеясь над моей болью. — Придурок! — говорю я, улыбаясь, несмотря на боль. Когда боль утихает, я возвращаюсь к своим последним воспоминаниям. — Что случилось с Эндо? Она указывает на стену позади меня. «Следующая комната. Он... в коме». Это быстро приводит меня в чувство. Я по-прежнему ненавижу этого человека, но отчетливо помню, как он спас мне жизнь. — Они пока не выяснили, в чем причина, но я думаю… Я знаю, куда она направляется. «Нейронный имплантат». Она кивает. «Лесси считает, что это перегрузило его мозг. Со временем все пройдет». — «Лесси?» — У нас было время узнать друг друга получше. — Коллинз смотрит на стену так, будто может видеть сквозь нее. — Он ей небезразличен. Хотя я не думаю, что их отношения выходят за рамки профессиональных. Но она все равно здесь. Это о многом говорит. Я протягиваю руку и беру Коллинза за руку. — Да, так и есть. Может, отдашь мне кольцо прямо сейчас? Коллинз ахает и откидывается назад, широко раскрыв глаза и прижав руку ко рту. Когда я смеюсь, мне адски больно, но оно того стоит. Месть — моя цель. Я — Немезида с чувством юмора. Придя в себя, я переключаюсь на более серьезные дела. — Купер и Ватсон? — Хорошо, — говорит она. — Буду следить за побережьем и завершением эвакуации. — Я имела в виду ребенка. Коллинз улыбается так, словно это самая приятная вещь на свете. — Да, с ними со всеми тремя все в порядке. — А что с «Зумбом»? — спрашиваю я. — Есть новости об их прототипе? «Я не спрашивала, — говорит она. — Маленькая версия Гордона чуть не убила Эндо. Не могу представить, что было бы, если бы...» — Но это сработало, — говорю я. — Он контролировал Гордона. Вся ее недавняя веселость улетучивается. — И чуть не умерла. — Гордон сопротивлялся, — замечаю я. — Майго... — Она чудовище! — Коллинз стоит, уперев руки в бока. — Она разрушает города. Безжалостно убивает. Если ты заглянешь в ее разум, то можешь не вернуться. — А еще она спасла мне жизнь. Дважды. — И чуть не убил тебя при этом. «Если я проведу какое-то время в коме — такова цена, которую я заплачу за спасение тысяч или даже миллионов людей, — что ж, так тому и быть». Коллинз смотрит на меня. Она знает, что я прав. Это отстой, но я прав. — Я тебя ненавижу, — наконец говорит она и садится обратно. — Но не до тех пор, пока тебе не станет лучше. — Или до тех пор, пока она не объявится снова. Кстати, соблюдайте протоколы эвакуации. Если я еще буду здесь... — Точно. Черт. — Она достает телефон и встает. — Я сейчас вернусь. Когда она выходит из комнаты, фальшивый смех снова заставляет меня перевести взгляд на телевизор. Эстель в ночной рубашке. Я закатываю глаза, глядя на свою пожилую соседку. «Эй, приятель, просто чтобы ты знал: Немезида съедает тех, кто плохо ко мне относится». Он сохраняет спокойствие и откидывается на спинку кровати. — Ну да, ты же не знаком с моей женой. Мы улыбаемся друг другу. Мир заключен. Если Немезис хоть немного похож на того старика, то слияние разумов не составит труда. Я делаю вдох и медленно выдыхаю. Да, я влип.   23 Гордон медленно приходил в себя после затянувшегося сна о доме, в котором прошло его детство. Он начал осознавать, где находится. Он лежал в постели. Его укрывало тяжелое одеяло. Оно защищало его. Здесь кошмары не могли его достать. После операции, в ходе которой ему пересадили новое, более мощное сердце, тело Гордона претерпело значительные изменения, как и его разум. Его сон наполняли страшные кошмары. Поначалу он думал, что это они и есть. Но теперь он знал, что это не так. Это были проблески прошлого. Ее прошлого... и его. Тысячелетия раздоров. Войн. Ненависти. Все это взывало к нему во сне. Разжигало его жажду крови. Но здесь, в тепле и безопасности, он... Гордон вспомнил, что у него больше нет кровати. Или дом. Он медленно открыл глаза. Это едва заметное движение его утомило. Он давно не чувствовал себя таким слабым. Темнота сна не рассеялась, когда он открыл глаза. Тогда он сосредоточился на других ощущениях. Он чувствовал кровать и одеяло. Оно было тяжелым, но теплым... и влажным. Как и воздух, в котором пахло гниющим мясом. Китовым мясом. Он хорошо знал этот запах, ведь его дети бороздили океаны, пожирая все, что могли поймать, чтобы не отставать от стремительно увеличивающихся в размерах тел. Без гормонов роста, которыми снабдили Майго, они не могли сравниться с Немезисом по темпам роста, но постепенно наверстывали упущенное. И хотя трое из них были меньше, двое других... Гордон ухмыльнулся. Он знал, где находится. Одеяло было похоже на язык. «Поднимись», — подумал он и почувствовал, как кровать под ним сдвинулась. Когда она снова выровнялась, он подумал: «Откройся». Широкие челюсти раскрылись медленно и осторожно, как грузовой люк транспортного самолета C-130 Hercules, если не обращать внимания на зубы высотой в метр. Язык поднялся, и Гордон встал. На подкашивающихся ногах он подошел к краю пасти и для равновесия ухватился за зуб. Была ночь, но он видел перед собой океан, освещенный луной. В молодости он боялся океана. В основном из-за фильма «Челюсти». Стать жертвой акулы, утопая, было самым страшным кошмаром его юности. Теперь же не было ни одного живого существа, которого бы он боялся. Кроме одного. Часть его хотела бежать в противоположном направлении. У него были дети. Со временем они сравняются с Немезисом по силе. А вместе они уже сильнее его. Но пока у него были дети, у него было и ее сердце, и это было невозможно игнорировать. Она нужна была ему, иначе... Его разум, все еще находившийся в промежуточном состоянии между сном и бодрствованием, обдумывал новые варианты. Он стремился укрепить связь с Немезидой, чтобы снова стать целым. Но что, если эту связь можно разорвать? Возможно, это будет больно, но он избавится от этого постоянного мучительного желания. Нет, подумал он, мысль о том, чтобы потерять эту часть себя, вызывала отвращение. Но... Если другого выхода нет... «Я убью ее», — сказал он, обращаясь к океану. От этих слов его передернуло. Могла ли она слышать его мысли? Могла ли она чувствовать его желания? Иногда ему казалось, что связь между ними становится сильнее, но она всегда ослабевала, оставляя его опустошенным и потерянным. Он опустил глаза и понурил голову. Он устал. Его грудь выглядела иначе. Там, где когда-то была толстая черная кожа, теперь была гладкая молочно-белая полоса. Он провел по ней пальцем и потер. Белая кожа отделилась, как влажный мел. Он прищурился, сбитый с толку этим зрелищем, но быстро забыл о нем, когда над ночной водой засиял мягкий оранжевый свет. Он стал искать взглядом лодку. Ради вертолета. Но он все равно был один, с ребенком. Свет исходит от меня, понял он, снова взглянув вниз. От моей груди! Он провел рукой по груди, стряхивая белые хлопья, пока темноту не разогнало мерцающее оранжевое свечение. Гордон ухмыльнулся. Его грудь была наполнена бурлящей оранжевой жидкостью. К нему вернулись воспоминания о последней схватке с Джоном Хадсоном и Катсу Эндо. Взрыв. Это было не оружие. Это был он сам. Он взорвался! Взрывная волна ослабила его, но он выжил. На мгновение он позволил себе надежду, что Хадсон погиб при взрыве, но его связь с Немезисом не изменилась. Этот человек все еще жив. На данный момент. И Эндо. Он что-то сделал. Повлиял на его разум. Контролировал его. Но это было еще не все. За мгновение до взрыва Гордон прочел мысли Эндо. Он почувствовал его желания. Увидел, как они будут исполнены. И понял план врага. Эндо, сам того не подозревая, дал Гордону ключ к победе. Когда к Гордону вернулись силы, он ухмыльнулся. Он дотронулся до виска, почувствовал, что устройство все еще там, и аккуратно потянул за него. Крепко сжав его, он вытащил его из своей толстой кожи и посмотрел на него. Маленькое устройство выглядело безобидно, но Гордон понимал, какую угрозу оно представляет. Оно могло превратить кого угодно и что угодно в оружие. Оно могло лишить его контроля над детьми и помешать ему восстановить связь с Немезидой. Эндо и его работодателей нужно было устранить. Затем Хадсон. А если связь с «Немезидой» не удастся восстановить, она последует за ними. Это был в лучшем случае расплывчатый план, но с него можно было начать. А когда все будет готово, он и дети осуществят самые сокровенные желания своих сердец — осудят и уничтожат человечество. Гордон закрыл глаза и сосредоточился на детях, разбросанных по всему миру. Сначала они разлетелись, чтобы прокормиться и тем самым сделать исчезающую дикую природу менее заметной. Когда они поднялись, чтобы нанести удар по Гонконгу и Сиднею, их целью было посеять смятение, отвлечь внимание врага, пока он сокращал расстояние между ними. Если бы не Немезида, этот план сработал бы. Но теперь... не было смысла прятаться. Не было смысла разделяться. Гордон по-прежнему был генералом. Снова пришло время войны. Ему нужна была его армия.   24 Крыша штаб-квартиры FC-P стала моим убежищем на время, пока рабочие устраняют повреждения на стене лестничного пролета. Они используют много оригинальных кирпичей, выбитых Гордоном, так что все будет выглядеть не слишком комично. Не то чтобы меня волновала эстетика, но каждый раз, когда я буду подъезжать к дому, я буду видеть в стене ярко-красный круг из кирпичей, и это будет болезненным напоминанием о том, что я чуть не потерял в тот день. Коллинз, Купер и Уотсон. Все трое могли погибнуть. Им чертовски повезло, что этого не произошло. И это подводит меня к следующему источнику постоянного беспокойства. Кацу Эндо. Он не только спас мне жизнь в Рокпорте, но и спас мою команду, рискуя собой. Я до сих пор не доверяю ни ему, ни Зумбу, но было бы глупо не отблагодарить этого человека, тем более что он все еще в коме. Вид отсюда мало чем отличается от того, что открывается из «Вороньего гнезда» внизу. Я все еще вижу руины того, что когда-то было побережьем Беверли. Только здесь я еще и чувствую этот запах. Я почти не замечаю вонь пепла. На берег того, что когда-то было пляжем на Дейн-стрит, слетелась стая сотрудников «Зумба», как стервятники. С привычной сноровкой они разделывают тело Скриона и увозят его на вертолете. По всему городу разлетаются большие куски темного мяса. Возможно, это та же команда, которая разбирала труп Немезиса-Прайма — первая в длинной череде людей, ответственных за появление монстра, способного разрушить целый город. И вот они снова за работой, на этот раз с одобрения президента, несмотря на все мои попытки переубедить его. В течение нескольких месяцев после катастрофы с Немезисом я был на короткой ноге с президентом. Он прислушивался к моим предостережениям, откликался на мои просьбы и значительно увеличил мой бюджет. Но после возвращения Немезиса этот человек замолчал. После того как он приказал мне работать с Эндо, он не отвечает на мои звонки, а запросы из Белого дома снова проходят через бюрократическую машину Министерства внутренней безопасности. Я в курсе происходящего. Не совсем. Я по-прежнему отвечаю за FC-P, но скоро выборы, и поддержка Зумба может помочь заполнить избирательные урны. Как ни странно, уверенность в том, что я справлюсь со своей работой, исходит от Эндо. Конечно, он представляет угрозу, но я ему нужен. После того, что случилось с Эндо, Коллинз скорее позволил бы мне слиться разумами с Немезидой, чем позволил бы мне пройти через это, но я уверен, что это наш лучший вариант. Немезида по-прежнему представляет угрозу, но теперь к ней добавились Гордон и еще три кайдзю, которые продолжают расти. Нужно что-то делать. Что-то радикальное. И если я знаю власть имущих, а я их знаю, то они начнут сбрасывать ядерные бомбы. Можете считать меня сумасшедшим, но я бы предпочел рискнуть и впасть в кому, лишь бы не допустить сброса ядерного оружия на американскую землю. Или на любую другую землю, если уж на то пошло. — Как думаешь? — спрашиваю я. — Я что, сумасшедшая? «Самый безумный сукин сын из всех, кого я знаю», — говорит Вудсток. Я удивленно оборачиваюсь. Я не слышала, как он подошел. — Ты в порядке? — спросил он. — Не знал, что ты здесь. Он оглядывается по сторонам. — С кем, черт возьми, ты тогда разговаривал? Я показываю большим пальцем на Бетти, которая молча лежит на своей подставке. Если кто и понимает, как разговаривать с неодушевленными предметами, так это Вудсток. Он подтверждает это, кивая с таким видом, будто и сам должен был догадаться. — Она умеет слушать. — Ага, — говорю я, выражая традиционное для штата Мэн согласие. Он подходит ко мне и встает на краю крыши. Садится на невысокую стену, не обращая внимания на высоту. — Ты думаешь о том же, о чем и я? Я сажусь рядом с ним и смотрю, как журавль отдирает панцирь Скрайона, похожий на черепаший. «Наверное». Мы с Вудстоком часто действуем заодно. Поэтому мне нравится, что он мой пилот. Но это также означает, что он знает, когда я собираюсь сделать что-то глупое или безрассудное. «Ты не скажешь Коллинзу?» «Это что, одна из тех ситуаций, когда “браты важнее шлюх”?» Я чуть не упала со смеху. Коллинз бы ему яйца оторвала, если бы услышала, и он это знает, и от этого становится еще смешнее. Он качает головой. — Хотя я бы не стал винить ее за то, что она тебя остановила. Слышал про Купера и Уотсон. У них будет ребенок. Хорошая новость. Это не от тебя, но могло бы быть и от тебя. И прежде чем ты скажешь, что предохраняешься, я прошел через презервативы и диафрагмы. Если ребенок очень хочет родиться, он родится. А если нет... что ж, тебе еще есть о чем подумать, кроме своей девушки. Я не знаю, что сказать. Вудсток никогда меня не подводил. Потом он снова читает мои мысли. «Я не говорю, что тебе не стоит этого делать, пойми. Это рискованно, но такова наша работа. Я просто хочу сказать, что если ты будешь действовать исподтишка, рискуя жизнью и не попрощавшись, то навредишь себе гораздо сильнее, чем если бы ты сразу сказал, что не согласен. Даже если она разозлилась. В данном случае чем проще для тебя, тем труднее будет ее простить». «Мудрый совет по отношениям от старого холостяка», — говорю я. «Дамы приходят ко мне не за советом, сынок, — говорит Вудсток. Его ухмылка становится зловещей. — Они приходят ко мне за...» С одной стороны, я испытываю облегчение, когда слышу приближающиеся шаги, прерывающие речь Вудстока. С другой стороны, я в ужасе, когда оборачиваюсь и вижу Коллинз всего в нескольких шагах от меня, скрестившую руки на груди. Она слышала. Я знаю, что она слышала. Но я пока ничего не говорю. У нее гости. — Эндо, — говорю я, слезаю со стены и встаю. — Ты очнулся. Он не просто очнулся. Он выглядит хорошо. Как обычно. Как будто он пострадал разве что от недосыпа. Я оглядываюсь через его плечо, старательно избегая взгляда Коллина. — Алесси с тобой нет? Я понимаю, что это странный вопрос, но эти двое неразлучны с тех пор, как мы впервые встретились с ними в Гонконге. Эндо щурится, глядя на меня. Коллинз хмурится еще сильнее. Они оба неправильно поняли мой интерес. Как будто мне нужна еще одна помощь, чтобы затянуть петлю на шее. «Она координирует свои действия с Купером и Уотсоном», — говорит Эндо. Меня настораживает небрежность, с которой он называет их по именам, как будто он просто часть команды и всегда ею был. Это фамильярный тон. Он его не заслужил. Вудсток откашливается, глядя на меня. Верно. Честность. Никаких телешоу о романтике. Я поворачиваюсь к Коллинзу. — Я… — У тебя нет выбора, — говорит она. — Я знаю. Твой новый лучший друг, — она смотрит на Эндо, — все мне рассказал. Чтобы остановить монстра, нужно понять, что это за монстр. Знай своего врага. Я все понимаю. — Это нечто большее, — говорю я. — Мы не просто узнаем ее, мы поймем ее. Поймем, чего она хочет. — Откуда она родом, — говорит Эндо. «Как ее остановить», — добавляю я, зная, что если бы Эндо выразил свои мысли так, то сказал бы: «Как ее контролировать». Но это не моя цель. Если она оставит человечество в покое, я буду только рад. Я не вижу смысла ввязываться в драку, в которой мы можем проиграть, если этого можно избежать. И уж точно я не согласен с тем, чтобы использовать ее в качестве оружия. То, как Майго разносит Бостон в поисках своего отца-убийцы, мало чем отличается от применения американцами атомных бомб во Второй мировой войне. Или от наших нападений на Иран и Афганистан. Или на Вьетнам. Корея. Скольких невинных людей мы убили, чтобы покарать злодеев, на которых мы охотились? Я не против справедливых войн, просто не думаю, что наши суждения лучше, чем у Немезиды. Лучшее решение — усмирить ее жестокость. Или уничтожить ее. Так что, хоть я и подыгрываю, я не собираюсь пытаться ее контролировать. И именно поэтому у меня все получится. Эндо почувствовал ответную реакцию Гордона, которая была настолько сильной, что он впал в кому. Но он пытался контролировать этого человека. Я стремлюсь к диалогу. Если это вообще возможно. Кто знает, может, у меня голова взорвется. Но я считаю, что рискнуть стоит. — Что ж, раз мы все в деле, — говорю я. — Как нам это провернуть? Мы же не можем позвонить Немезиде и пригласить ее на ужин. — Вообще-то, — говорит Эндо, и блеск в его глазах говорит о том, что я ошибаюсь. — Думаю, мы убедились, что есть только один способ выманить Немезиду из укрытия. Мы с Коллинз и Вудсток стоим молча, ожидая его откровения, потому что мы, черт возьми, понятия не имеем, о чем он говорит. Но тут Коллинз стонет и поднимает голову к небу. — Ты же не серьезно. — Что? — спрашиваю я, чувствуя себя глупо из-за того, что не догадался. «Ты — приманка», — говорит она. — Не совсем, — говорит Эндо. — Немезида не хочет причинить тебе вред. На самом деле ее намерения прямо противоположны. Она придет, если тебе будет угрожать опасность. Смертельная опасность. Чтобы спасти тебя. Я отворачиваюсь от остальных. Лучше смотреть, как препарируют тело Скриона, чем в глаза Коллинз. Не потому, что она не одобряет, а потому, что я могу передумать. «Мне нужна смертельная опасность». Эндо кивает. «По мне, так все равно что червяк на крючке», — говорит Вудсток. — Здесь мы этого сделать не можем. Несмотря на обугленные руины на побережье, в этом районе по-прежнему много людей. — И мы не можем отправиться в отдаленное место, не потратив на это много времени. Кто знает, сколько времени ей понадобится, чтобы догнать нас, и догадается ли она вообще, что мы здесь? Так что на самом деле есть только одно место, где мы можем это сделать, верно? Я знаю, что он уже пришел к такому же выводу, поэтому не удивляюсь, когда Эндо подходит ко мне и говорит: «Верно». Похоже, Бостон все-таки станет для Немезиса Токийским вокзалом. — Тогда в Бостон.   25 Четырнадцать часов спустя я стою на крыше многоквартирного дома высотой 99 метров, который мало чем отличается от того, в котором убили Майго, за исключением того, что этот дом стоит на побережье Норт-Энда в Бостоне. Точнее, на месте того, что когда-то было Норт-Эндом в Бостоне. Рабочие бригады медленно продвигаются в эту часть города, расчищая завалы, но они едва ли добрались до самого дна. По некоторым оценкам, на расчистку завалов уйдет от пяти до десяти лет. Излишне говорить, что эта часть города пуста. Это пустошь. Хотя здание под моими ногами каким-то чудом уцелело, небоскребы позади меня и Аквариум Новой Англии слева выглядят так, будто пережили апокалипсис. В уцелевших зданиях выбиты окна, видны их каркасы, а внутренности гниют во влажном летнем воздухе. Прямо посередине — полоса расплавленного камня, где «Немезида» самоуничтожилась, чтобы расчистить путь. Поэтому мы выбрали высотное здание на берегу гавани в надежде, что Немезида выберет путь наименьшего сопротивления. Но она может поступить иначе. Она может снова пролететь прямо над аэропортом Логана, который уже восстановили. Но из аэропорта эвакуировали людей и самолеты, так что, если она выберет короткий путь, пострадают в основном взлетно-посадочные полосы. Наш план вызвал бурную негативную реакцию, но в вопросах национальной безопасности, касающихся «Немезиды», последнее слово остается за Советом национальной безопасности. А поскольку Зумб поддержал наш план, Белый дом не стал отклонять наши довольно масштабные запросы. И вот я здесь, расхаживаю по липкой от жары поверхности черной битумной крыши в ожидании, когда Немезида придет мне на помощь. Есть только одна проблема. Мне ничего не угрожает. «Мы здесь уже три часа. Не уверен, что Гордон появится». Эндо, единственный, кто был со мной на крыше, оглядывается через плечо. Он стоял у края крыши и смотрел на море, ожидая прибытия Немезиды, тоскуя по ней. — Я не уверен, что он придет. Я вздыхаю. Меньше всего я ожидал, что эта миссия окажется такой скучной. Я переключаюсь на Дивайн и связываюсь с Вудстоком, который кружит над местностью вместе с Коллинзом и Алесси. Бетти снова модернизировали, на этот раз установив прототип нейронного импланта «Кайдзю» от Зумба. — Видите что-нибудь наверху? — Ничего, — отвечает Вудсток. Год назад я бы ни за что не вызвался стоять на крыше здания в ожидании человекоподобного существа, которое хочет моей смерти, и его питомцев-кайдзю в надежде, что Немезида придет мне на помощь и я смогу проникнуть в ее мысли через нейронный имплантат. А теперь, когда я об этом думаю, я понимаю, насколько нелеп этот план. — Это не сработает, — говорю я Эндо. — Гордон не идиот. Он не станет преследовать меня здесь. Адмирал Акбар сразу бы все понял. Эндо усмехается и бормочет: «Это ловушка». Иногда я забываю, что эта холодная, смертоносная боевая машина когда-то была увлеченным научной фантастикой ребенком, который помешался на кайдзю. Я провел исследование. Я знаю его публичную и личную историю. Расспросил его старых друзей. Его родителей. Они не видели его и ничего о нем не слышали с тех пор, как он присоединился к генералу Гордону. Они думали, что он погиб или пропал без вести, и, узнав, что я веду расследование, рассказали мне о его увлечении. То, что он понял мою отсылку к «Звездным войнам», не должно было стать неожиданностью. Однако веселье длится недолго. «Я не ожидал, что Гордон появится». Я перестаю расхаживать взад-вперед. — Простите, что? — Гордон не дурак. «Я думал...» В голове проносятся воспоминания о прошлых разговорах. Я пытаюсь вспомнить детали этого плана, как их излагал мне Эндо. Я понимаю, что все упоминания о Гордоне в связи с моей неминуемой опасностью исходили от меня или моей команды. Не от него. — Значит, мы просто надеемся, что Немезида объявится? Эндо качает головой. «Она придёт». Он говорит это с такой уверенностью, что я почти ему верю. Но без меня план не сработает. «Твоя жизнь в опасности, — говорит Эндо, отвечая на мой невысказанный вопрос. — Так было с того самого момента, как мы с тобой поднялись на эту крышу». — Как так? — спрашиваю я. Он смотрит на часы. «Потому что через десять минут я тебя убью». Холодный взгляд, которым он меня одаривает, не оставляет сомнений в том, что он не блефует. Я делаю шаг назад, тянусь за пистолетом и ругаюсь, обнаружив, что кобура пуста. Эндо говорил, что металлическое оружие может нарушить связь нейронного имплантата с аппаратурой в моей голове. На самом деле оно бы помешало мне получить по морде. Пригнувшись, я достаю телефон, провожу пальцем по экрану и снова пытаюсь связаться с Вудстоком. Нет сигнала. Поскольку Дивайн может использовать любые вышки сотовой связи, у меня почти всегда есть сигнал. То, что я не могу подключиться, означает, что Эндо блокирует мой сигнал, а значит, его поддерживает Зумб. Может, у президента. Черт, черт, черт. Как я мог этого не предвидеть? Как бы я ни ненавидел Эндо, он, должно быть, испытывает ко мне те же чувства. А может, и хуже. Я считаю его опасным преступником. Убийцей. Моя работа — не любить его. Но что насчет меня? Я украл его мечту, пусть и случайно. Я бы предпочел, чтобы у меня не было стража ростом в 100 метров. Эндо стоит ко мне спиной, зная, что я не попытаюсь напасть на него. Я не тороплюсь умирать. Я делаю шаг назад, к выходу на крышу. Пробую повернуть ручку зеленой двери. Заперто. Дверь кажется прочной. Металлической. Я ни за что не выбью ее за те пять секунд, которые Эндо понадобится, чтобы добраться до меня. Я ищу Бетти и нахожу ее на высоте пятисот футов и в полумиле от себя. Даже если кто-то из них смотрит в эту сторону, в чем я сомневаюсь, они меня не заметят. Я сам по себе. — Думаю, мы достаточно долго ждали, — говорит Эндо, поворачиваясь ко мне и не сводя с меня пристального взгляда. Я стою на своем, сжав кулаки. — Откуда такая уверенность, что это сработает? — Не могу. — Он медленно обходит меня вокруг. — Но любой из двух возможных исходов будет положительным. Два варианта развития событий. 1) Появляется Немезида. 2) Я умираю. Отлично. Эндо прерывает свой круговой обход и с важным видом направляется ко мне. Его шаг превращается в удар, который едва не попадает мне в нос. Но это было лишь отвлекающим маневром, потому что он продолжает крутиться в воздухе, занося другую ногу. Я вовремя поднимаю обе руки, чтобы блокировать удар, но его голень все равно больно ударяется о мои предплечья. От силы удара я отлетаю к потолку. Липкая смола прилипает ко мне, пока я пытаюсь подняться. Не знаю, играет ли Эндо со мной или просто пытается продлить мои мучения, но он дает мне время прийти в себя. Я встряхиваю руками. Пальцы сводит судорогой, мышцы пытаются вернуться в прежнее положение. Хорошо, что он их не сломал. Он снова бросается на меня, на этот раз размахивая кулаками. Мужчина мелькает перед глазами, нанося удары со всех сторон с быстротой атакующей кобры. Я сосредоточен на блокировании. Если я попытаюсь нанести ответный удар, то подставлю себя под удар. Он бьет по моим ноющим рукам, и, несмотря на все мои усилия, ему удается нанести несколько сильных ударов. В щеку. В ребра. В живот. От последнего удара я отшатываюсь, согнувшись и хватая ртом воздух. Моя пятка ударяется обо что-то твердое, и я начинаю падать. Когда мое тело отклоняется на тридцать градусов, я мельком вижу, что находится подо мной. Ничего. Я падаю с обрыва! Это мой единственный шанс. Я принимаю его и позволяю себе упасть. Затем я останавливаюсь, зависнув над обрывом высотой 99 метров. Эндо хватает меня за рубашку. Когда я пытаюсь вырвать руку, он хватает меня за запястье, поднимает в воздух и переворачивает. После короткого полета я приземляюсь на спину. Меня сотрясает кашель, я встаю на колени, а потом на ноги. Эндо снова надвигается на меня и возобновляет свои безжалостные атаки, на этот раз нанося больше ударов, чем промахиваясь. Пощечина обжигает мою щеку. Пощечина открытой ладонью. Этот человек издевается надо мной. Унижает меня! Не успев подумать, я подныриваю под его удар, принимаю его на почку и наношу свой самый сильный удар. Не знаю, то ли удар был хорош, то ли дело в резкой смене стратегии, но кулак с силой врезается в подбородок Эндо, отбрасывая его голову назад. Пока он отступает, я падаю на крышу, хватаясь за бок и мечтая, чтобы у меня были руки, как у Шивы, и я могла бы схватиться за что-нибудь еще. Эндо потирает челюсть. Изо рта у него течет кровь. — Тебе не победить. Его высокомерие начинает меня раздражать. Он приближается, чтобы продолжить избиение, и я теряю терпение. С гневным криком я бросаюсь на него, выставив руки, как полузащитник. Он наказывает меня за неуклюжий прием, ударив ногой в пах, но боль отступает на второй план, когда я поддаюсь гневу. Я сильно ударил его, сбив с крыши. Я чувствую, как его локоть снова и снова врезается мне в спину, но боль притупилась. Она где-то далеко. Это как когда у тебя болит голова и кто-то советует прикусить палец, чтобы одна боль заглушила другую. Что бы он ни делал с моей спиной, это не сравнится с болью в яйцах. Я подпрыгиваю, наклоняюсь вперед и швыряю мужчину, который намного меньше меня, на крышу, прижимая его плечом к земле. Он кричит от боли. Удовлетворительная боль. Не давая ему опомниться, я уворачиваюсь от его кулака и захватываю его ноги в жестокий захват. Когда я с ним закончу, его дни, когда он выпендривался передо мной, сочтены. Я с силой сжимаю его, и Эндо кричит от боли. Его мышцы рвутся. Связки растягиваются, вот-вот порвутся. «Ты не победишь!» — снова кричит он. Не успеваю я удивиться, почему он все еще уверен в своей победе, как чувствую жжение в бедре. Жжение перерастает в невыносимую боль, и мой мозг кричит, что с моим телом что-то не так. Я приподнимаюсь, чтобы посмотреть, что случилось, и вижу, что произошло. У меня в ноге нож.   26 Та часть моего сознания, которая еще не оцепенела, быстро оценивает рану. Лезвие застряло в мышце ноги, справа от бедренной кости, далеко от бедренной артерии. Так что я не истеку кровью. Но это слабый плюс, если учесть, что в моей ноге все еще торчит чертов нож. А потом — нет. Эндо вытаскивает нож, и от боли я ослабеваю хватку. Я кричу, стиснув зубы, а Эндо поднимается на ноги. Его лицо пылает от боли и гнева. Я почти схватил его. Я смотрю на нож в его руке. Маленькое лезвие длиной два дюйма. Рана на моей ноге несерьезная. Пока я поднимаюсь на ноги, в голове крутятся мысли, все встает на свои места, и я понимаю, что произошло. Эндо мог бы меня убить. Возможно, он сделал это несколько раз во время нашей схватки, но точно с помощью ножа. Я проверил свою бедренную артерию, потому что в схватке не на жизнь, а на смерть это был бы верный способ. И у Эндо определенно хватило бы сноровки, чтобы нанести мне рану, даже когда я был связан. Но он этого не сделал. Он ударил меня в мышцу. Маленьким лезвием. Этого было достаточно, чтобы освободиться, но не для того, чтобы серьезно меня ранить. Конечно, какое-то время я буду прихрамывать, но я жив и даже не парализован. Сжав кулаки и склонив голову набок, я делюсь своим открытием. — На самом деле ты не пытаешься меня убить. Эндо на мгновение теряет самообладание, но затем его плечи поникают, и я понимаю: Эндо не пытался меня убить, но ему нужно было, чтобы я так думал. Это был его план с самого начала, но я не должен был об этом знать. По крыше проходит вибрация, чуть не сбивая меня с ног. «Что это, черт возьми, было?» — спрашиваю я. Эндо с широко раскрытыми глазами лезет в карман, достает устройство и нажимает на кнопку. — ...прямо на тебя! — внезапно раздается голос Вудстока у меня в голове. — Ты меня слышишь? Она права... Ему не нужно заканчивать фразу. Здание снова сотрясается, и мы точно знаем, что происходит. — Вас понял, — отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал невозмутимо. — Займите позицию и ждите. Я поворачиваюсь к Эндо. — На твоем месте я бы побежал. Он действительно бежит, но не в ту сторону, куда я ожидала. Он приближается ко мне, сунув руку в карман черного спортивного пальто. Он достает из внутреннего кармана тонкую коробочку, открывает ее и достает что-то похожее на черную шапочку для плавания с белыми кругами. — Надень это. Я делаю, как он говорит, но спрашиваю: «Что это такое?» «Это усилит вашу связь с Майго». Я поднес руку к гарнитуре в ухе, такой же, как у Эндо, когда он управлял Гордоном и мной. — Но это... — Это просто передатчик. — Он надевает мне на голову плотную шапочку. По ощущениям как моя вязаная шапка. — Но ты же не был… Он постукивает себя по голове. «Хирургический имплантат». Он оглядывается через плечо, а здание под нашими ногами продолжает трястись. У меня длинный список вопросов о том, как все устроено, о безопасности и правилах, но у нас мало времени. Над крышей здания раздается шум льющейся воды. Эндо снимает куртку, под которой оказывается парашют для прыжков с базы — тот самый, который я пытался использовать, упав с края здания. «Удачи», — говорит он и убегает. Обычно я бы проследила за его падением, чтобы убедиться, что парашют раскрылся вовремя и он не разобьется, но меня приковывает к месту огромная фигура, поднимающаяся с другой стороны крыши. Ветер уносит воду, и гигантское лицо, нависшее надо мной, обращает на меня свои карие глаза. Я вижу ярость и гнев, пугающие своей близостью и масштабом. Это... было ошибкой. Я покойник. Жертва, как Александр Тилли. Я чувствую это каждой клеточкой своего тела. А потом я уже не могу. Гигантские глаза Майго мечутся из стороны в сторону в поисках чего-то, чего уже нет. Эндо. Его исчезновение и моя относительная безопасность сбивают ее с толку. Ее гигантское тело начинает крениться в сторону. Если она увидит Эндо, ему не поздоровится, как и мне, потому что ее ярость слепа. В погоне за человеком, который хотел меня убить, она может снести все на своем пути. — Эндо, — быстро и тихо говорю я, — держись поближе к зданию. Она тебя ищет. — Я не жду ответа. — Вудсток, ты готов? — Готово, — говорит он. Немезида продолжает наклоняться, теперь ее голова на одном уровне со зданием, и я уверен, что она заметит Эндо. Я хромаю к ней, борясь со всеми своими инстинктами, которые кричат, как перепуганные до смерти японские аниме-девушки. — Майго! Она либо не слышит меня, либо игнорирует. Я делаю глубокий вдох и чувствую запах океана, все еще исходящий от ее пасти. На этот раз я кричу громче, мой голос срывается от отчаяния. «Майго!» Зверь останавливается. Единственный глаз, который я еще могу видеть, поворачивается в мою сторону. Я вижу свое отражение в ее угольно-черном зрачке: я истекаю кровью, склонившись набок, брови вздернуты в ужасе. Это постыдное зрелище. Но оно исчезает, когда она выпрямляется и смотрит на меня сверху вниз. Меня обдает горячим дыханием, пропитанным запахом океанской гнили. Я едва не падаю на колени — от вони, а не от силы удара. — Вудсток, — шепчу я, стараясь не шевелить губами. — Сейчас. Я слышу отдаленный свист летящей ракеты, но стараюсь не реагировать. Вместо этого я сажусь. Немезида следит за каждым моим движением, возможно, сбитая с толку моей попыткой наладить контакт. А может, она пытается понять, почему ей так важно меня защитить. А может, она просто вспоминает, как в прошлый раз я стоял на крыше такого же многоквартирного дома на другом конце разрушенного Норт-Энда. — Это шляпа, — говорю я, касаясь туго натянутой синей кепки на голове. — Выглядит странно, правда? Никакой реакции. Мы явно не общаемся на каком-то значимом уровне. Та часть ее, которая является Майго, похоже, реагирует на это имя, но, возможно, даже не понимает почему. Неважно, через несколько секунд я окажусь в первом ряду и смогу наблюдать за безумием, творящимся в голове Немезиса. Я откидываюсь на раскаленную битумную крышу, чувствуя, как ее податливая поверхность слегка прогибается. Если есть шанс, что я впаду в кому, то лучше лежа. Здание сотрясается, когда Немезида, возможно из-за скуки или нетерпения, переступает с ноги на ногу, собираясь уйти. Но ей не дают такой возможности. Ракета с ревом несется прямо на цель, и увернуться от нее невозможно. Она врезается в висок Немезиды. Если у нее вообще есть висок. Но взрыва нет, только внешняя оболочка ракеты разлетается на куски. Немезида реагирует не больше, чем я, если бы мне в висок влетел комар. Прежде чем устройство успевает упасть, по бокам выдвигаются четыре острых когтя и впиваются в грубую кожу Немезиды. Воздух пронзает жужжание — это сверло с алмазным напылением врезается в кожу Немезиды. Нейронный имплантат кажется крошечным на фоне ее массивного лица, но, похоже, он справляется со своей задачей. Немезида раздраженно фыркает, оглядываясь в поисках источника раздражающего звука, и я понимаю, что сравнение с комаром еще более уместно. Это всего лишь... “А-а-а!” Тело пронзает острая боль, я непроизвольно выгибаюсь так, что мне кажется, будто спина вот-вот переломится. А потом все погружается во тьму. Проснувшись, я обнаруживаю, что стою на ногах. Пол под моими ногами выложен плиткой. Она твердая и белая. Справа от меня — стена с окнами. Вид на Бостон, не тронутый «Немезидой». Но что-то не так. Я смотрю на город под другим углом. Я... невысокого роста. Я опускаю взгляд. У меня маленькие руки. Загорелые. На мне одежда девочки, только что вернувшейся из подготовительной школы. У моих ног лежит рюкзак Hello Kitty. Вот черт. Я знаю, где нахожусь. — Всё в порядке, Майго, — произносит зловещий мужской голос. Я медленно поднимаю глаза и на мгновение замираю, глядя, как темно-красная жидкость растекается по квадратным плиткам на полу. Потом я вижу его. Его бледное и одутловатое лицо. Глаза горят, как голубые карлики. Я ненавижу его. За то, кем он был, и за то, что он сделал. «Это был несчастный случай», — говорит он. Я знаю, что он лжет, но ничего не могу сказать. Вместо этого я смотрю на неподвижное тело матери, ее ухоженные ногти испачканы кровью. Мать... В мгновение ока я снова становлюсь собой. Но мне все равно не хватает. Мир изменился, но я знаю, где нахожусь. Я дома. Сочельник. 1979 год. Нет... Нет! Я пытаюсь закричать, но не могу. Я словно на автопилоте, снова переживаю этот кошмар. Крики прекратились десять минут назад. Но все закончилось не так, как обычно, когда хлопают дверьми. Они просто... стихли. Внезапно. На середине крика. Я несколько минут рыдаю, обхватив колени руками, в углу своей спальни, залитой радужным сиянием керамической рождественской елки. Я встаю не из храбрости, а из любопытства. Может, все в порядке? Может, они все еще упаковывают мои подарки? Я решаю проверить. Я медленно прохожусь по комнате, останавливаясь каждый раз, когда шипит или щелкает батарея. Но я не издаю ни звука. Я открываю дверь, придерживая ее ногой, чтобы она не захлопнулась с громким стуком. Лестница покрыта толстым ковром и не скрипит, так что дальше будет легко. Тем не менее я не тороплюсь и, прислонившись к перилам на верхней площадке, заглядываю в прихожую. Столовая справа освещена теплым светом электрических свечей в каждом окне. Слева в гостиной мерцает экран телевизора. Они смотрят телевизор, думаю я и спускаюсь по лестнице, уверенная, что ни один из родителей не пошевелится, пока не закончится реклама. Добравшись донизу, я осторожно выглядываю из-за двери, но мне мешает рождественская ёлка, которую мы с мамой поставили и украсили. Украшения старые. 1950-х годов. Лампочки большие, не такие маленькие, как у моих друзей. Больше всего мне нравятся леденцы. Они настоящие, и сколько бы я их ни стащила, мама всё равно их пополняет. Я пригибаюсь и заглядываю под ёлку. Красно-зеленое полосатое одеяло все еще лежит на полу, но подарков нет. Может, они заворачивают подарки после представления? Или во время представления, просто еще не положили их под елку? Большинство моих друзей до сих пор верят, что всю эту работу делает Санта, но в прошлом году я застукал родителей. Меня за это отшлепали, но теперь я знаю правду. Воспоминание о прошлогодней порке заставляет меня насторожиться. Но любопытство не знает преград. Я ложусь и проползаю за елку, останавливаясь, чтобы вдохнуть ее хвойный аромат. Когда отец смеется над телепрограммой, мой страх улетучивается. Ссора точно окончена. Я с нетерпением перелезаю через край дивана. Отец сидит в дальнем конце, повернувшись к телевизору в углу комнаты. Я перевожу взгляд на телевизор. «Золотые девочки». Обычно папа такое не смотрит. И уж точно не один. Но я не понимаю... Мое внимание привлекают чьи-то ноги на полу. Я приподнимаюсь и вижу маму, лежащую на ковре. У нее на лбу кровь. Я хочу закричать, но меня затыкают. Та часть меня, которая наблюдает за происходящим со стороны, сбита с толку этим шумом. Я помню все совсем по-другому. Когда я поднимаю глаза, то вижу девочку, стоящую над моей матерью. Это я, только несколько минут назад: клетчатое платье, рюкзак Hello Kitty, азиатка. Майго здесь, со мной. Она наблюдает. Она прижимает указательный палец к губам. «Ш-ш-ш! Он тебя услышит!» Но он меня не услышал. Я сдержала крик, выскользнула из комнаты, взбежала наверх и позвонила в полицию по дисковому телефону родителей. Больше я никогда не видела отца. Мама оправилась после нападения, в результате которого ей сломали ребра и она потеряла сознание, но так и не стала прежней. Воспоминание возвращается, но происходит не так, как я помню. Я выхожу из-за дерева и говорю отцу: «Это ты сделал». Он выглядит удивленным. Оскорбленным. — Нет! Я нашел ее в таком состоянии. Она сама это сделала. Я снова смотрю на маму. Она вся в крови. В нее стреляли. — Она покончила с собой, Джон. — Она бы не стала, — говорю я. Я никогда в жизни ни во что так не верил. — Да, — отец встает, его ботинки скрипят по белому кафельному полу. Я сжимаю кулаки. — Ты убил ее! Отец хмурится, наклоняется к телу матери и гладит ее по руке. — Оставь ее в покое, — требую я. Отец смотрит мне в глаза с непривычным спокойствием на лице. «Твоя мать покончила с собой, Майго, — говорит он, — но сначала она убила тебя». Пистолет, который теперь лежит в обмякшей руке моей матери, направлен на меня. От взрыва я вздрагиваю. Но не чувствую боли. Ни удара. Я оборачиваюсь и вижу, что Майго держится за живот, по ее гладким щекам текут слезы. Она падает на колени, не сводя с меня взгляда своих темных миндалевидных глаз. Я уже видела эти глаза раньше... Затем она падает вперед и с силой ударяется о холодный кафельный пол. Из ее промежности растекается лужа крови, смешиваясь с кровью ее матери. Я остро чувствую боль этого момента. Душевную боль. Ярость. Это была почти моя судьба. И в этом кроется суть моей связи с монстром по имени Немезида. Я не просто сочувствую убитой девочке, я ее понимаю. Эту жажду мести. Я скрывалась от нее всю жизнь, но она здесь, в моих снах. Я не знаю, где мой отец и жив ли он вообще, но я не раз думал о том, чтобы его найти. Благодаря моей должности в Министерстве внутренней безопасности это было бы несложно. Но что потом? Выбить дурь из старика? «А что, если бы он ее убил? — спрашивает Майго, не вставая с пола, и ее мертвые глаза смотрят на меня. — Что, если бы он убил тебя?» — Я... не знаю, — говорю я ей. Но я знаю. Я уже ответил на этот вопрос год назад, когда предложил казнить Александра Тилли, и сделал это без капли сожаления. Но это не одно и то же. Один виновный не оправдывает убийство множества невинных. Я пытаюсь это сказать, но внезапно чувствую себя странно. Моя гостиная, которая одновременно является высоткой, принадлежащей Майго, исчезает. Меня окружают тьма и нечеловеческие крики. Я никогда не слышал ничего ужаснее. А потом боль. Электрическая. Жгучая. Я никогда не чувствовал такой невыносимой боли. Я чувствую, как мой разум ускользает. А потом так же быстро возвращаюсь в сознание, и снова боль. И так без конца. Я схожу с ума, а поток информации захлестывает мой разум, стирая все, чем я был. Моральный кодекс. Непоколебимый. Бесспорно. А для тех, кто нарушит закон, есть только одно наказание — смерть. Пощады не будет. Меня не покидает сомнение. Боль возвращается, еще сильнее, чем раньше. Я кричу, присоединяясь к хору визжащих голосов. Поток информации повторяется. Я вижу образы. Убийства. Изнасилования. Невыразимое насилие. Я чувствую разницу между тем, что правильно, и тем, что неправильно. Моя боль постепенно сменяется яростью по отношению к преступникам. Я хочу их остановить. Нет, я хочу их уничтожить. Я должен уничтожить их! Милосердие означает страдание. Облегчение приходит только с уничтожением порока. Я одержим их разрушением. И я уничтожу все и вся, что встанет у меня на пути. Цикл боли и информации продолжается до тех пор, пока не остается ничего. За считаные секунды я прохожу через годы программирования с помощью боли. Боль и крики, добро, зло и месть. Так родилась Немезида. Так был создан монстр. Кем бы она ни была... кем бы она ни была раньше, ее стерли. Но я точно знаю, что она не была крылатой богиней возмездия. Кто-то сделал ее такой. Против ее воли. Тьма снова пуста. Я слышу шаги, тихие и осторожные. Появляется Майго. «Ты не можешь меня контролировать», — говорит она, и я понимаю, что она права. Слепая ярость Немезиды неподвластна никому... кроме Майго. Но... «Ты не Майго». Она стоит неподвижно и смотрит на меня. — И ты не Немезида, — говорю я. «Я новенькая, — говорит она. — И в то же время нет. Мы едины, но... разделены и различны». — Сбивает с толку, — признаюсь я. — Очень, — говорит она, хотя на самом деле ничего не говорит. Я это чувствую. Этот разговор на самом деле не происходит. Он у меня в голове, я перевожу его на понятный мне язык. Не знаю, кто это — я, Майго, Немезида или устройство Эндо. — Я… мне очень жаль, — говорит она, нахмурившись. “Я понимаю”. Она кивает. «Я знаю. Но... я...» Она качает головой. «Я всегда буду — мы. От прошлого никуда не деться». Я понимаю. Она не извиняется за Бостон. За гибель бесчисленного множества невинных людей. Она извиняется за то, что может произойти дальше. За разрушения. За суд. Она не может это остановить. Она знает, что мы снова можем стать врагами. Что борьба продолжится. История, из-за которой Майго и Немезида разрушили Бостон, все еще существует. Побуждения, сдерживаемые юной девушкой, управляют монстром, чье странное происхождение заставляет ее казнить тех, кого она считает виновными, независимо от того, кто или что стоит у нее на пути. И всё же я понимаю. Немезида, как и Майго, — жертва. Майго подходит ко мне с улыбкой на лице. «Спасибо, что понимаешь». Она протягивает руку и кладет ее мне на лоб. — Что ты делаешь? — спрашиваю я. — Твой подарок, — говорит она, и мы внезапно оказываемся в моей гостиной, где двое детей стоят перед рождественской ёлкой. — Чтобы помочь остановить тёмного человека. Моя кожа пылает от жара. Я кричу, чувствуя, как древняя, раскаленная добела ярость охватывает мое тело. «Держите его!» — слышу я чей-то крик. — Я не могу! Он... Я открываю глаза. Ярость улетучивается, как сон. Голубое небо над головой размыто и колышется. Надо мной склоняются две фигуры. Я узнаю рыжие волосы, прежде чем зрение фокусируется. — Эш, — слышу я свой голос. Коллинз оборачивается и говорит: «С ним всё в порядке! Он вернулся!» В глазах проясняется, и я вижу над собой Коллинз, ее длинные рыжие волосы щекочут мою щеку. Рядом с ней стоит Алесси, и меня удивляет беспокойство на ее лице. Я мычу и поворачиваю голову в сторону. Бетти стоит на крыше многоквартирного дома всего в нескольких метрах от нас. Лопасти вертолета крутятся над нами, развевая волосы и наполняя воздух грохотом. — Где она? — спрашиваю я. Коллинз понимает вопрос и смотрит на море. — Помоги мне встать, — говорю я. Алесси действует первой, она больше привыкла выполнять приказы, чем задавать вопросы своему парню. Но Коллинз помогает ей, и через мгновение я уже стою на ногах, хотя мне так больно, что я едва не прошу, чтобы меня снова уложили. Но теперь я вижу, что мне нужно. Заклятый враг. Майго. Она в гавани, бредет обратно к океану, и ей не нужно отбывать наказание. Я с облегчением вздыхаю, думая о своей кровати. Я оборачиваюсь, чтобы отправить всех по домам. И тут я слышу звук реактивных двигателей. — Что это? — спрашиваю я, но Коллинз и Алесси не знают ответа. Они вместе со мной поворачиваются на восток, в их глазах растерянность. Оглядывая руины северной части Бостона, я вижу эскадрилью истребителей, больше тридцати машин. F-18, F-22 и истребители-бомбардировщики A-10 «Тандерболт», чей характерный пронзительный вой напоминает боевой клич валькирий. Все они — тяжелые бомбардировщики. То, что я слышу их до того, как они приближаются, означает, что они летят медленно, со скоростью ниже скорости звука. Осторожные. Неторопливые. Это не патрулирование. Они здесь не для того, чтобы следить за «Немезидой» или сопровождать ее обратно в море. Они здесь, чтобы атаковать. Это нелепо по трем причинам. Во-первых, это не сработает. И ни один человек в цепочке командования этого не знает. Во-вторых, чтобы собрать ударную эскадрилью такого размера, им пришлось перебросить самолеты с севера и юга, оставив значительную часть страны практически без защиты. Несмотря на то, что наземная оборона по-прежнему на месте, реактивные патрули могут первыми заметить приближение противника и среагировать быстрее. В-третьих, Немезида может находиться в Бостоне и быть легкой мишенью, но мы знаем, что поблизости бродят еще как минимум четыре кайдзю, не говоря уже о Гордоне. Все это плохо. Очень плохо. Но больше всего меня бесит то, что меня держат в неведении. Все это провернули у меня за спиной. Опять. И есть только один человек, который мог одобрить штурм, и это объясняет, почему со мной не посоветовались. Президент знает, что я бы выступил против этого плана. Но если мое несогласие не будет зафиксировано, он не будет выглядеть полным идиотом, когда все раскроется. Вот в чем загвоздка. Он знает, что все пойдет наперекосяк. В лучшем случае ничего не выйдет и Немезида сбежит. В худшем — он ее разозлит. Тогда нам всем конец. Несмотря на то, что Майго — вполне реальная часть Немезиды, я чувствую, что у этого существа непростое прошлое. Оно не обрадуется, если его потревожить. Больной рукой я беру телефон и включаю Devine, чтобы связаться со всеми экстренными службами. «Это директор FC-P Хадсон. К вам прибыл персонал ВВС, пожалуйста...» «Цель захвачена, — холодно произносит пилот. — По всем параметрам мы в порядке». — Нет, — говорю я. — Не надо… «Приготовиться к отражению атаки», — отвечает кто-то. «Стрелять по готовности». Они меня не слышат. Меня отключили. — Черт возьми! — кричу я. Я хватаю Коллинза за руку и поворачиваюсь к Бетти. — Нам нужно идти. Сейчас же! Я кричу от боли, пока мы бежим к вертолёту. Боль невыносимая, но я знаю, что если замешкаюсь, то умру. В ушах продолжают звучать сообщения. Обратный отсчёт. Десять секунд. Мы запрыгиваем в вертолет. Я надеваю гарнитуру и кричу Вудстоку: «Уноси нас отсюда к чертовой матери!» Вертолёт взлетает с крыши многоквартирного дома, и я слышу, как кто-то говорит: «Ракеты наготове». — Ложись! — кричу я. Мы разворачиваемся вправо и пролетаем над восточной стороной многоквартирного дома. Глядя в боковое окно вертолета, я вижу, как мимо проносятся ракеты, оставляя за собой белые полосы. Мы выравниваемся на высоте двухсот футов, и я вовремя оборачиваюсь, чтобы увидеть, как ракеты — их не меньше тридцати — приближаются к цели. Я думаю, что до первого ракетного удара они, по крайней мере, не целятся ей в грудь. Все эти оранжевые мембраны невозможно не заметить. Проблема с тем, чтобы целиться ей в спину, заключается в том, что толстый панцирь, покрытый шипами, — самая защищенная часть ее тела. Ракеты — это все равно что пейнтбольные шарики, выпущенные по пуленепробиваемому жилету. Первая ракета взрывается, разбрасывая оранжевые искры. Если Немезида и чувствует удар, то никак этого не показывает. Остальные ракеты взрываются примерно в одно и то же время, высвобождая достаточно энергии, чтобы толкнуть ее вперед. Она спотыкается в воде, но остается на ногах. Затем она поворачивает голову и замечает реактивные самолеты. Последовавший за этим гневный рев, сотрясающий землю, подтверждает мои опасения. Несмотря на нашу небольшую близость, богиня мести не оставит это нападение безнаказанным. «Ракеты на подходе», — слышу я за секунду до того, как мимо пролетает еще одна. Если она развернется... «Ориентировочное время прибытия в Моаб — две минуты», — говорит кто-то. «Продолжайте тормозить». Приостановка действий? «Они почему-то ее не отпускают», — говорю я. «МОАБ», — говорит Вудсток. — «Мать всех бомб». Черт возьми. Он прав. Аббревиатура MOAB расшифровывается как Massive Ordnance Air Blast — «массивный воздушный взрыв». Это вакуумная бомба, эквивалентная одиннадцати тоннам тротила. Это самое мощное неядерное оружие в арсенале США, которое буквально плавит все в радиусе почти полутора километров. Сейчас это Бостонская гавань и, возможно, часть Норт-Энда, которая уже разрушена. Ах да, и мы тоже. Предвосхищая мой приказ — убирайся отсюда к чертовой матери, — Вудсток наклоняет нас вперед и отправляет Бетти на север. Далеко мы не уедем. Алесси наклоняется вперед и заглядывает в кабину. — Кацу все еще там! Я на мгновение задумываюсь и прихожу к выводу. — Нет времени на доставку. — Джон! — говорит Коллинз. — Ты не можешь просто… — Я его не брошу, — говорю я. — Но ты не пойдёшь. Прежде чем она успевает возразить, я хватаю Вудстока за руку. — Уведи их отсюда и не возвращайся. Он кивает. Хороший солдат. Я оглядываюсь, встречаюсь взглядом с растерянным Коллинзом и говорю: «Люблю тебя». Затем открываю боковую дверь и выпрыгиваю. Если Коллинз и отвечает, я этого не слышу. Рев несущегося воздуха, ракет и «Немезиды» заполняет мои уши. Вибрация отдается в костях. Сейчас здесь будет очень шумно. Я дергаю за вытяжной шнур своего парашюта для бейсджампинга всего через секунду после свободного падения. Еще секунда — и парашют не успеет раскрыться. Я уже на волосок от гибели. Черная ткань разворачивается, подхватывает меня и останавливает падение всего в десяти метрах от земли. Я жестко приземляюсь, крича от боли, ноги подгибаются. Выбравшись из люка, я с трудом поднимаюсь на ноги. Я стою рядом с тем, что осталось от Аквариума Новой Англии. Я иду на запад, в сторону задней части многоквартирного дома, где должен был приземлиться Эндо. Я понимаю, что его там может и не быть. Он мог сбежать. Возможно, я рискую жизнью напрасно. Но меня беспокоит то, что он не связался с Алесси. С каждым шагом боль в ноге усиливается. Я прижимаю руку к конечности, закрывая рану, и чувствую теплую липкую влагу — кровь. Много крови. Наверное, идти — плохая идея, но сейчас у меня нет выбора. Дойдя до конца причала, на котором был построен аквариум, я кричу: «Эндо!» Отсутствие ответа меня не останавливает. У меня в запасе чуть больше минуты, прежде чем мать всех бомб превратит меня в пыль. Я поворачиваю налево и замечаю вздымающуюся черную фигуру. «Эндо!» Я спешу вперед. Парашют запутался в груде разбитых уличных столиков с синими зонтами. «Эндо!» Стон. Движение. Я откидываю люк и вижу, что он лежит среди обломков. Его лицо в крови. — Слишком быстро приземлился, — говорит он и смотрит вверх. — Врезался в здание. Я поднимаю глаза. Над нами возвышается семиэтажное бетонное здание. Должно быть, он отскочил от него и упал на столы. — Ты можешь двигаться? «Я бы предпочел скорую», — говорит он. — Либо вставай, либо ты покойник. “Немезида”? Я поднимаю глаза к небу, нахожу высоко над собой черный треугольник бомбардировщика-невидимки и указываю на него. «Мобайл». — Черт, — с непривычным удивлением произносит он, поднимаясь на ноги. Я помогаю ему встать, но дальше он сам. Я и так едва держусь на ногах. — Сюда! Мы ковыляем обратно мимо Аквариума, направляясь к зеленым перилам, над которыми висит круглая табличка с большой буквой Т посередине. Красный кирпич под ногами — суровое испытание, каждый шаг — новая порция боли. Звук продолжающегося ракетного обстрела в сочетании с ревом «Немезиды» вновь приковывает мое внимание к гавани. «Немезида» полыхает от взрывов, корчась от боли или ярости. Скорее всего, от того и другого. Пилотам истребителей удалось увернуться от этих оранжевых мембран. Затем ракеты останавливаются. Самолёты, пролетевшие над головой, набирают высоту, ревя двигателями на форсаже. Крошечная черная точка падает с неба, направляясь к Немезиде. МОАВ. Я смотрю вперед, станция метро всего в пятнадцати метрах. Если бы я был здоров, то преодолел бы это расстояние за несколько секунд. А теперь... мне придется нелегко. Проблема с MOAB в том, что это топливно-воздушное взрывчатое вещество, а значит, оно сдетонирует до того, как врежется в «Немезиду», создав термобарическую волну невероятной силы, сравнимую с тем, что происходит при самоподрыве «Немезиды». Не обращая внимания на бомбу и ее цель, я превозмогая боль заставляю ноги двигаться вперед. Эндо добирается до лестницы раньше меня и ныряет в темноту. Он в удивлении что-то кричит, но я не сбавляю темп, когда добираюсь до ступенек. Вместо этого я прыгаю вниз, ожидая жестокого, но, возможно, спасительного падения. Я с удивлением обнаруживаю, что плюхаюсь в соленую воду. Подземелье затоплено. Мы все еще слишком высоко! «Ныряй!» — кричу я, ныряя под воду и изо всех сил плывя вперед, пока соленая вода обжигает мои раны. После пяти гребков волна давления проходит через воду и мое тело, выталкивая воздух из легких. Я инстинктивно пытаюсь вынырнуть, но ударяюсь головой. В глазах темнеет, я кручусь, упираясь руками в невидимый потолок, и не могу понять, что вокруг — вода или воздух, и даже не могу определить, в какой я стороне. Я бы закричал, если бы мог. Заорал бы как сумасшедший. Но в моих легких не осталось воздуха. И тут из темноты на меня обрушивается какой-то невидимый хищник, увлекая меня навстречу гибели, пока вода заливает мои легкие.   29 Я не помню, насколько болезненными были мои роды — ни для меня, ни для моей матери. Я представляю, что это было не очень приятно — быть зажатым в слишком тесном пространстве, с зажатой головой и скрученными конечностями. Меня оторвали от привычного мира и бросили в холод, в небытие. Разве может быть что-то хуже этого? Теперь я знаю, что ответ на этот вопрос — да, черт возьми. Я чувствую сразу несколько вещей одновременно. Легкие и горло разрываются от влажного кашля. При каждом вдохе ребра пронзает острая боль. Поверхность под моей спиной твердая и неровная. Кажется, это лестница. А потом ко мне возвращается боль во всем теле. К черту роды, это все равно что провести день в «железной деве». Но я не теряю сознание, что одновременно и к счастью, и к несчастью. Я слышу дыхание в темноте. “Эндо?” “Я здесь”. — Что, черт возьми, ты со мной сделал? “Ты утонул”. Достаточно простого объяснения. Я утонул. Он сделал мне искусственное дыхание. Снова спас мне жизнь. Черт бы его побрал. Конечно, я и ему спас жизнь. Люди начнут думать, что мы друзья. Кажется, у меня сломано еще несколько ребер. — Не сдерживался, да? Я с кряхтением сажусь, хватаясь за ребра. От этого движения кровь приливает к ногам. Ножевая рана пульсирует. — Ты был очень убедителен. Там, на крыше. «Бывали времена, когда мне больше всего на свете хотелось тебя убить». Его честность сбивает с толку. Если бы он передумал, я бы вряд ли смог его остановить. «Но, — говорит он, — тебя выбрали не просто так». Он говорит о Немезиде. О моей связи с ней, которую я теперь понимаю немного лучше. Не о том, как это работает, а о том, почему она выбрала меня. Я прислоняюсь к прохладной влажной стене и подтягиваюсь выше. — У тебя хорошие родители, Эндо? У тебя было счастливое детство? Он на мгновение замолкает. А потом выдает: — Это твой отец. — Что ты, черт возьми, знаешь о моем отце? «Я знаю о тебе столько же, сколько ты обо мне», — говорит он. — Да что я о тебе знаю?! — кричу я. «Тогда да, — говорит он. — У меня было хорошее детство. И добрые родители. Они и сейчас добрые родители». — Придурок, — говорю я. Я слышу его смешок, и мне хочется врезать ему по морде, но я решаю, что это плохо для меня закончится. — Где мы? — Под землей, — говорит он, и я уже готов ударить его ботинком в лицо. Но потом он добавляет: — Какой-то служебный туннель. Здесь есть лестница. Я не вижу лестницу, но слышу его голос. Повернувшись к нему, я поднимаю голову. Тонкая полоска света очерчивает край квадратного люка. Я с трудом поднимаюсь на ноги, прислоняюсь к стене и останавливаюсь, чтобы отдышаться. Здесь по-прежнему пахнет океаном, но к этому запаху примешивается едкий запах токсичных химикатов. Впрочем, жжение в горле и легких может быть вызвано не только тем, что я чуть не утонул и меня спасли. Кое-как собравшись с силами, я бреду по коридору, словно нежить, и хватаюсь за стену, цепляясь за перекладину лестницы. Эндо стоит рядом со мной. «Я знаю, что мы никогда не станем... друзьями». Внезапно я почувствовала себя неловко и неуютно, как в тот раз, когда Дженни Стилуотер, младшая сестра моей подруги детства, пригласила меня на выпускной. Она была не только на четыре года младше меня, не только в подгузнике, но и сестрой моей подруги. Так просто не делается. Конечно, когда я увидела ее снова, три года спустя, когда она уже выросла, я задумалась, не было ли ошибкой, что я ей отказала. Но Эндо не собирается становиться женственной. — Я просто хочу, чтобы ты знала... — говорит он, — ты заслужила мое уважение. — Только потому, что у Немезиды есть… — Не из-за того, как к тебе относится Немезида — или Майго. И даже не из-за того, как ты относишься к ней. А из-за того, что ты снова и снова рискуешь жизнью, чтобы поступать так, как считаешь правильным. В том числе ради меня. В наступившей тишине я понимаю, что время комплиментов закончилось. — Ну да, спасибо тебе, придурок. Не мог бы ты сейчас подняться по лестнице, чтобы мы могли выяснить, кто отдал приказ о забастовке, и надрать ему задницу? — С радостью, — говорит он. Он начинает подниматься по лестнице, кряхтя при каждом шаге. Я следую за ним, едва сдерживая крик при каждом подъеме, и понимаю, что в ближайшее время нам не до драк. Раздается лязг металла, когда он добирается до верха и толкает люк. Вспышка света освещает кирпичный туннель вокруг нас. Но затем люк захлопывается, и Эндо тихо рычит. На мгновение мне кажется, что мы в ловушке, но Эндо поднимается еще на ступеньку, просовывает плечо под дверь и толкает ее. В туннель льется благословенный солнечный свет. Я ожидаю, что за ним последует прохладный бостонский океанский воздух, но в легкие попадает горячая, дурно пахнущая грязь. Я закашливаюсь, а Эндо выходит наружу. Когда я добираюсь до верха, он наклоняется, чтобы помочь мне спуститься. Мы недалеко от того места, откуда начали, стоим на дорожке в парке на набережной имени Христофора Колумба. Год назад он уцелел, но теперь от него остались одни тлеющие руины. Трава исчезла, ее место занял пепел, унесенный ветром. Большинство деревьев были вырваны с корнем и либо опрокинуты, либо отброшены в сторону. Те, что остались стоять, похожи на большие курильницы для благовоний: дым клубится над кончиками все еще горящих веток. Все, что не тронула Немезида, теперь разрушено. Здания. Причалы. Лодки. Мы бредем, пошатываясь, в сторону набережной Харбор-Уолк вдоль берега. Сквозь клубы поднимающегося дыма я вижу гавань. Над поверхностью океана стелется пар. Ввысь вздымается остатки грибовидного облака. Вдалеке настороженно кружат три самолета. Немезида остается. Она все там же, свернулась калачиком, как гигантский броненосец. Из ее защитного панциря идет дым, но я не вижу серьезных повреждений. Она неподвижна, но не мертва. MOAB — впечатляющее оружие, отлично подходящее для уничтожения людей и разрушения зданий, но «Немезида» спроектирована или эволюционировала таким образом, чтобы выдерживать подобную взрывную силу. Черт возьми, в ней заключена еще более мощная взрывная сила. Скрежет заставляет меня повернуть голову вправо. Мы стоим в тени длинного пятиэтажного кирпичного здания. Если не ошибаюсь, это «Марриот». Красные кирпичи, почерневшие от огня, крошатся. Меня охватывает ужас. Я не знаю, откуда он берется, но он очень сильный. И реальный. Гора дерьма сейчас несется прямо на огромный вентилятор, а мы по-прежнему стоим с подветренной стороны. Звук вертолета дает мне небольшую надежду. Я поднимаю затекшие руки и машу. С севера прилетает Бетти, летит низко и быстро. Под лопастями винта вздымается облако пепла. Мы с Эндо бежим к вертолету, а «Марриотт» рушится у нас за спиной. На полпути нас встречают Коллинз и Алесси, которые молча помогают нам забраться в вертолет. Вместо того чтобы посадить меня на пассажирское сиденье — мое обычное место, — Коллинз довольно настойчиво направляет меня в хвостовую часть. Как только я сажусь в машину, она захлопывает дверь и занимает мое место на переднем сиденье. Я наклоняюсь вперед, превозмогая боль в ребрах, и беру гарнитуру. Надев ее, я говорю: «Нам нужно уходить. Сейчас же». — Без шуток, Шерлок, — говорит Вудсток, поднимая Бетти с земли. — Мы скоро отправимся на север… — Не на север! — кричу я, снова охваченный страхом. — На юго-восток. Через Норт-Энд. Вперед! Я рад, что он не спрашивает почему. У меня нет ответа. Это просто чувство. Нам нужен барьер между нами и тем, что будет дальше, а руины центра города — самое близкое к стене место в округе. Пока мы разворачиваемся и мчимся мимо все еще стоящих небоскребов северной части Бостона, я смотрю в окно вверх. Снова приближается вереница самолетов. Они стреляют. Бесполезные ракеты прочерчивают линии в небе над нами. Реактивные самолеты следуют за нами, не отрываясь. Они снова пытаются выиграть время. Но для другого МОАВА? Или чего-нибудь похуже? Поскольку траектория нашего полета через Норт-Энд представляет собой идеально прямую линию, я почти прошу Вудсток снова направить нас назад, но затем замечаю высокое здание за Норт-Эндом, в конце улицы, в котором все еще сохранилась большая часть отражающих окон. Глядя на отражение, я вижу позади нас гавань, всю дорогу до Немезиды. Самолеты приближаются. Они слишком близко… И тут это происходит. Немезида выпрямляется и оборачивается. Ее грудь несколько раз вздымается и опускается. Она морщит шею, как собака, которую вот-вот стошнит. У меня нет слов, чтобы выразить то, что я чувствую в этот момент. Так что я просто смотрю, как Немезида делает что-то вроде гигантского анального секса. Но то, что выходит из нее, — это не слизь. Это ярко-оранжевая сфера — ее взрывчатая жидкость, заключенная в какую-то прозрачную вязкую пленку. Она летит по дуге, направляясь к самолетам. На мгновение мне кажется, что она вот-вот врежется в один из них, но пилоты привыкли быстро соображать, а их самолеты еще быстрее. Проблема в том, что светящийся снаряд, если его не остановить, пролетит над Норт-Эндом и приземлится прямо в центре Бостона, стерев с лица земли все, что осталось от города. Из тридцати с лишним пилотов в небе хотя бы один должен это понимать, потому что ракета запускается с F-22 до того, как он развернется и включит форсаж. Ракета попадает в цель, когда мы пролетаем над Норт-Эндом и выходим на позиции над нижними этажами зданий в центре Бостона. — Пригнитесь! Свет от взрыва заставляет меня отвести взгляд от зеркальных окон. Слева я вижу зеленую полосу травы — Бостон-Коммон, сразу за районом Бикон-Хилл. Если нам придется приземляться в аварийном режиме, то лучше всего будет сделать это здесь. Когда первый луч света угасает, я оборачиваюсь к отражению Норт-Энда, которое уже в миле от нас. Нас преследует оранжевое свечение. Оно нарастает. Оно проносится сквозь Норт-Энд, словно здания сделаны из воздуха. И без того потрескавшиеся руины просто рассыпаются. Металл раскаляется до желтизны и плавится. От Норт-Энда остается лишь пыль. Это последнее, что я вижу перед тем, как зеркальные окна, через которые я смотрю на мир, разбиваются и падают на землю, рассыпаясь на крошечные мерцающие осколки. Ударная волна с силой обрушивается на нас, бросая вперед, оглушительный звук взрыва отдается в ушах, а лобовое стекло «Бетти» трескается. Затем мы выходим из зоны поражения и летим низко над Темзой, мимо вереницы лодок-лебедей. Пока все переводят дух, я говорю: «Поднимите нас и разверните. Я хочу посмотреть». Мы быстро поднимаемся на высоту двух тысяч футов, откуда открывается вид на гавань с безопасного расстояния. Норт-Энда больше нет. От него остались не просто руины, а полное пепелище. Стерто с лица земли. Выжженная пустошь. Мне нужно поговорить с президентом Колоссальным Провалом. Как только я попаду в больницу, мне сделают операцию и назначат физиотерапию. Меня утешает только то, что в Бостоне было пусто и никто не погиб, а Эндо выглядит так же паршиво, как и я. — Вудсток, — говорю я, откидываясь на спинку стула и закрывая глаза. — Больница. Рапидо.   30 Отпуск Криса Маршала наконец-то подходил к концу. Он приехал в Таиланд из Нью-Йорка, где работал внутридневным трейдером. Его жизнь была шумной, хаотичной и сосредоточенной на вещах, которые, как ему казалось, его больше не волновали. Например, на деньгах. Конечно, он понимал и ценил, какую пользу деньги могут ему принести, но ежедневное собирательство и накопление цифр, как белка, готовящаяся к зиме, стало для него бессмысленным занятием. По крайней мере, белка заботилась о своем выживании. А ради чего трудился он? Ради чего-то большего. Вот и все. И еще кое-что. Поэтому он сбежал в Таиланд, чтобы на неделю отвлечься и, может быть, найти утешение в объятиях женщины. Или двух. Но Бангкок мало чем отличался от Нью-Йорка. Конечно, там пахло, выглядело и звучало все по-другому, но атмосфера была та же. Все смотрели внутрь себя, видя только то, чего желал сам человек. И он снова сбежал, на этот раз на поезде на юг, в горный регион Паксонг в Таиланде, где все вокруг покрыто ковром зеленых тропических лесов. Туристов там не было, а местные говорили только на тайском, и он справлялся с помощью приложения-переводчика на своем смартфоне. Несмотря на языковой барьер, его везде встречали с улыбкой. Через неделю, в течение которой он бездельничал, пробовал новую еду и заводил новых друзей, он почувствовал себя немного более человечным. Немного менее грязным внутри. Но в то же время его одолевало беспокойство. По совету местных жителей, с которыми он подружился, он отправился в сплав на бамбуковых плотах. Ленивое скольжение по живописной реке его расслабило. Помогло забыть о стрессе, который преследовал его всю жизнь. Лежа на бамбуковом плоту, он слушал, как ветер шелестит в листве, а внизу журчит вода. Он смотрел, как проплывают мимо облака, грозящие дождем. Я останусь здесь, решил он. Выучу язык. Найду себе жену. Он был рожден для такой жизни, и с теми деньгами, что у него уже были на счету, он мог бы жить так до самой смерти, не работая. Вечный отпуск. «Не то чтобы я сидел сложа руки», — подумал он. Он уже начал помогать в деревне, вспомнив навыки плотника, которым его научил отец. Он понял, что помогать людям гораздо приятнее, чем работать за пачки зеленых купюр. Плот под ним затрясся. Он поднял голову и спросил: «Что это было?» Трое мужчин на плоту — Йосакон, Ган и Танипат — выглядели озадаченными. Они быстро заговорили между собой. Крис потянулся за смартфоном, но остановился. Они перебивали друг друга. Он никогда не смог бы перевести их речь. Крис сел и увидел, что спокойная река преобразилась. Волны бросали их из стороны в сторону. Перед отъездом он изучил реку. Здесь не должно было быть порогов. Судя по реакции его друзей, бурная вода стала для них неожиданностью. Следующее землетрясение — а он был уверен, что это было именно землетрясение, — заставило Криса вцепиться в борт лодки. Трое его спутников с криками упали. Очередное мощное землетрясение так сильно тряхнуло деревья на берегу, что мелкие существа — лягушки, змеи, ящерицы — попадали в воду, цепляясь за ветки. Мимо пролетела стая птиц, улетая подальше от источника звука. Он никогда раньше не сталкивался с землетрясениями, но ему казалось, что невозможно определить, откуда оно исходит. Но последний толчок определенно был выше по течению. Трое мужчин, которые были с ним, должно быть, тоже это поняли, потому что все они обернулись и заговорили взволнованными голосами. Их дома были выше по течению. Там жили их семьи. Крис посмотрел вверх по течению, ожидая следующего толчка. Позади них виднелась в основном река и джунгли, подступавшие с обеих сторон. Но с открытого пространства над рекой открывался потрясающий вид на далекую гору. Деревня, из которой были эти люди и где он остановился, находилась у подножия этой горы. Над горой появились крошечные точки, которые быстро двигались. Еще птицы. Но затем картина изменилась. Ему потребовалось мгновение, чтобы понять, что он видит. Деревья на вершине горы размылись. А потом поднялись. Эта огромная неподвижная масса земли поднималась! Джунгли расступились и исчезли. В воздух взметнулись комья земли и камни. Бум! Мир вокруг них содрогнулся, и этот звук заглушил крики его соотечественников. Гора преобразилась, накренилась и рухнула, а из-за нее появилось что-то огромное. Демон, подумал Крис. Из горы поднимался какой-то древний тайский бог. Первым это понял Ган, один из его проводников, и закричал: «Немезида!» Чудовище было известно даже в этой захолустной части света. Несмотря на то, что связь с внешним миром была не слишком распространена, в некоторых магазинах были телевизоры и телефоны, а в некоторых — спутниковый Wi-Fi. Каждое утро Крис заходил к уличным торговцам, чтобы позавтракать двумя потонго — тайскими пончиками — и полить их сладким соусом, похожим на заварной крем. В магазине по соседству, который также служил почтовым отделением, был бесплатный Wi-Fi, и он пользовался им, чтобы читать новости на телефоне, хотя сегодня утром он обошелся без этого. Так что, хотя его тайские друзья знали, что такое Немезида, они не знали о других кайдзю, которые бесчинствовали в мире, из которого он сбежал. Он никогда не думал, что у мстительных существ может быть причина заявиться в эту мирную часть света, но вот оно — чудовище, похожее на Немезиду, но не являющееся ею. Он был похож на Немезиса: толстая шея, жуткое лицо, покрытые броней и шипами руки. Толстая волокнистая кожа обвивала узор из оранжевой плоти, которая светилась в тусклом пасмурном свете. Но это был не он. Лицо существа было гораздо уродливее, чем у Немезиса, лоб низкий и морщинистый, над парой сияющих желтых глаз. На фотографиях Немезиса были почти человеческие карие глаза. Но самое большое отличие — это руки. У Немезиды было пять пальцев, а у этой твари — три: большой палец и два когтя, похожих на клешни. Вторая голова поднялась прямо за первой, заставив Криса вскрикнуть от удивления и ужаса, но не только из-за своего присутствия. Его встревожила внешность существа. Оно выглядело... как человек. Но это было не так. Оно стояло прямо, как человек. Держало себя как уверенный в себе мужчина. У него было две руки. Две ноги. Пять когтистых пальцев на конце каждой конечности. Его лицо, хоть и имело человеческие черты, было совсем не таким. Пасть время от времени приоткрывалась, обнажая большие треугольные зубы, а затем снова захлопывалась. Как и у первого монстра, у него были злобные желтые глаза, толстая темная кожа, шипы и узор из этих взрывных — как они там называются? Мембран. У обоих существ были толстые спины, похожие на защитные панцири. Он знал, что Немезида прятала свои крылья под таким же панцирем. Обладают ли эти двое такой же разрушительной силой? Он не сомневался, что эти существа ростом не менее 90 метров способны на многое. Пара великанов перешагнула через гору и спустилась с другой стороны, словно два туриста, отправившиеся на прогулку, не обращая внимания на жизни, которые они топтали. Склон горы обрушился, и вниз хлынул поток влажной земли. Крис не сомневался, что деревня, из которой они отправились в путь, теперь разрушена. Трое тайцев взвыли от ужаса. Все как один опустили весла в воду и поплыли вверх по реке. — Что вы делаете? — крикнул Крис. Мужчины не ответили, но Крис сам ответил на свой вопрос. Они направлялись домой. К своим семьям. Чтобы найти погибших. Может быть, спасти тех, кому повезло выжить. Это были храбрые люди. Но Крис не разделял их преданности погребенной деревне. В тени этих двух чудовищ в нем с новой силой пробудилась прежняя часть его личности, которая заботилась только о себе. Вынув телефон из кармана, он придвинулся к краю плота, посмотрел на темную воду и замер. Он не знал, какие хищники могут поджидать его в реке, но, когда мир снова содрогнулся, он усомнился, что хищники будут думать о том, как бы его сожрать. Едва не перевернув плот, он соскользнул в воду, крепко сжимая телефон в правой руке. С помощью ног и левой руки он удерживал себя над водой и не терял связи с внешним миром. Толчки участились. Гиганты, оказавшись на равнине, двинулись быстрее. Он посмотрел вверх по течению и увидел, что плот быстро плывет в обратном направлении. Позади него он увидел двух гигантов, которые уверенно продвигались... вниз по течению. Ему нужно было добраться до берега. Ему нужно было бежать! Воздух прорезал рев, от которого по воде пошла рябь, которая продолжала колыхаться при каждом гигантском шаге. Вода плеснула на телефон. Он хватал ртом воздух, кашлял и отплевывался, но не сбавлял темп. Но бурная вода сопротивлялась, толкая его то в одну, то в другую сторону. Он мог двигаться только вниз по течению, поэтому лег на спину, поднял руку с телефоном и начал изо всех сил работать ногами. Несмотря на то, что он плыл быстро, уже через пять минут он начал плакать. Гиганты догоняли его. С каждым грохочущим шагом они приближались. Что еще хуже, течение, казалось, замедлялось. Сначала он подумал, что река расширяется, но, взглянув по сторонам, понял, в чем дело. Берега реки обнажились, обнажив десятифутовый слой ила и корней. Он повернулся, чтобы посмотреть, и ударился спиной обо что-то твердое, отчего все его тело пронзила боль. На меня напали! — подумал он. Но тут его тело ударилось обо что-то твердое. Его путешествие по реке закончилось. Крис поднял голову и увидел, что лежит на гладкой каменистой поверхности высохшего русла. Рядом билась рыба, натыкаясь на камни и разбиваясь вдребезги. Он сел, пытаясь понять, что происходит в этом новом мире. Гора, подумал он. Она перегородила реку. Земля снова содрогнулась. Без воды, смягчающей удар, он почувствовал себя так, словно его ударили кулаком. Камни на дне реки загрохотали. А потом раздались крики. Он узнал три высоких голоса. Йосакон, Ган и Танипат. Трое мужчин с широко раскрытыми глазами и в насквозь промокшей одежде бежали по камням на дне реки. Они спотыкались и падали, покрытые кровью, но не останавливались. И тут Крис понял почему. Появился монстр, похожий на Немезиду. Он возвышался над джунглями, устремив взгляд вперед. Его массивный хвост раскачивался в такт шагам, сровняв с землей джунгли и разметав деревья в щепки. Но он ни разу не взглянул вниз. Не заметил их присутствия. Он просто проходил мимо. Нам просто нужно отойти в сторону! Крис крикнул друзьям, чтобы те бежали за ним, и помчался к берегу. Им ни за что не убежать от монстра, но если они успеют убраться с дороги, то, возможно... БУМ! Дно реки под ногами Криса приподнялось, а затем ушло вниз. Он упал вперед и ударился головой о камень. На мгновение перед глазами все поплыло, и его накрыла волна тошноты. Он перевернулся и закричал. На него надвигалась гигантская когтистая лапа с черной и сморщенной кожей. Он взвизгнул от первобытного страха, гадая, что его ждет в конце, есть ли у него душа и не обрек ли он себя на мучительную загробную жизнь. И тут гигантская лапа обрушилась на него. В двадцати футах от меня. Крис подпрыгнул и с силой приземлился, но на этот раз не ударился головой. Перекатившись на четвереньки, он сумел удержаться на ногах при каждом толчке, который становился все сильнее и чаще, теперь, когда он оказался между двумя гигантами. Когда огромная лапа поднялась и уползла прочь, он увидел тела трех жителей деревни, раздавленные и окровавленные. Не успел он понять, что чувствует — облегчение или ужас, — как его оглушил громкий раскатистый звук, похожий на раскаты грома. Он застыл на месте, затаив дыхание. Массивный хвост промелькнул мимо, скользнув с одного берега пустынной реки на другой, всего в нескольких футах над головой Криса. Вокруг него падали срубленные деревья, хлеща его тонкими ветками, но он почти не пострадал. «Здесь я в безопасности, — сказал он себе. — Пока я не двигаюсь, я в безопасности». В глубине души он понимал, что это не обязательно правда, но он верил в удачу, а это место, по какой-то причине, было счастливым. Поэтому, когда раздались шаги второго великана, он не сдвинулся с места. Когда великан появился, опустив голову, словно глядя прямо на Криса, тот не смог сдержать позыв к мочеиспусканию. Но все равно не пошевелился. Колоссальный монстр не обращал на него внимания, и по его размашистой походке Крис понял, что тот его не затопчет. Просто стой на месте. Не привлекай внимания. Не шевелись, черт возьми. Новый рев заставил его поднять голову к небу. Он отличался от рева двух кайдзю, который напоминал смесь звуков тубы и скрипки, словно кто-то выплевывал воду через громкоговоритель. Новый звук был четким. Современным. Белая полоса на небе подтвердила его догадку. Ракета. Только один. В этой части света не было крупных военных баз. Должно быть, эта ракета прилетела издалека — с другого конца полуострова, из южной части Таиланда. Крис проследил за его траекторией, а затем посмотрел вперед. Он собирался ударить человека-монстра. Легкая мишень. И тут он понял, куда тот целится. — Нет, — прошептал он. — Боже, нет! Вскочив на ноги, Крис побежал к берегу. Он споткнулся и упал в илистый берег, запутавшись в корнях и скользкой грязи. Он развернулся, пытаясь высвободиться, и как раз вовремя увидел, что произошло. Ракета попала в грудь могучего кайдзю. Она исчезла с глухим звуком и небольшим всплеском пламени. На мгновение он подумал, что все кончено, что ракета не причинила монстру никакого вреда. Но потом он увидел, как из груди чудовища хлынула струя оранжевой жидкости. Не успел он закричать, помолиться или осознать увиденное, как мир стал белым и исчез.   31 Хуже всего в том, что я провел в больнице две недели, не еда. Я, наверное, набрал полкило шоколадного пудинга. И на этот раз дело не в компании. Моим соседом по палате был Эндо, и мы были вполне довольны тем, что почти не разговаривали друг с другом. Нет, меня по-настоящему раздражает то, что я бессилен остановить глобальную катастрофу, которую устроили три кайдзю Гордона. Мне ничего не оставалось, кроме как лежать в постели, и я дал им всем имена. Есть Сцилла, которая впервые появилась в Сиднее и продвигалась вдоль южного побережья Австралии. Это зубастое чудовище с головой-молотом. Второго кайдзю, появившегося из океана, я назвал Каркинос — это один из двух монстров, напавших на порт Гонконга. Во многом он похож на Немезиду. Шипы. Длинный хвост. Но глаза у него совсем не такие, как у остальных, а когти на руках срослись, образовав два больших лезвия, похожих на зазубренные ножницы. Третий кайдзю, Тифон, по-настоящему пугает. Он стоит на двух ногах. Как человек... человек, облаченный в кожу Немезиды: шипы, панцирь и все такое. Он не только силен, но и, судя по видео, думает, прежде чем действовать. Продумывает стратегию. В то время как остальные действуют инстинктивно, у Тифона есть мозг. Четвертого кайдзю, Дракона, стройного ящероподобного монстра, никто не видел с тех пор, как он спас Гордона в Рокпорте. Пока Немезиды нигде не видно, Сцилла обогнула южное побережье Австралии и исчезла. Тифон и Каркин оставили за собой разрушительный след на побережьях Китая и Вьетнама, а затем пересекли полуостров Таиланда и скрылись в Бенгальском заливе. Они ненадолго задержались на Шри-Ланке, а затем появились на Мадагаскаре и снова в Кейптауне, Южная Африка. Иногда эти двое нападают по отдельности. Иногда вместе. Но они явно дружат. И, как и Немезиду, их, похоже, практически невозможно остановить. Реакция на их появление была глобальной: военные из разных регионов объединились, чтобы противостоять угрозе. Каждый раз, когда кайдзю двигались дальше, это провозглашалось победой. Отступлением. Но я так не думаю. Эти существа просто останавливаются, чтобы перекусить по пути на запад. Несмотря на появление пяти новых кайдзю и нападение Гордона на FC-P, мое начальство отказывается верить, что генерал-предатель, который, по идее, должен быть мертв, влияет на монстров или управляет ими. Я согласен, что это звучит неправдоподобно, но неправдоподобное — это почти новая норма. Поэтому, пока они рефлекторно реагировали на возникающие ситуации, я пытался проникнуть в мысли Гордона. Не буквально. Эндо показал, насколько это глупо. Если предположить, что Гордон контролирует ситуацию, чего он хочет? Мести. Разумеется. Чего еще может хотеть человек, которому богиня мести пересадила сердце? Но кому мстить? — Каким был Гордон до всего этого? — спрашиваю я. Эндо отворачивается от телевизора и смотрит на меня. Он смотрел мультфильмы, что гораздо приятнее, чем «Золотые девочки». После просмотра эпизода «Лаборатории Декстера» мы в шутку обсудили возможность создания гигантского робота для борьбы с кайдзю. В мультфильмах и с людьми в резиновых костюмах это работает, но с точки зрения физики создать такой большой костюм невозможно. И это печально, потому что было бы круто. «Я не был с ним знаком раньше, — говорит Эндо. — Мы познакомились после того, как я обнаружил труп Немезиса-Прайма». — Он когда-нибудь на кого-нибудь злился? — спрашиваю я. Эндо ухмыляется. — Всем. — Из его прошлого, — говорю я. — Жена. Задира. Коллега? Кто-то, кого он по-настоящему ненавидел. Эндо замолкает и начинает грызть ноготь на большом пальце — эта привычка появилась у него несколько дней назад. Так я понимаю, что он о чем-то серьезно задумался. Скорее всего, он еще несколько минут не выйдет из своего внутреннего кабинета, поэтому я беру пульт и переключаю канал. Я нажимаю на кнопку, и мои мысли уносятся далеко. Я больше не смотрю телевизор, а думаю о жизни. В частности, о своей жизни. Мы с Эндо должны были уехать утром. По словам врача, мы «вышли из комы». Я почти уверен, что мы и не были в коме, но подозреваю, что Коллинз пригрозил врачу, что тот продержит нас здесь дольше обычного, потому что мы только усугубим свои травмы, вернувшись на работу. И в этом она была бы права. Сидеть в этой постели почти невыносимо. Единственное, что заставляет меня слушаться врача, — это то, что я ничего не могу сделать с кайдзю, которые нападают на другие страны. Я не могу командовать их армиями или даже давать советы их правительствам. Насколько я знаю, у них у всех есть свои версии «Форталеза», которые работают над решением этой проблемы. Если бы кайдзю высадился на территории США, я бы уже не лежал в постели, несмотря на предписания врача. К тому же пудинг помогает. Что-то возвращает меня к реальности. Я моргаю, пока мой разум прокручивает события в обратном порядке. Телевизор. Новостной репортаж. Трясущееся видео. Я снова переключаю каналы, двигаясь в противоположном направлении. Я останавливаюсь после трех нажатий на кнопку. Это новостная сеть. На экране крупным планом Каркинос. Звука нет, но по его запрокинутой голове и открытой пасти я понимаю, что он рычит. Изображение отъезжает назад, открывая вид на многолюдный город и тропическое побережье. На улице темно, солнце скрыто тропическим штормом. Я смотрю на название новостного канала: Рио-де-Жанейро, Бразилия. «Черт возьми», — говорю я, но не потому, что меня удивляет, что атаке подвергся еще один город, а потому, что Каркинос очень быстро пересек Атлантику. С момента нападения на Кейптаун прошло всего три дня. Камера поворачивается вправо. Тифон. Он больше, чем я помню. В нем легко может быть 90 метров. Они оба такие. Оранжевые мембраны, покрывающие его грудь и живот, ярко светятся в полумраке. Его ярко-желтые глаза, кажется, смотрят прямо в камеру. На меня. Я думаю, что это невозможно, и этого достаточно, чтобы я поверил в это, а не просто в то, что это маловероятно. Два монстра беспрепятственно поднимаются из бушующего океана. Им удалось пересечь океан незамеченными, и я сомневаюсь, что кто-то во всей Южной Америке ожидал их визита. Они, наверное, недоумевают, что же они сделали не так, ведь некоторые «авторитеты» в этой области решили, что кайдзю действуют по принципу Немезиды, верша правосудие и вынося смертные приговоры. Это не более чем принятие желаемого за действительное. Я бросаю взгляд на Эндо. Он перестал грызть большой палец и смотрит на экран. Когда его глаза расширяются, я снова смотрю на новостную ленту и ахаю. Над океаном поднимается оранжевое свечение, скользящее за двумя кайдзю. На мгновение мне кажется, что это какое-то оружие. Торпеда или подводная лодка-камикадзе. Но затем из океана поднимается черная голова шириной 15 метров. Сцилла. Как и ее собратья, разрушительница Сиднея теперь достигает 90 метров в высоту. Все три монстра вместе — одна большая счастливая семья. Оператор наезжает на новоприбывшую. Сцилла открывает пасть и рычит. Ее изогнутые, похожие на иглы зубы удерживают остатки пищи. Обломки лодок. Большие куски китового мяса. Человеческие тела. Из всех трех Сцилла самая маленькая, но ее свирепый вид пугает. Какой бы устрашающей ни была Немезида, она никогда не излучала такой отвратительной ненависти, как эти трое. Даже Скрион и Дракон были другими. Скрион был монстром, но по характеру напоминал мопса под кайфом. А Дракон, по сравнению с Немезидой, не был таким устрашающим. Он, конечно, был опасен, но делал упор на скорость, а не на грубую силу. Но эти трое... Если бы Земля была призом, а Немезида — чемпионкой, то Тифон, Каркинос и Сцилла были бы серьезными соперниками. Проблема в том, что я не жду честной борьбы. Трое против одного — шансы не на стороне Немезиды. Бразильские военные быстро реагируют. Не успевает Сцилла выйти из воды, как мимо оператора проносятся истребители, едва не сбивая его с ног. Но он вовремя выравнивает камеру и видит, как в сторону «Тайфона» летят ракеты. Он следит за их траекторией до самого «Тайфона», где они взрываются. Без последствий. Не уверен, что великан вообще это заметил. Мимо пролетают новые ракеты. Сбоку появляются вертолеты, запускающие ракеты. Камера кренится в сторону, когда оператор поднимает ее и бежит. Когда изображение снова стабилизируется, камера поворачивается в сторону, и мы видим, как танк выезжает на позицию, останавливается и стреляет. Камера трясется и отъезжает еще дальше. Оператор снова бежит. Если бы не было звука, я уверен, что он или она кричали бы. А кто бы не кричал? Отойдя на безопасное расстояние, оператор снова настраивает камеру, наводя объектив на хаос. Теперь мы выше и смотрим на город под другим углом. Сцилла все еще на пляже, крушит отели, выстроившиеся вдоль берега. Каркинос ближе всех. Его массивное бронированное тело наклонено вперед. Его гигантские челюсти щелкают. Не уверен, но, кажется, он ест людей. А еще есть Тифон. — Боже, — говорю я, и это не ругательство. Я стараюсь не использовать это имя в качестве ругательства из уважения к людям, которых оно глубоко оскорбляет. В данном случае я буквально говорю об Иисусе. Тифон пересек город и взбирается на гору, направляясь к статуе Христа-Искупителя. Она не такая большая, как кайдзю, но гигантский Иисус с распростертыми руками, стоящий на вершине горы, должен выглядеть как потенциальная угроза. Или очень большой обед. Тифон быстро расправляется с горой, хватает Иисуса за руки и отрывает их. Затем одним движением он отбрасывает верхнюю часть обезглавленного Иисуса и отправляет ее катиться вниз по склону горы в сторону города. Самый известный символ надежды и прощения в Рио-де-Жанейро врезается в скопление маленьких домиков у подножия горы. — Эй, — говорит Эндо. Погрузившись в созерцание разрушений, я вздрагиваю от звука голоса Эндо. Эндо поворачивается ко мне. — Джон. Учитывая, что Эндо впервые назвал меня по имени, я немного смущаюсь, глядя на него. Это не только свидетельствует о том, что за время нашего совместного пребывания в постели между нами установились дружеские отношения, но и о том, что он, должно быть, что-то понял. «Я знаю, за кем охотится Гордон», — говорит он. — Пожалуйста, не говори, что это я. — Кроме тебя, — говорит он. — Это все равно касается и меня, — замечаю я. — Просто заткнись, — говорит Эндо. — Когда Гордон впервые нашел Немезиду, он воспользовался этой информацией… — В Зумб, — говорю я. — Я знаю. Эндо качает головой. «Они были его запасным вариантом. Гордон был хорошим солдатом. Настоящим патриотом. Он обратился к единственному человеку в правительстве, который, по его мнению, отнесся бы серьезно к его безумным заявлениям». Я жду откровения, приподняв брови, как будто говоря: «Вот-вот». — В то время его звали сенатор Гэри Бек. Мой рот медленно открывается. Эндо кивает. — Через два года он стал… “Президент Придурок”. Сукин сын. — Значит, если они не придут за мной... «Они направляются к Капитолию», — говорит Эндо. Я поднимаю руку. — Подожди. Остановка. Две вещи. Во-первых, нам нужно перестать заканчивать предложения друг друга. Это не дружеский роман. Во-вторых, мы должны предупредить... — Никто, — мрачно отвечает Эндо. Я раздраженно вздыхаю. «Что я говорил о том, чтобы заканчивать предложения? И какого черта мы не предупредили президента? Кроме того, что он полный придурок». «Если президент почувствует, что стал мишенью, он сбежит. В глубь страны. Он попытается спрятаться, но Гордон знает обо всех местах, куда он может направиться. Кайдзю будут преследовать его по всей стране, уничтожая все на своем пути. И когда это произойдет...» «Король неверных решений начнет сбрасывать ядерные бомбы», — говорю я, игнорируя свой мораторий на дружеские отношения. Эндо прав. Президенту Беку не хватает двух яиц, чтобы быть мужиком, и нескольких миллиардов клеток мозга, чтобы быть хоть чем-то. Он подвергнет опасности всю страну. Вопрос в том, как нам подготовиться к отражению атаки трех гигантских кайдзю, не раскрывая своих планов и не эвакуируя столицу страны? Это почти что государственная измена. Гордон — вот ответ. Без него кайдзю могут подчиниться Немезиде. Они могут сойти с ума. Или просто плавать по океану и пожирать китов. Они не пережили тех мучений, что выпали на долю Немезиды, так что вполне возможно, что жажда мести, которая движет ею и Гордоном, не сыграет никакой роли. Дверь открывается. Вбегает Коллинз с моей одеждой в руках. За ней Алесси с сумкой для Эндо. — Ты видел? — спрашивает Коллинз. Я указываю на новостной канал, по которому в прямом эфире показывают, как Рио используют как пакет с чипсами. — Я принесла тебе кое-что из одежды, — говорит она, кладя вещи на кровать. Я с радостью вижу шорты, футболку и красную вязаную шапку, но не обращаю внимания на смену одежды и сажусь. Лекарства от боли, которые я принимаю, по большей части притупляют ноющую боль, но я все еще не в лучшей форме. Я протягиваю руку Алесси. — Телефон? Она смотрит на Эндо, и тот кивает. Алесси протягивает мне свой телефон. — Он ведь защищен, да? — Что ты делаешь? — спрашивает Коллинз. Я набираю номер. «Вызываю подкрепление».   32 Однажды, когда я был ребенком, я побывал на экскурсии в Белом доме. В восьмом классе. Это были худшие несколько дней в моей юности. Мне пришлось спать в одной комнате с моим обидчиком из детства. Мой кошелек с 57 долларами, которые я взял с собой на день рождения, украли — я почти уверен, что это сделал тот же обидчик. А моя девушка рассталась со мной у Монумента Вашингтона. С тех пор столица нашей страны оставляет у меня во рту привкус горечи, несмотря на то, что мой школьный задира сидит в тюрьме за кражу танка, а моя девушка сбежала с другим, о чем я узнал, оттачивая свои навыки сталкера в Facebook. От мысли о том, что я вот-вот отправлюсь в свой четвертый за неделю тур по Белому дому, меня слегка подташнивает. Обычно билеты бронируют за шесть месяцев — 21 день, чтобы у Секретной службы было время все проверить. Используя свои обширные познания в области компьютерных технологий и нарушив несколько правил, Уотсон умудрился забронировать для нас четыре дня подряд. Под «нами» я подразумеваю себя и Эндо. Как бы мне ни хотелось, чтобы моим напарником был Коллинз, присутствие Эндо необходимо, а Коллинза сложнее забыть. Мы каждый день меняли личности, выдавая себя за туристов из разных уголков мира, и никогда не общались напрямую. Просто наблюдали. Ждали. Когда все пойдет наперекосяк, нам понадобится доступ к президенту, а он был здесь всю неделю. С завтрашнего дня он отправится в турне по Европе, так что я готов поспорить, что Гордон знает об этом и сделает свой ход раньше, чем позже, — и под «раньше» я подразумеваю «сегодня». Сегодняшняя экскурсовод Минди — энергичная молодая женщина с собранными в хвост волосами и лучезарной улыбкой. Она настоящая «девушка из соседнего дома», но при этом влюблена в историю своей страны и ее столицы, что подвергает меня большому риску. Я пытаюсь убедить себя, что риск оправдан. Выступить в Вашингтоне — это лучше, чем позволить стране кануть в небытие. Конечно, существует реальный риск того, что мой план, разработанный без поддержки наших военных, развалится, как рулон туалетной бумаги, подвешенный под водопадом. «Кто-нибудь может объяснить, почему в Китае преобладает красный цвет?» — спрашивает Минди. Маленькая девочка нетерпеливо поднимает руку. — Потому что оно красивое? — Хорошая догадка, — говорит Минди. Изнывая от скуки, я открываю рот. — Оно подходит к платью первой леди Грейс Кулидж. К тому, что на ее портрете. Все взгляды устремляются на меня. Минди выглядит впечатленной. Эндо, который притворяется стареющим профессором колледжа в твидовом пиджаке, строгих брюках и с сединой в волосах, равнодушно смотрит на меня. Он старается никак не реагировать на мое появление, но отсутствие внешних проявлений означает, что он пытается скрыть свою истинную реакцию, которая, скорее всего, заключается в раздражении. Мне вообще не стоило открывать рот. — Это... верно, — говорит Минди. — Мало кто об этом знает. По-моему, мало кто за эту неделю успел четыре раза обойти Белый дом. Я замаскировался под мужчину средних лет, которому больше нечего делать, кроме как в одиночку бродить по Вашингтону. Под моим ужасным свитером спрятан накладной живот. Густые седые усы, пугающе похожие на усы Вудстока, гармонируют с моей копной седых волос. Я сомневался, что смогу носить парик, но он сидит как шапка-бини, так что я его почти не замечаю. — А ты знаешь, кто еще изображен на этом портрете? — спрашивает Минди. В ее голосе слышится легкая настороженность, как будто я усомнилась в ее познаниях в истории и теперь пришло время устроить викторину. Я знаю ответ. Это Роб Рой, ее пес. Но если я вступлю в словесную перепалку с Минди, это не поможет мне сохранить прикрытие. Мы уже задержались в этой комнате на минуту дольше обычного, а Секретная служба такие вещи не упускает из виду. — Ну, Рой Роджерс. Ее кот. Минди хихикает. «Почти. Это была ее собака, Роб Рой». — Ну да, — говорю я. — Вчера вечером я ужинал в «Рой Роджерс». Довольная своим тривиальным превосходством, Минди жестом приглашает нас следовать за ней из зала в коридор, где мы свернем в Вермельскую комнату и узнаем все о коллекции позолоченного серебра. Когда мы выходим в коридор, я замечаю, что Эндо немного отстает, поджидая меня, чтобы, без сомнения, сделать мне замечание шепотом. Мы идем плечом к плечу, непринужденно, глядя в разные стороны. Столкнувшись, мы поворачиваемся друг к другу, как будто извиняемся. — Я знаю, — начинаю я, — мне не следовало… «Нас сделали», — говорит он. «Из-за того, что я сказал?» Это нелепая идея. Мои усы топорщатся, когда я дую сквозь зубы — так смеется мой сегодняшний персонаж. — До этого, — говорит он. — Не знаю, что их насторожило, но если мы сейчас не уйдем, то... На наши плечи ложатся чьи-то руки. — Ты куда собрался? Мы оборачиваемся и видим, что на нас смотрят двое агентов Секретной службы. У этих ребят такое выражение лица, будто чувство юмора выбили из них еще в утробе матери. Но они расслаблены и не достают оружие. Мы с Эндо прошли проверку. Они знают, что мы не вооружены. Но это не значит, что мы не сможем дать отпор. И тут я замечаю целую армию людей в черных костюмах, которые ведут себя непринужденно, но внимательно следят за ситуацией. Тот, что повыше, с наметившимися морщинами и уверенным взглядом, выдающим в нем главного, слегка улыбается нам. «Джентльмены, меня зовут агент Данн». «В чем, собственно, проблема?» — спрашивает Эндо с ученым британским акцентом. — Проблема, — говорит тот, что повыше, — в этих усах. Он хватает меня за фальшивые усы и дергает. Они отрываются от лица, при этом верхняя губа покрывается воском. Я закрываю рот руками. — Ай! Данн поворачивается к Эндо. — А у тебя седина в бороду, бес в ребро. Я смотрю на Эндо и вижу, что по его щеке действительно стекает белая капля. Итак, директор Хадсон, я был бы признателен, если бы вы пошли со мной. Я застываю на месте. Должно быть, удивление на моем лице было слишком очевидным, потому что Данн говорит: «Мы опознали вас, когда вы сегодня приехали. С мистером Эндо было сложнее, потому что он не государственный служащий, но мы знаем о его президентском указе о сотрудничестве с вами». Я оглядываюсь на экскурсовода, идущего по коридору. Минди никогда не была такой интересной, но я гораздо больше ценила ее энергичность, чем холодный, проницательный взгляд этого агента. — Послушай, — говорит Данн, и в его невозмутимом поведении появляется трещина, когда он хмурит брови, — я не применил к тебе электрошокер, не надел на тебя наручники и не вышвырнул отсюда из профессиональной вежливости. Но мне плевать, что ты, черт возьми, спикер Палаты представителей. Если ты здесь, в этом здании, и действуешь скрытно, то ты моя сучка. Понял? Ты сейчас же выйдешь без происшествий, или этот день для тебя очень быстро станет последним. Я ухмыляюсь. Я уважаю людей, которые умеют творчески подходить к ругательствам. А еще я рад, что он не спросил напрямую, не из-за кайдзю ли мы здесь. Мне бы не понравилось ему врать. Хотя он наверняка спросит — если, конечно, представится такая возможность. “Показывай дорогу”. За нами наблюдают агенты Секретной службы, похожие на ястребов, но они сохраняют невозмутимость и не покидают своих постов. Они знают, кто мы такие, знают, что правительство, которое платит им, платит и мне, а компанию, которая платит президенту, представляет Эндо. Просто нас здесь быть не должно. Конечно, взлом реестра гостей — это федеральное преступление, но это был Уотсон, а не я. После двухминутной молчаливой прогулки мы подходим к Западному крылу — деловой части Белого дома, где находится Овальный кабинет. Я никогда здесь не был, хотя мне знакома планировка, и не только благодаря сериалу «Западное крыло». Мы изучали схемы президентской резиденции на случай, если во время визита возникнут проблемы. Но назначение многих помещений в этой части здания засекречено, особенно тех, что расположены под Западным крылом, куда мы и направляемся. Мы спускаемся по лестнице на второй этаж. Я знаю, что здесь есть только две комнаты: ситуационный центр и кают-компания, которая выглядит вполне прилично. Несмотря на секретность помещений, через которые мы проходим, все они довольно роскошные: темное, покрытое пятнами, но отполированное до зеркального блеска дерево. На стенах висят картины. Тут и там стоят свежие цветы. Ковер под нашими ногами мягкий и новый. Это как джентльменский клуб 1950-х, только без сигаретного дыма. Данн останавливается у двери и вставляет ключ-карту в замок. Индикатор загорается зеленым, и Данн открывает дверь. Еще одна лестница. Ведет вниз. Это что-то новенькое. После наших предыдущих экскурсий по Белому дому можно было подумать, что мы уже видели все или хотя бы мельком заглянули за кулисы. Но в здании и вокруг него нет даже намека на что-то менее величественное. Спускаясь по бетонной утилитарной лестнице, я чувствую себя так, будто попала в другой мир. В темную страшную пещеру, спрятанную под зачарованным лесом. Дверь у подножия лестницы открыта для нас. Нас ждут. «Не останавливайся», — говорит Данн, когда я замедляюсь. Коридор за дверью в основном белый и ничем не украшен. Мы проходим мимо нескольких закрытых дверей, за которыми, как я подозреваю, находятся службы безопасности Белого дома. Здесь Секретная служба выполняет свою грязную работу. Наблюдает за посетителями. Проводит проверку анкетных данных. Задерживает — а возможно, и допрашивает — людей, которые здесь находиться не должны. Таких, как мы. Мои подозрения подтверждаются, когда нас приводят в классическую комнату для допросов. Один стол. Два стула. Зеркальная стена. Я указываю на стол и вопросительно поднимаю бровь, глядя на Данна. — Серьезно? — Протокол, — говорит Данн, протягивая руки. — Мне понадобятся ваши телефоны. Прежде чем отдать телефон, я говорю: «У меня на быстром наборе президент. Я мог бы...» — Насколько я слышал, — сказал Данн, — президент Бек внес вас в список «не отвечать». — Он просто расстроился, что я не дала ему в прошлый раз, когда он угощал меня ужином. Я испытываю некоторое облегчение, когда Данн улыбается. Но в то же время мне становится не по себе от того, что будет дальше. Данн берет мой телефон, убеждается, что он выключен, и поворачивается к Эндо, который уже протягивает ему свой телефон. Когда Данн тянется за телефоном, Эндо роняет его. Данн инстинктивно тянется, чтобы его поймать. Когда агент наклоняется, Эндо прижимает его запястье — с часами, которые на самом деле не часы, — к его голове, вонзая нейроимплант в висок Данна. После прикрепления маленькое устройство окрашивается в цвет кожи жертвы, становясь невидимым для тех, кто не находится рядом. Эндо протягивает руку. Данн отдает ему пойманный телефон. «Заходи и закрой дверь», — говорит Эндо. Передатчик, встроенный в его череп, позволяет ему управлять всеми, у кого есть такой же имплант. Данн послушно подчиняется. — Есть кто-нибудь в соседней комнате? — спрашивает Эндо, глядя в двустороннее зеркало. — Не должно быть. Эндо отодвигает стул и садится так, будто это его дом. Он закидывает ногу на ногу, улыбается и говорит: «Хорошо. А теперь вот что я хочу от тебя услышать».   33 С густых бровей генерала Лэнса Гордона капала вода, на мгновение застилая ему глаза, когда он выныривал из реки Потомак. Он видел монумент Вашингтона, возвышающийся над Национальной аллеей, словно маяк. Это было не просто самое высокое сооружение в Вашингтоне, округ Колумбия, — его высота составляла 555 футов, и это был самый высокий обелиск в мире. Хотя генерал не видел его, он знал, что Белый дом и президент Бек находятся строго на севере. Предыдущие две ночи он провел во рту своего самого маленького ребенка. Под его руководством пара медленно продвигалась вверх по реке, пока не оказалась на расстоянии удара. Остальные его дети ждали в более глубоких водах Чесапикского залива, цепляясь за дно. Глубина залива в самом глубоком месте составляла 208 футов. Как только дети поднимутся на поверхность, их обнаружат. Таков был план. Создать неизбежную угрозу, на которую отреагируют все воинские подразделения. Воспользовавшись возникшим хаосом, он быстро войдет в город, прежде чем Бек успеет эвакуироваться, и тогда... он убьет двух зайцев одним выстрелом. Или одним ударом, как получится. Он знал, что Хадсон тоже здесь. Он не понимал, откуда ему это известно, но знал. Он чувствовал присутствие этого человека. Сначала он думал, что его план провалился. Но ни Хадсон, ни Бек не покидали этот район, что он и подтвердил прошлой ночью, проведя разведку. Ему было довольно легко передвигаться по темным крышам города, а благодаря новообретенной силе, скорости и ловкости он без труда избегал внимания местных жителей и Секретной службы. Он мог бы убить Бека во сне, но тогда Хадсон сбежал бы. Он решил, что лучше, если две цели станут одной. И когда два человека, которых он ненавидел больше всего на свете, будут мертвы, его месть не закончится, а только начнется. Эти люди были ему небезразличны, как личность Майго была небезразлична Немезиде в лице Александра Тилли. Но когда они умрут, он сосредоточит свое внимание на остальном мире. Он чувствовал их порочность. Она кричала в его сердце Немезиды. Мир жаждал очищения через насилие. Он начнет с Вашингтона, округ Колумбия, — города, который, как он знал, погряз в коррупции, несмотря на громкие обещания и фальшивые улыбки. Затем он отправится на юг. В Форт-Брэгг, где когда-то жил и где, по его мнению, располагалась единственная боеспособная сила на Земле, представлявшая угрозу. А когда с ними будет покончено... Гордон улыбнулся. Он всегда хотел объехать всю страну, штат за штатом. Но теперь он собирался не просто объехать страну, а изменить ее. Он собирался переделать мир, измеряя свой прогресс тоннами пепла и крови. Но сначала ему нужно было дождаться, когда снова стемнеет. Тогда он зажжет ночную лампу.   34 Наша шестая экскурсия по Белому дому немного отличается от предыдущих пяти. Самое заметное отличие — отсутствие Минди. Я не могу представить себе агента Данна болтуном и всезнайкой, но с нейронным имплантатом в виске он похож на заторможенного интроверта. Поначалу меня это беспокоит, потому что он просто молча ведет нас за собой. Но никто не обращает на него внимания. Я не удивлюсь, если окажется, что в его обязанности входит молча сопровождать посетителей по коридорам. Единственный агент, который смотрит в нашу сторону, просто бросает взгляд на нас с Эндо, а затем кивает Данну. В общем, нам остается только дойти до лестницы, подняться на один пролет и пройти по коридору к самому знаменитому офису в мире. «Давай не будем попадаться на глаза секретарю», — тихо говорит Эндо, но Данн его слышит. Он слышит голос Эндо, но в то же время ощущает его волю. Я хочу извиниться перед этим человеком. Он просто выполняет свою работу. Но это привело к ограничению его свободы. Я помню, каково это, когда ты ничего не можешь контролировать, а Эндо просто заставил меня сесть. Данн нарушает все правила, клятвы и меры предосторожности, принятые в Секретной службе. Насколько он понимает, мы здесь для того, чтобы убить Бека, а он нам помогает. — Сюда, — говорит Данн, жестом приглашая нас пройти по широкому коридору, разделяющему Овальный кабинет и комнату Рузвельта. Мы проходим через дверь в менее парадное Западное крыло, где расположены несколько кабинетов, в том числе кабинеты вице-президента и руководителя аппарата Белого дома. Из открытых дверей доносятся голоса. Кто-то слишком энергично печатает на клавиатуре. Слышен отдаленный смех. В Западном крыле многолюдно, хотя в коридоре пусто. В тот момент, когда я уже уверен, что нас вот-вот поймают, Данн открывает дверь слева от нас и жестом приглашает войти. Мы попадаем в небольшую столовую, элегантно оформленную, но при этом функциональную. Здесь президент принимает менее торжественные трапезы в перерывах между написанием речей, работой над политикой и принятием идиотских решений, которые подвергают опасности меня и людей, которые мне небезразличны, не говоря уже о миллионах американцев. Но не сегодня. Сегодня у него будет возможность поступить правильно. Или нет. В любом случае результат будет один и тот же. Я удивляюсь, когда Данн открывает еще одну дверь и жестом приглашает нас войти, на этот раз с вежливой улыбкой и кивком. — Я немного сгущаю краски, — шепчу я Эндо. — Когда все закончится, он тебя выследит. «Я больше не контролирую его», — говорит Эндо. В глубине души я думаю что-то похожее на "чтохааааа?" Но мне удается задать чуть более умный вопрос. “Но ... как?” Данн проходит мимо нас через кабинет, который я почти не заметил. Он останавливается у второй двери и прислушивается. «Его воспоминания о сегодняшних событиях... искажены, — говорит Эндо. — Он просто выполняет свою работу». — Ты не... — я показываю на голову и шевелю пальцем. Он кивает. «Незначительные изменения. В его глазах мы всегда будем хорошими парнями. Не волнуйся, чтобы навсегда изменить сознание, нужно больше времени и сосредоточенности, чем для того, чтобы заставить кого-то сесть в лужу. Ты все тот же». От этих воспоминаний я хмурюсь. «Это была очень грязная лужа». — Прости, — говорит Эндо с улыбкой, которая говорит об обратном. Я смотрю на Данна и решаю проверить слова Эндо. — В чем задержка? — Простите, сэр, — говорит Данн. — Президент Бек с кем-то разговаривает. Поскольку ваша встреча была частной и незапланированной, я решил, что лучше подождать. Что ж, святая гуакамоле, это сработало. — Как? — спрашиваю я Эндо. — Ты должен был рассказать мне об этом раньше. Эндо, должно быть, понимает, что я прав, но не собирается извиняться. «Излагайте свои мысли просто. Лучше всего работает ключевая фраза, которая охватывает все, что вам нужно. Продумывайте ее снова и снова, пока она не станет их мыслью. Их убеждением». «Их реальность», — говорю я. — Именно. Чем сложнее управление, тем больше времени это занимает. Мое внимание привлекает звук закрывающейся двери вдалеке. Данн оборачивается, не обращая внимания на наш разговор. — Похоже, в комнате никого нет. Дай-ка я посмотрю. Данн без стука открывает дверь в Овальный кабинет. — Агент Данн? — Это Бек. Он в замешательстве из-за внезапного вторжения. Я тоже чувствую в нем страх, вероятно, потому, что Секретная служба вошла бы в комнату без предупреждения только в случае какой-то опасности. Данн игнорирует лидера свободного мира и жестом приглашает нас войти: «Вы, ребята, свободны». Пройти мимо Данна, который стоит с распростертыми объятиями и широко улыбается, — это что-то из ряда вон выходящее. Этот парень хотел надрать мне задницу. А теперь он как моя тетя Гертруда на День благодарения. Эти нейронные имплантаты опасны. Настолько, что я пересматриваю наш план. — Что происходит? — Бек стоит за столом в «Резольют». На нем черные брюки и синяя рубашка на пуговицах. Пиджак висит на спинке стула. Красный галстук развязался. Он не ожидал, что к нему кто-то придет. Сейчас он скорее зол, чем напуган, и сверлит Эндо, а затем и меня пронзительным взглядом своих светло-голубых глаз, которые могут выглядеть как угрожающе, так и маниакально. — Хадсон, за это я тебя уволю. Я едва сдерживаю улыбку, глядя на то, как трясется его двойной подбородок — самая пухлая часть его тела — во время разговора. — Могло быть и хуже. — Черт возьми, ты прав! — Он берет трубку. — Ты тоже в дерьме, Данн. Не обращая внимания на его слова, Данн отвечает: «Я подожду снаружи». Он возвращается в кабинет и закрывает дверь. — Прежде чем вы позвоните... — начинает Эндо, устраиваясь поудобнее на одном из двух диванов с цветочным принтом, стоящих лицом друг к другу перед большим резным столом. Сам кабинет выглядит гораздо более вычурно, чем я себе представлял. Золотисто-белый овальный ковер, покрывающий большую часть пола, выполнен в каком-то современном стиле и больше похож на 8-битного Марио, которому стало плохо. В довершение ко всему красные цветы на ковре напоминают взрывы или кровь. Если не считать Гордона и его кайдзю, это самое ужасное зрелище, которое я когда-либо видел. Картины в золотых рамах по стенам комнаты не лучше. «…Думаю, вам стоит нас выслушать. Мой работодатель с этим согласился бы». Телефон зависает рядом с ухом Бека, но он не набирает номер. «Ты игнорируешь своих сторонников, — говорит Эндо. Он кивает в мою сторону. — И тех, кто спасал тебя в прошлом. Это грубо, тебе не кажется?» — Послушайте, — говорит Бек, наклоняясь вперед и положив одну руку на стол, а другой положив трубку. — Я не марионетка, которой можно указывать, что делать. Независимо от поддержки вашего работодателя, я должен делать то, что лучше для нашей страны. Я поднимаю указательный палец. «Во-первых, вы действительно только что сказали “в любом случае”? А во-вторых, с каких это пор позволять гигантским монстрам убивать граждан США и крушить имущество на миллиарды долларов — это “лучшее для страны решение”?» «Мы этого не допустим, — говорит Бек. — Все, что вы нам предоставили, — это пластыри и медицинские счета. Кстати, я думал, вы оба должны быть в больнице». Эндо усмехается. «Мысли могут быть обманчивы». — Не обращайте на него внимания, сэр, — говорю я. — Он идиот, и вам не стоило назначать его в FC-P. — Я смотрю на Эндо. Это ранит мою душу. — Тем не менее... я считаю, что технология, предоставленная «Зумбом», — наш лучший шанс сдержать... «Я не хочу мириться с этой проблемой, — говорит Бек. Его лицо наливается кровью прямо у меня на глазах. — Я хочу искоренить ее. Я хочу похоронить ее». Я смотрю на куполообразный потолок и вздыхаю. — Ты собираешься взорвать Кайдзю ядерной бомбой. — Ты чертовски прав, я их уничтожу. — Где? — спрашиваю я. — Если ты не заметил, они обычно появляются только в густонаселенных районах. Гнев Бека утихает. Он понимает, в каком положении оказался. «Иногда приходится чем-то жертвовать ради общего блага». Я улыбаюсь так, словно в комнату вошел Стив Мартин с банджо в руках. Все еще улыбаясь, я достаю из кармана красную вязаную шапку, в ткань которой теперь вплетен нейронный передатчик, и надеваю ее. Она плотно прилегает к голове, и впервые за неделю маскировки я чувствую себя нормально. — Что? — спрашивает президент. — Вас все это забавляет? — Прости, — говорю я. — Мне правда не стоит улыбаться. Просто я очень рад, что ты это сказал. Потому что именно самопожертвование от нас и потребуется. Бек медленно кивает, не понимая, согласен ли я с ним. Я протягиваю руку, чтобы пожать его. Он скептически смотрит на мое миролюбивое предложение. «Так вот зачем ты ворвался ко мне в кабинет без предупреждения?» Он грозит мне пальцем. «Не думаю. Ты много какой, но не такой уж покладистый». Я продолжаю держать руку вытянутой. — Забавно, именно так я бы тебя описал. — Чего ты на самом деле добиваешься? Я поднимаю руку выше. «Рукопожатие». Бек морщится, как будто Кинг-Конг только что пукнул. Само мое присутствие его оскорбляет, скорее всего, потому, что я — яркое напоминание о том, какой он отстойный президент. — Может, тебе стоит взглянуть на то, что у меня в руке, — говорю я. Бек щурится, глядя на меня, и наклоняется вперед. — Я не понимаю… Я резко вскидываю руку, выворачиваю ее и бью циферблатом своих часов, таких же, как у Эндо, ему по виску. Президент в ужасе отшатывается, что-то бормочет и собирается позвать на помощь. — Сядь и заткнись, — говорю я. Мужчина подчиняется. Мои приказы — да что там, мои мысли — проникают в его сознание, словно сам Бог отдает ему приказы. Связь с человеческим разумом ничтожна по сравнению с тем, что может сделать Немезида. Я чувствую, что у меня начинает болеть голова. Ничего такого, с чем не справились бы несколько обезболивающих. Я чувствую его разум, как податливый кусок глины, которому можно придать любую форму. Не знаю, как бы я себя чувствовала с более сильным духом человеком, но, к счастью, Бек довольно слабохарактерный. Эндо зевает и откидывается на спинку дивана, положив ноги на подлокотник. — Как ощущения? — Легко, — говорю я. — Я не это имел в виду, — говорит Эндо. — Каково это — быть самым могущественным человеком в мире? Я не отвечаю на этот вопрос. Он напоминает мне о том, почему я подумывал отказаться от этой затеи. Если я могу контролировать президента Соединённых Штатов, что помешает Зумбу сделать то же самое? — Мне нужно, чтобы ты сделал для меня две вещи, — говорю я Беку. — Отмени все встречи и попроси, чтобы тебя не беспокоили... Я смотрю на часы. Уже почти пять вечера. Солнце сядет еще через несколько часов. Гордон подождет до темноты, как хороший солдат. — ...до конца вечера. И пока ты этим занимаешься, закажи большой ужин. Бек медленно тянется к телефону, и я представляю, как его рука нажимает на большую красную кнопку. Слишком опасно. Пока Бек разговаривает по телефону, я закрываю глаза и сосредотачиваюсь. У меня есть несколько часов, чтобы промыть мозги президенту.   35 Майкл Спилбергер взял бутылку вина за 9 долларов и посмотрел на этикетку. Она была простой и стильной. «По крайней мере, выглядит недешево», — подумал он. На эту встречу он потратил все свои сбережения за год, а подготовка заняла три месяца. Дешевое вино изначально не входило в планы, но аренда яхты на ночь обошлась гораздо дороже, чем он рассчитывал. Он увлекался яхтингом с детства. Он знал, как управлять 40-футовой яхтой — это была даже не парусная лодка. Но его опыт не повлиял на цену. Поэтому ему пришлось экономить на других вещах. Он вышел из маленькой кают-компании, где готовил ужин, и направился на палубу, где его ждала Деб Бернс. Она была его давней подругой. Лучшей подругой. Они общались почти каждый день, постоянно переписывались по электронной почте и в мессенджерах. Они весело проводили время. Ходили в кино. Делились секретами. Но за пятнадцать лет их дружбы между ними так ничего и не произошло, несмотря на желание Майкла. Год назад его друзья из IT-отдела, где он работал, подняли его на смех. Заявил, что его отправили в «зону друзей», пока Деб не решила выйти замуж за другого и не бросила его, как мешок с коровьими лепешками. Эта мысль настолько его взбесила, что он решил действовать. Сегодняшний вечер стал результатом его долгосрочного плана по выходу из «зоны друзей». Он пружинистой походкой вернулся на главную палубу с бутылкой вина в руке и заявил: «Вино для дамы», — как будто он был вампиром. Это была их давняя шутка. Его «вдовий мысок» на лбу заострился, и он стал похож на взрослого Эдди Манстера. Хотя Эдди был оборотнем, Майкл утверждал, что его мать была вампиром, так что он сам, по крайней мере отчасти, был вампиром, отсюда и акцент. Деб сидела на террасе в джинсах и футболке. Когда они уходили, она думала, что они идут в кино. А на ужин будет «Бургер Кинг». Она поддразнивала его за то, что он оделся более официально, и шутила, что он ищет любовь. Она была права, но тогда не до конца это осознавала. Теперь она все поняла, это точно. Когда он вернулся, она взглянула на него, но тут же перевела взгляд на заходящее солнце — оранжевый диск выглянул из-за горизонта за береговой линией. Он остановился рядом с ней, чтобы полюбоваться видом. Он редко видел воды Чесапикского залива такими безмятежными. Вся эта сцена была словно из фильма. Возможно, компания по прокату лодок его обманула, но Бог был на его стороне и предоставил ему идеальный фон. Когда Деб не обратила на него внимания, он занялся пробкой и с победным возгласом громко ее выдрал. Пока Деб не сводила глаз с пейзажа, он наполнил бокалы, свой — вдвойне, чтобы скрыть растущее волнение. Деб было не по себе. Он знал ее лучше, чем кто-либо другой, и она была сама не своя, словно отсутствовала здесь. — Хорошо ли ты провела день? — спросил он. Она пожала плечами. Обычно такой вопрос мог бы стать поводом для получасовых сплетен с коллегами. Майкл взглянул на приготовленный им стейк. Мясо было с грибами и луком. На гарнир — картофель и стручковая фасоль. Ее любимое блюдо. Она к нему не притронулась. Еда остыла. Он увидел в этом символ и понял, чем все закончится. Они были правы, подумал он. Я во френдзоне. Так было всегда. Осознание пришло внезапно. Пятнадцать лет сильных чувств и надежд на будущее рухнули, а Деб даже слова не сказала. Это было похоже на расставание. На предательство. Как она могла не знать? Как она могла не чувствовать того же? Он сел с хмурым выражением лица и отрезал кусок от охлажденного стейка. Он подцепил гриб и съел его. Еда была великолепна. Он снова посмотрел на вид за окном. На темно-фиолетовом небе мерцали звезды. Разве не об этом мечтают женщины? Следующий кусок стейка был сочным и полным решимости. — Да пошла ты, Деб. Эти три слова вызвали у нее первую настоящую реакцию с тех пор, как они поднялись на борт яхты. Она медленно повернулась к нему. — Что? — Ты меня слышал, — сказал он, с отвращением отправляя в рот еще одну порцию. — Черт. Тебя. На этот раз она резко развернулась к нему. «Нет, пошел ты! Как ты посмел поставить меня в такое положение? Ты знал, Майкл. Ты все это время знал. А теперь что? Ты кормишь меня, поишь, и что? Думаешь, мы с тобой переспим? Что мы каким-то образом влюбимся друг в друга? Что я вдруг перестану быть лесбиянкой?» Майкл поперхнулся, закашлялся и выплюнул на тарелку кусок недожеванного стейка. «Что? Ты... — в голове у Майкла все перемешалось. — Лесбиянка? Черт возьми, — подумал он, — те «подружки», о которых она мне рассказывала, были не просто подружками, а девушками!» Его гнев угас. Плечи опустились. — Черт возьми. Я потратил на тебя пятнадцать лет своей жизни. — Обдолбался? — она снова разозлилась. — Обдолбался! — она подняла кулак и ударила по столу. Громкий стук прокатился по телу Майкла волной энергии. Когда ощущение не прошло даже после удара, он понял, что это физическое, а не эмоциональное чувство. Береговая линия накренилась под странным углом. Его замутило, как на американских горках. Стол накренился и упал на Деб, накрыв ее двумя тарелками с едой и двумя бокалами вина. Ее стул опрокинулся, и она упала на палубу. Майкл упал вперед, прямо на стол. Он посмотрел за борт яхты и увидел океан внизу — очень далеко внизу. «Мы переворачиваемся», — подумал он, представляя, что под ними приливная волна. Его крик заглушил шум льющейся воды, похожий на шум водопада. Не успел он понять, откуда доносится рев воды, как яхта вошла в бухту и резко пошла ко дну. Вода хлынула через борт, сбив Майкла с ног и залив ему рот. Он закашлялся и бесцельно пополз по палубе, а плавучее судно снова поднялось на поверхность, и его снова сбило с ног. Когда на него обрушился поток воды, Майкл перевернулся, ожидая, что на него вот-вот обрушится волна. Вода была повсюду, белая и пенящаяся, она лилась со всех сторон, но там, где он ожидал увидеть стену воды, было что-то другое. Из залива поднималась неровная черная поверхность, с которой стекала вода, словно вторая кожа. Кожа... Его взгляд поднялся выше, привлеченный светящимся оранжевым маяком высоко над головой. Цвет переливался, словно яркая лавовая лампа. В груди шевельнулось узнавание, и в этот момент Деб вскрикнула. Сначала в новостях гигантского монстра называли просто «одним из нескольких кайдзю», но недавно ему присвоили имя, данное FC-P: Тифон. Большинство людей беспокоило человекоподобное тело монстра, но именно его злобные светящиеся глаза заставили Майкла блевануть прямо в морскую воду, плескавшуюся вокруг него. Дело было не только в том, что эти глаза излучали чистое зло, но и в том, что они смотрели прямо на него. — Вот черт, — крикнула Деб, и он успел заметить, как она прыгнула за борт. Оцепеневший от ужаса Майкл никак не мог понять, зачем она прыгнула с лодки посреди залива. К несчастью, ответ нашелся сам. Корабль накренился, и палуба ударила Майкла в спину. По обеим сторонам корабля появились гигантские пальцы, впившиеся когтями в палубу. Он закричал еще громче, чем Деб, и бросился к корме, надеясь прыгнуть в воду. Но вместо этого он упал на леер и заглянул за край. Он уже был на высоте ста футов и быстро поднимался. Не успел он одуматься и прыгнуть, как оказался на высоте двухсот футов. Трехсот. Еще выше! Лодка накренилась, но он вцепился в леер, обхватив его руками. Оглядевшись, он понял, что Тифон больше не смотрит на него сверху вниз. «Я над ним», — осознал он, а затем посмотрел в сторону и вниз. Тошнота, вызванная головокружительной высотой, померкла по сравнению с ужасом, который внушали ему еще два кайдзю: Каркинос и Сцилла, которые в последний раз были замечены во время разрушения Рио. Они поднимались из залива. Чудовища ревели от ярости. Их светящиеся мембраны озаряли тьму, словно оранжевое солнце вернулось на бис. Не успел Майкл вскрикнуть, как яхта рванула вперед. Его руки, крепко сжимавшие поручни, пронзила боль. Когти, которыми он цеплялся за палубу, оторвались. Он был свободен! Освобожден от рока и отправлен... Майкл приподнялся и почувствовал, как ветер обдувает его лицо. Сначала он ничего не понимал, но быстро сообразил, в чем дело. Яхту подняли и швырнули, как детскую игрушку в ванну. Темные воды залива были далеко внизу, но он видел, как все ближе подплывают огни цивилизации. Когда Майкл наконец снова закричал, он увидел впереди окно. В окне что-то двигалось. Мужчина. Он выглянул, чтобы посмотреть. Затем он поднял глаза, увидел яхту и встретился взглядом с Майклом. Оба кричали до самого конца, пока 12-метровая яхта не врезалась в кирпичную стену многоквартирного дома, а вдалеке не завыли сирены.   36 «Бетти, это Боб», — говорю я на случай, если кто-то следит за использованием мобильных телефонов в Белом доме и его окрестностях. Было бы проще воспользоваться системой «Дивайн», но ее активация в Вашингтоне вызвала бы подозрения и все сразу поняли бы, где я нахожусь. — Как там пирог? — Я как раз собираюсь поставить его в духовку, — отвечает Вудсток. Его низкий голос окончательно сбивает с толку слушателей, и я морщусь, но он разряжает обстановку, добавив: — Полагаю, ты позвонил, чтобы поговорить с миссис. — Если ты не против, — говорю я. — Привет, милая, — говорит Коллинз, подходя к телефону. — Ты связалась со своими друзьями? Я смотрю на президента Бека. Он сидит напротив меня за обеденным столом всего в двух комнатах от Овального кабинета. Я только что съел одного из лучших лобстеров в своей жизни, спасибо моему гостеприимному хозяину. Пока что все, включая Секретную службу, соблюдают дистанцию, которую просил Бек, но я не знаю, как долго это продлится. — Мы только что вкусно поужинали, — говорю я. Коллинз, должно быть, гадает, не является ли фраза «поужинать вместе» намеком на что-то, потому что она спрашивает: «Серьезно?» — Да, мэм, — говорю я. — Лобстер и все, что к нему полагается. Как только эти слова слетают с моих губ, я понимаю, что, если кто-то нас слышит и знает, что президент заказал на ужин, могут возникнуть проблемы. Я выдавливаю из себя смешок и добавляю: — Я просто вас разыгрываю. Мы ели собак и острые крылышки. Ждем начала игры. — Как ты держишься? — спрашивает она. Что-то в ее голосе заставляет меня мечтать о том, чтобы на ее месте в вертолете был я. Они где-то припарковались, прямо у границы бесполетной зоны, и ждут, когда ситуация выйдет из-под контроля. За последние несколько недель я почти не видел Коллинза. Большую часть времени я провел с Эндо, который заглотил больше мячей, чем последняя лунка на поле для мини-гольфа. «Нетерпеливый. В кои-то веки жду окончания игры». — Я тебя слышу, детка. Ты не знаешь, когда это может начаться? Вдалеке слышится вой сирены. Я смотрю на Эндо, который вытирает рот от растаявшего сливочного масла. Видимо, лобстер и ему пришелся по вкусу. Он не слышит сирену, значит, звук идет через телефон. — Что это за звук? Никакого ответа. — Бетти, — говорю я. — Что это за звук? Голос Коллинза снова звучит шепотом. «Начало матча». Нужно немного подождать. Начало. Игра начинается! — Лучше поторопись с пирогом, — говорю я. — Я работаю над этим, — говорит она. — До скорой встречи. Я кладу трубку и поворачиваюсь к Эндо, который уже смотрит на меня, зажав салфетку в зубах. — Пора. Я снова набираю номер. Мне быстро отвечают. Согласно нашему протоколу, я говорю первым, используя наши кодовые имена. — Рейнджер, это Боб. — Я здесь, Боб. — Рейнджер, который с трудом согласился на мою почти безумную идею, говорит без особого энтузиазма. «Игра вот-вот начнется». «Мы обустроились и ждем свистка». Вдалеке завывает сирена, ее вой пронзает ночь. К ней присоединяется еще одна, и еще, пока их не становится невозможно не слышать. В ближайшие пять секунд все в Вашингтоне, округ Колумбия, проснутся в ужасе. «Увидимся в зачетной зоне», — говорю я. — Мы уже в пути. Линия обрывается. Я кладу телефон обратно в карман. Слышу топот приближающихся шагов. — А вот и они. Эндо встает и занимает позицию рядом с президентом. Я встаю с другой стороны, чтобы его не было видно. Данн стоит на полпути к двери, ближе к выходу, и выглядит таким же безучастным, как и Бек. Дверь с грохотом распахивается. Без предупреждения. Без стука. Просто так. В такой момент, когда весь Вашингтон, округ Колумбия, находится под угрозой нападения, с президентом обращаются как с беспомощным, напуганным ребенком и увозят в безопасное место. Обычно я не сомневаюсь, что Бек поспешил бы уехать вместе с ними. Вероятно, они этого и ждут. Но президент сам не свой. — Сэр! — кричит один из агентов, едва сдерживаясь, чтобы не схватить президента и не перекинуть его через плечо. — Из Чесапикского залива вышли три кайдзю! Нам нужно уходить, прямо сейчас! Когда Бек не отвечает, а продолжает сидеть перед недоеденным лобстером, мужчина подходит ближе. Я ему мешаю. — Отойди, — говорит мужчина. Его рука тянется к пистолету. Другие агенты толпятся вокруг, готовые к действию. Те, что сидят со мной за столом, подходят ближе. Тех, что с другой стороны, останавливает Данн, которого они либо боятся, либо уважают. Он здесь главный. — Президент останется здесь, — говорит Данн. — Агент Данн, — говорит мужчина передо мной, — согласно протоколу, мы… «Протокол — это то, что скажет президент Соединённых Штатов», — говорит Данн, и я подозреваю, что эти слова ему подсказывает Эндо. Я все еще на связи с Беком, но я не пытался заставить его говорить, я просто... корректировал... некоторые аспекты его личности. Все агенты поворачиваются к Беку. Он не моргает. Черт, неужели я ему лоботомию сделал? — Сэр, — говорит ближайший к нему агент. — Нам нужно уходить. Сейчас. Здесь небезопасно... — Небезопасно? — переспрашивает Бек. Он качает головой. — Небезопасно. Кто я такой, чтобы меня спасать, когда остальные люди в опасности? — Вы президент... «Я всего лишь человек, — говорит Бек. — Такой же, как и все вы. И я не уйду. Крайне важно, чтобы я остался. Чтобы народ этой страны не считал своего лидера трусом. Мы должны оставаться непоколебимыми перед лицом этой угрозы, и мы не сможем эффективно руководить, если первым нашим шагом станет полный уход главнокомандующего!» В подтверждение своих слов он бьет кулаком по столу, раздавливая лобстера, и из него брызжет рыбный сок. Мужчины опускаются на корточки, шепчут «Да, сэр» и кивают. — А теперь уходите все! Вице-президент, глава администрации, моя жена. Все. Но я останусь, пока кризис не миновал. А эти люди — он смотрит на меня, а затем на Эндо. — будут помогать нам реагировать на эту атаку. Вы ни в коем случае не должны им мешать, и если они отдадут вам приказ, я ожидаю, что вы его выполните. Толпа агентов застыла в недоумении, глядя на президента, которого все они считали слабовольным человеком. — Вперед! — кричит Бек. Мужчины выходят из кабинета, закрывая за собой дверь. На мгновение воцаряется тишина, затем один из них приходит в себя и начинает выкрикивать приказы. Затем топот бегущих ног разносится в разные стороны. — Я впечатлен, — говорит Эндо, указывая на Бека. — Что ты ему в голову вбил? — Я не стал усложнять, — говорю я. — «Будь смелым и поступай правильно». И хотя это звучит просто, Бек не проявлял эти черты характера до тех пор, пока я не захотела, чтобы он это сделал. Так что он не станет изображать из себя Джорджа Вашингтона, пока я не подтолкну его в нужном направлении. То, что мы с Эндо можем говорить об этом человеке прямо у него на глазах, уже само по себе доказательство. В какой-то момент мне придется освободить его от этого нейронного импланта и надеяться, что перепрограммирование сработает. Потом, может быть, через несколько недель, я подумаю о моральных последствиях того, что я сделал с этим человеком. Профессор Икс бы этого не одобрил. Конечно, этот человек сбросил на мою штаб-квартиру в Бостоне баллистическую ракету. Ему повезло, что я не предложил ему сделать татуировки «Dick» и «Face» на костяшках пальцев. Отдаленный взрыв сотрясает стекла. Я ищу взглядом оранжевое зарево, но ничего не вижу. — Скоро уже. Эндо кивает. — Нам пора идти. Я достаю из кармана листок бумаги и протягиваю его агенту Данну. «Пора за покупками». Он молча берет список и под присмотром Эндо направляется к двери. Если бы все так меня слушались, моя работа была бы намного проще. Данн уходит и закрывает за собой дверь. “Хорошо, господин президент”. Я хлопаю его по плечу, как будто мы друзья. “Как ты смотришь на то, чтобы прогуляться по Розовому саду?" Может быть, на нас нападет сумасшедший, который хочет убить нас обоих? Бек на мгновение теряется, но я навязываю ему свою волю. Он хлопает обеими руками по столу, так что звенит посуда, и встает. «Мы сделаем то, что нужно сделать. Чего бы это ни стоило». Мне было бы легче, если бы эти слова были его собственными. Но это не так. Хоть я и не вкладывал их ему в уста, я знаю, что мне нужно это услышать, потому что мы только что создали огромную неоновую мишень со стрелой, на которой написано: «Убейте этих парней», и мне хочется сбежать. Но я не могу. И не хочу. Возможно, конец уже близок, но я сам его приблизил, так что пришло время проверить, сработает ли мой план, который кажется еще более нелепым теперь, когда я не на больничной койке под кайфом от морфия. Мне хочется сказать что-то вдохновляющее, но настроения нет. Я встаю и направляюсь к боковой двери, ведущей в небольшой кабинет, а оттуда — в Овальный кабинет, из которого есть выход на улицу. Я замираю, положив руку на ручку двери. «Если я сегодня умру, — говорю я Эндо. — Иди к черту». Эндо ухмыляется. Он уже привык к моему прямолинейному выражению мыслей и моему чувству юмора. «На случай, если я умру, — говорит он. — Спасибо, что доверилась мне». — Нет, — отвечаю я ему. Я выхожу из комнаты, понимая, что иду навстречу своей погибели, и мечтая лишь о том, чтобы посмотреть с Коллинзом какой-нибудь второсортный фильм. Черт, да из этого, наверное, когда-нибудь тоже сделают второсортный фильм. «Интересно, кто сыграет Коллинза», — говорит Бек, словно прочитав мои мысли. Он подходит ко мне, ожидая, когда я провожу его в кабинет. Вот так их и заставляют говорить. Войдя в маленький кабинет, я улыбаюсь, а Бек говорит: «Эй, Эндо, иди на хрен». Ах, эти запретные удовольствия для мертвеца.   37 Две женщины, с ног до головы одетые в черное, двигались в наступившей ночи, словно живые тени. Приближаясь к финишу своего спринта на полмили, они тяжело дышали, остановившись у забора из рабицы, увенчанного колючей проволокой. — Он на электричестве? — спросил Коллин. Алесси покачала головой. «С электрифицированным забором могут возникнуть проблемы с ответственностью». — Но не колючую проволоку? «Не все умеют читать предупреждающие знаки». Алесси указала на колючую проволоку. «Но любой, даже неграмотный, понимает, что это плохая идея». Она достала из кармана черной куртки кусачки и принялась за забор из рабицы, медленно прорезая в нем дыру, достаточно большую, чтобы пролезть. Коллинз с нетерпением ждал. Склад располагался в Харвуде, штат Мэриленд, всего в восьми милях от побережья и в двадцати двух милях от центра Вашингтона. Район был малонаселенным — в основном здесь были просторные жилые кварталы, роскошные поля для гольфа и деревья. Никто из прохожих не обратил бы внимания на унылый серый фасад склада и не догадался бы, что внутри хранятся одни из самых высокотехнологичных изобретений в мире. Именно этого и добивались Зумб и правительство, которому они продавали свои технологии. Конгрессмены, сенаторы и целая плеяда генералов из Пентагона часто приезжали или прилетали из Вашингтона, чтобы посмотреть на демонстрации. Даже президент Бек посещал это место. Сетчатый забор загрохотал и рухнул. Коллинз шикнул на Алесси, но сотрудника «Зумба», ставшего корпоративным вором, это не смутило. «Охрана особо не следит за задней частью здания. Мы видели, как они прошлись там пять минут назад. У нас в запасе еще пять минут. А если их отвлекут новостями, то и больше». Коллинз прислушался к звукам сирен воздушной тревоги, доносившимся издалека. По всем телеканалам, независимо от того, были там новости или нет, показывали изображения кайдзю. Это стало стандартной процедурой. Когда появлялся кайдзю, об этом рассказывали все телеканалы на Земле. И почти каждый, у кого был телевизор, бросал все дела и включал его. Даже охранники. Отчасти поэтому они отложили это дело до последней минуты. Если бы они избавились от техники в начале недели, то поторопились бы. «Разве здесь недостаточно охраны?» — спросил Коллинз. «Одна из лучших систем безопасности на планете, — сказал Алесси. — И технология, которая может ее обойти, находится внутри». — Звучит не очень обнадеживающе. «Эндо научил меня быть готовой ко всему», — сказала Алесси, демонстрируя свою преданность этому человеку, а не компании, в которой они оба работали. Она достала из кармана небольшое устройство размером с телефон. «Некоторые воруют на работе ручки». Коллинз ухмыльнулся. «Ты крадешь высокотехнологичные, сверхсекретные разработки». — Здесь никто не пользуется ручками. Алесси с легкостью пролезла в отверстие. Коллинз последовала за ней, но из-за пышных форм ей пришлось немного поерзать, чтобы пролезть без лишнего шума. Выбравшись из-за забора, они побежали по пустынной улице. На полпути к зданию Алесси остановилась, словно натолкнувшись на невидимую стену. Она указала на неприметную заднюю дверь здания. Дверь была простой, черной, и казалось, что ее легко выбить. «Подойдем ближе — нас засекут камеры», — сказала Алесси. Коллинз осмотрел здание слева направо. — Я не вижу никаких камер. — В этом-то и суть. — Алесси снова полезла в карман. — Три камеры следят за пространством перед дверью. Справа от двери, за потайной панелью, есть биометрический замок и цифровая клавиатура. Сам замок представляет собой засов весом в четыре килограмма, который выдвигается с помощью электроники. — Что-нибудь ещё? — спрашиваю я. «Если кто-то попытается проникнуть внутрь, его усыпят газом». “ Отравился газом? «Закись азота. Если бы тебя арестовали и бросили в тюрьму, это был бы лучший день в твоей жизни, пока действие наркотика не закончилось бы и ты не обнаружил, что вылизываешь пол дочиста, потому что на вкус он как кленовый сироп». Алесси подняла черную сферу с красной подсветкой. «Но не волнуйся, с нами такого не случится». Она покатила сферу к двери. Коллинз прищурился, подумав, что сфера может быть взрывоопасной. Но ничего подобного не произошло. Маленький красный огонек на внешней стороне шара загорелся зеленым. Алесси встал. — Пойдем. Коллинз проводил ее до двери. — И это все? «Электромагнитный импульс ограниченного радиуса действия. Вывел из строя всю систему безопасности двери. Не волнуйтесь, мы были слишком далеко, чтобы это повлияло на ваш телефон». Коллинз остановился перед дверью, которая вблизи выглядела очень прочной. — Если не считать десятифунтового засова. — Вот тут-то ты и пригодишься, мускулистый. — Алесси достала из куртки еще одно устройство: круглый диск шириной в семь дюймов с массивной металлической ручкой. Она поднесла диск к двери, и тот выскользнул у нее из рук, ударившись о металл прямо над тем местом, где должна была быть ручка. — Ну, давай. Коллинз поняла, что от нее требуется, и взялась за ручку, прикрепленную к двери. Она потянула и крякнула от натуги. Она не думала, что сможет оторвать магнитный диск от двери, но ей удалось сдвинуть его с места, медленно и с болью, дюйм за дюймом, пока она не почувствовала, что замок отделился от боковой стенки. Она слегка толкнула дверь, и та приоткрылась. Она отошла в сторону и указала на незапертую дверь. — После вас. В отличие от внешнего облика здания, интерьер внутри напоминал произведение современной скульптуры. Стены были выкрашены в яркие цвета, на них часто можно было увидеть стилизованные под ретро картины. Освещение было мягким, но достаточно ярким, так что их черные костюмы выделялись, как птичье дерьмо на лобовом стекле со стороны водителя, — их трудно не заметить и невозможно проигнорировать. — Сюда, — прошептал Алесси, ведя Коллинза по длинному прямому коридору. Проходя мимо, Коллинз заглянул в круглые дверные окошки. Там были кабинеты, игровые комнаты, кухни и лаборатории. Зумб не отделял работу от развлечений, и это было логично. Ученым, программистам и инженерам-электронщикам, которым платили за то, чтобы они придумывали способы подчинения людей, вероятно, нужно было как-то снимать стресс. «По крайней мере, не все они социопаты», — подумал Коллинз. — Сюда, — сказала Алесси, остановившись у считывателя карт. Она провела картой по считывателю, и тот загорелся зеленым. Дверь открылась с громким щелчком, который в темном коридоре прозвучал как выстрел. Коллинз последовала за Алесси в большую кладовую и закрыла за собой дверь. В отличие от остальной части здания, кладовая была скудно обставлена. Белые стены. Ряды и ряды полок. Но Коллинз почти не обращала внимания на отсутствие декора. Ее внимание приковало содержимое полок. — Черт возьми. На полках стояли сотни нейронных имплантатов размером с человека. Алесси прошла мимо них и открыла большой жесткий кейс размером с детский игрушечный сундук. Внутри был нейронный имплантат размером с кайдзю, в комплекте с корпусом ракеты, упакованный в формованную пену. Коллинз открыла следующий кейс и увидела второе устройство. Она прошла вдоль ряда, открывая кейсы. Всего их было двадцать. Она остановилась на седьмом. — Зачем им столько? Алесси выглядел ошеломлённым. «Я...понятия не имею. Я думал — мы думали — что у них всего несколько рабочих прототипов». «Это больше похоже на массовое производство, — сказал Коллинз. — Больше, чем нужно для нескольких дополнительных рабочих мест». — Нет времени выяснять, зачем им столько, — сказала Алесси, беря в руки один из больших чемоданов. Она с трудом подняла его, держась за ручку обеими руками, но все же смогла доковылять до двери. — Если кто-то заметит, что дверь открыта, он поймет, что мы здесь. Черт, подумал Коллинз и спросил: «Они поймут, что это был ты?» — Да, — сказала Алесси, не скрывая разочарования. — Так и будет. Она бросает высокооплачиваемую и спокойную работу, понял Коллинз. И рискует попасть под суд. Коллинз взяла второй огромный имплантат и направилась к двери. Он весил не меньше 18 килограммов. Они не собирались никуда торопиться. Она аккуратно поставила кейс на пол, достала телефон и набрала Вудстока. Он ответил небрежно: «А?» «Нужно будет поскорее убраться отсюда», — сказал Коллинз. “Уже в пути”. Связь оборвалась. Коллинз убрал телефон в карман, взял чемодан и поспешил к двери. Они двигались по длинному коридору так быстро и тихо, как только могли. В трех метрах от выхода их остановил голос. — Не двигайтесь, черт возьми! Дуэт замер на месте. — Отложите чемоданы! Коллинз оглянулась через плечо. Один охранник стоял в пяти метрах позади. Еще двое приближались, но все еще были в дальнем конце коридора. У всех были нелетальные электрошокеры, но за поясом висели пистолеты. — Не смотри на меня, черт возьми! — крикнул охранник. Она услышала, что он нервничает. Видимо, раньше к ним никто не вламывался. Она бросила на него последний взгляд, прежде чем снова повернуться к нему лицом, и убедилась, что на всех охранниках были бронежилеты. Если бы охранник не был так напуган, он бы заметил, что на ней такой же жилет и что его электрошокер, направленный ей в грудь, на него не подействует. — Послушай, — сказал Коллинз, небрежно оборачиваясь, — я не думаю, что ты… Охранник нажал на спусковой крючок. Два металлических штыря с тонкими проводами выстрелили и вонзились в грудь Коллинз. Тик-так, тик-так — электричеству некуда было деваться. Коллинз выхватила пистолет и выстрелила один раз, попав охраннику в правый бок, подальше от сердца. Жилет остановил пулю, но выстрел из крупнокалиберного оружия сбил его с ног. — Давай! — крикнула Коллинз, одной рукой подхватывая чемодан, а другой прицеливаясь. В другом конце коридора двое охранников выронили электрошокеры и схватились за пистолеты, но выстрелить не успели. Коллинз сделал три выстрела, целясь в потолок над их головами. От грохота оба бросились искать укрытие. Коллинз успел выйти за дверь до того, как они подняли головы. Снаружи послышался шум приближающихся лопастей вертолета и визг шин у входа в здание. Охрана и Вудсток должны были прибыть одновременно. Пули застучали по металлической двери. Коллинз поставила чемодан на пол, взяла магнитный диск и задвинула засов. Внезапно рокот вертолета стал громче, и Бетти, накренившись, пошла на посадку. Алесси, обеими руками прижимавшая к себе чемодан, уже была на полпути к машине. Когда Бетти приземлилась, Вудсток распахнул дверь, выскочил из машины и открыл заднюю дверь для Алесси, которая занесла чемодан внутрь и забралась сама. Не дожидаясь Коллинза, Вудсток забрался обратно в вертолет, и винты начали вращаться быстрее, а полозья оторвались от земли. Коллинз была в тридцати футах от ожидавшего ее вертолета, когда из-за здания выехал черный внедорожник и помчался прямо на нее. Она прицелилась и сделала два последних выстрела. Первая пуля отскочила от асфальта, но вторая попала в цель, пробив переднее левое колесо. Водитель внедорожника резко затормозил, и все четыре двери распахнулись. Коллинз быстро добралась до вертолета благодаря Вудстоку, который посадил «Бетти» совсем рядом, всего в футе от земли. Пригнувшись под лопастями винта, Коллинз передала свой чемодан Алесси. Воздух прорезал звук выстрела. Коллинз вскрикнула от боли и упала. Алесси подхватила ее и затащила внутрь, крича Вудстоку, чтобы тот уходил. Бетти быстро взмыла в небо, пули рикошетом отскакивали от ее металлического корпуса. Когда пули перестали свистеть и вертолет поднялся в воздух, Алесси быстро осмотрел Коллинза. — Я в порядке, — закашлялся Коллинз. Алесси прекратила поиски, обнаружив пулю, застрявшую в левой части бронежилета Коллинза. «Слава богу», — сказала Алесси. Коллинз ухмыльнулся, видя, как она встревожена. Он и не подозревал, что они так сдружились, но им пришлось много времени проводить вместе, пока Хадсон и Эндо лежали в больнице. Коллинз со стоном села, подумав, что пуля задела несколько ребер. Она сорвала с себя черную маску и надела гарнитуру. «Отведи нас в безопасное место, — сказала она Вудстоку. — Нужно погрузить это, пока Джон и Эндо не превратились в закуску для кайдзю».   38 Стоя под навесом Западной колоннады, мы наблюдаем, как к ней подъезжают машины и лимузины, которые быстро увозят самых важных персон Вашингтона. Подъездная дорога вокруг Южной лужайки обычно предназначена для пешеходов, но сейчас все выходы используются для эвакуации. Вряд ли люди в машинах проедут далеко. К этому моменту все остальные жители города тоже спешат к своим машинам. Я подозреваю, что уже через час люди откажутся от автомобилей и побегут пешком. Счастливчики садятся в один из пяти бело-зеленых вертолетов Sikorsky SH-3 Sea King, которые стоят на Южной лужайке. Обычно эти вертолеты предназначены для президента, а головной вертолет называют «Морской пехотой-1». Но сейчас они забирают ключевых сотрудников, в том числе вице-президента. Если бы мы не вмешались, президент Бек улетел бы первым на вертолете, предназначенном только для него и его свиты из агентов Секретной службы. Я слышал, как за нами в Овальный кабинет заходили и выходили люди, которые звали президента. Агенты, помощники, может быть, даже генералы — никто из них и не подумал раздвинуть шторы и выглянуть наружу. Сейчас президент в бегах и не принимает никаких решений. Люди, которым нужно его одобрение, чтобы действовать, наверное, в панике, но это нормально. Он именно там, где и должен быть. Я надеюсь. Если из-за меня этого человека убьют, мне конец. Хуже того, конец всем, кто сегодня мне помогал. Когда последняя машина отъезжает от парадного входа и в воздух поднимаются вертолеты, из Овального кабинета выходит агент Данн. Он выглядит так, будто собирается в отпуск, и несет в руках шесть черных жестких кейсов разного размера. Я помогаю ему с коробками и открываю одну из трех самых больших. — Это все? Данн кивает. В большом кейсе лежит тактическая форма с бронежилетом. Такая же форма пригодилась нам при встрече с Гордоном, но мы не могли надеть ее под маскировку. Зная, что у Секретной службы наверняка есть своя форма, мы решили позаимствовать ее. К тому же так мы будем похожи на членов банды. Спрятавшись за густыми кустами, мы с Эндо надеваем форму. Застегнув последнюю пряжку, я чувствую себя гораздо более подготовленным, хотя все еще довольно уязвимым. К моему удивлению, Данн облачается в свои доспехи. Может, сейчас он и машина, но он все еще выполняет свою работу. Я открываю следующие три кейса и достаю три разных вида оружия. Я беру самый маленький — пистолет FN P90 с очень высокой скорострельностью и бронебойными патронами, которые используются в Секретной службе. Он маленький и легкий, так что моя мобильность не пострадает. А это важно, потому что рано или поздно мне, скорее всего, придется спасаться бегством. Эндо берет второе оружие — карабин M4, достаточно мощный, чтобы пробить блок двигателя и, будем надеяться, кожу Гордона. Данн, готовый к бою, берет MP5 и надевает Beta C-Mag — двойной барабанный магазин на сто патронов. Он может жать на спусковой крючок и стрелять до рассвета. Данн достает из-под куртки пистолет FN Five-seven, крутит его в руках и протягивает Беку. «Это твоя идея?» — спрашиваю я Эндо. «Думаю, будет лучше, если он сможет постоять за себя», — говорит Эндо. «Он, скорее всего, случайно застрелится», — жалуюсь я. — Просто скажи ему, что он хорошо стреляет. Я качаю головой. Этот план с каждой минутой становится все глупее. В небе с ревом пролетает стая истребителей «Харриер», направляясь на восток и сбивая меня с мысли. Из-под них с воем вылетают ракеты, устремляясь вперед. Самолеты и ракеты проносятся мимо. По какой-то причине воющие сирены замолкают. Пустота наполняется криками, доносящимися со всех сторон города: полицейскими сиренами, визгом шин, голосами людей. Если бы у ада был саундтрек, он, наверное, звучал бы примерно так. Я содрогаюсь от мысли, что в городе уже гибнут люди. И это моя вина. Я подвергла их опасности. Поблизости слышны напряженные голоса. Оставшиеся сотрудники Секретной службы занимают позиции. Активируют систему защиты. Хотя мы называем это здание домом, на самом деле оно больше похоже на крепость с укрепленными стенами и окнами, скрытыми пулеметами, системами противоракетной обороны, а теперь еще и танковым батальоном неподалеку, о котором я знаю, потому что сам его рекомендовал. На самом деле все протоколы, которые сейчас активируются, отчасти были разработаны мной, когда я еще пользовался доверием президента. Несмотря на все это, этого недостаточно. Оружие может замедлить одного кайдзю, но к городу приближаются сразу три. И еще один где-то в другом месте. И именно этот четвертый, который, как мы знаем, носит Гордона во рту, вызывает у меня наибольшую тревогу. Вдалеке взрываются ракеты, наполняя ночь грохотом. Затем раздается еще более громкий рев. И это не крик раненого, а просто злобный рык. И он ближе, чем мне хотелось бы. Земля под ногами сотрясается от грохота. Танковые гусеницы скрежещут по асфальту. Танки M1 «Абрамс» занимают позиции вокруг Белого дома, на дальней стороне Южной лужайки и вдоль Исполнительной авеню, защищая пустующее здание. Ну, почти пустующее. Они наверняка знают, что Бек решил остаться. В подтверждение этого предположения из Белого дома выбегает отряд из десяти полностью экипированных и вооруженных агентов Секретной службы и занимает оборонительные позиции вокруг Бека и нас. Мы с Эндо переглядываемся и улыбаемся. Вот это уже больше похоже на правду. В этом хаосе я вдруг ощущаю, как по полу колоннады пробегает волна, которая постепенно нарастает. В Белом доме никого нет, кроме сотрудников Секретной службы, так что пора действовать. Я сосредотачиваюсь на фразе, которую хочу услышать от президента. «Давайте поднимемся на крышу, — говорит Бек. — Так мы сможем понять, с чем имеем дело». Прежде чем кто-то из агентов успевает возразить против такой тактики, Данн говорит: «Сюда, сэр», — и возвращается в Овальный кабинет. Мы с Эндо, уже одетые как агенты, быстро следуем за ним, ведя за собой Бека, а остальные выстраиваются за нами. Снова как в старших классах, когда мы вели ни в чем не повинных первокурсников за спортзал, чтобы они впервые покурили травку, вот только те первокурсники хорошо проводили время и не рисковали погибнуть насильственной смертью. Мы молниеносно проносимся по Белому дому. После того как мы провели здесь несколько дней, наблюдая за толпами туристов и сотрудников в коридорах, пустующее здание кажется нереальным. Мы взбегаем по лестнице, и, пока Бека окружают агенты, он бесстрашно держит наготове пистолет. Самое неудобное при побеге на крышу — это лифт. Мы врываемся в кабину, теснимся там и стоим неподвижно, пока лифт поднимается. Я хочу спросить, есть ли выход на крыше. Я хочу пошутить про «Музыку». Но и то, и другое вызовет подозрения, так что я молчу. Двери лифта открываются, и всех нас, четырнадцать человек, выносит в коридор. Там темно. С потолка свисают красные аварийные лампы, которые позволяют нам видеть, пока глаза привыкают к темноте. Мы спешим по длинному коридору к короткой лестнице, на верхней площадке которой находится массивная дверь с цифровой клавиатурой и системой распознавания отпечатков пальцев. Я отступаю в сторону, чтобы дать Данну возможность сделать свое дело. Нас обдает прохладным ночным воздухом, до нас доносятся крики охваченных паникой людей, шум далекой битвы и звук приближающегося чего-то. Что-то большое. Крыша преобразилась. По стенам крыши стоят пулеметы: два на севере, два на юге. То, что обычно выглядит как кондиционеры, на самом деле оказывается ракетными установками, управляемыми из комнаты охраны, расположенной на несколько уровней ниже. Помимо агентов Секретной службы, на крыше находятся солдаты, вооруженные разнообразным оружием, в том числе противотанковыми ракетами и гранатометами. «Мужчины выглядят напуганными», — говорит Бек. Эндо бросает на меня вопросительный взгляд. Я пожимаю плечами. Я не вкладывал эти слова в его уста. Я почти не смотрю на спешащих мимо солдат. Мой взгляд устремлен на юг, мимо Южной лужайки и Эллипса, прямо на монумент Вашингтону. «Мужики!» — кричит Бек, вскидывая руки. Кто-то говорит: «Боже мой, это что, президент?» «Настал наш самый мрачный час, но мы должны выстоять вместе, как братья, как равные! Я буду сражаться с вами и, если придется, умру вместе с вами!» Количество радостных возгласов равно количеству недоуменных лиц. — А теперь давайте отправим этих кайдзю-сыновей... Речь Бека прерывает рев. Он доносится с юга. Все поворачиваются в ту сторону. Дракен, длина которого от морды до хвоста теперь составляет 60 метров, выпрыгивает из зеркальной глади и несется во весь опор. Тело монстра по-прежнему пригнуто к земле, как у ящерицы, но, как и у всех остальных кайдзю, оно покрыто кожей Немезиды с извивающимися темными наростами, покрытой шипами спиной и светящимися мембранами, которые, к счастью, находятся на нижней части тела и освещают его приближение, как подсветка днища у машины панк-подростка. Широкие конечности твари скребут по траве, существо кувыркается и катится, врезаясь в монумент Вашингтону. Звук трескающегося камня подобен выстрелу из пушки. Клянусь, я вижу, как обелиск шатается, но не падает. Затем Драккон снова встает и несется прямо к Белому дому. Он преодолеет расстояние в полмили за считаные секунды. Бек делает шаг вперед и упирается руками в южную стену крыши Белого дома. «Пожар!»   39 Грохот, раздавшийся после приказа президента, заглушает звуки воющего города. Сирены. Крики. Даже рев «Дракона». Количество огневых средств, выпущенных из Белого дома, поражает воображение. Ракеты проносятся над Южной лужайкой. Я чувствую жар от их огненных хвостов на своем лице. За ракетами следует стена ярко-оранжевых трассирующих снарядов, указывающих путь тысячам пуль, нацеленных на «Дракон». А еще есть снаряды, которых мы не видим: гранаты, запущенные над всем этим, летят по воздуху прямо в спину монстру. Пока современные и первобытные разрушительные силы несутся навстречу друг другу, я поворачиваюсь к Данну, хватаю его за руку и указываю на Бека. «Отведи его в Центр управления в чрезвычайных ситуациях!» Центр управления в чрезвычайных ситуациях — это бункер под Восточным крылом, построенный так, чтобы выдержать ядерный взрыв. Он не остановит четырех кайдзю, которые будут выкапывать Бека, как огромные собаки, почуявшие зарытую кость, но защитит его, если кто-то из этих ублюдков решит устроить самоподрыв. И хотя я не в восторге от Бека — по крайней мере, до того, как я придал ему смелости и помог исправиться, — он всё же президент и мой начальник. Данн на мгновение теряется, но Эндо поворачивается к нему и говорит: «Иди. Сейчас же». Агент кивает и берет Бека за руку. Президент на мгновение сопротивляется, но я мысленно подталкиваю его, и они бегут к выходу на крышу. От серии взрывов меня чуть не сбивает с ног. Я оборачиваюсь на юг и вижу, как из огненного облака появляется Дрэкон. Трассирующие пули встречают ее на выходе из пламени, раскаленный металл впивается в ее толстую кожу, но не причиняет серьезного вреда. Так продолжается до тех пор, пока оранжевая струя из одного из пулеметов не попадает ей в левый глаз. Сфера поглощает сотни пуль, а затем извергает едкую жидкость прямо на лицо монстра. Дракон визжит от боли и бьется в конвульсиях, продолжая двигаться вперед. Когда темная ящерица добирается до фонтана на Южной лужайке, ее опущенная морда врезается в толстую каменную стену. Голова замирает, а тело продолжает двигаться вперед. Гигантская голова складывается под туловищем, поднимаясь вверх и в сторону. Угол наклона такой острый, что я начинаю надеяться, что шея твари сломается. Хвост монстра бешено извивается, пытаясь обрести равновесие, но тело продолжает взмывать вверх и с плеском падает в фонтан. На мгновение кажется, что мы одержали небольшую победу, но тут взрывается граната — прямо над одной из оранжевых мембран на нижней части существа, — и осколки металла разлетаются во все стороны, а светящаяся жидкость устремляется вверх. — Ложись! — кричу я, сбивая Эндо с ног. В результате взрыва все падают на землю, у меня перехватывает дыхание, но мы избегаем палящего жара и пламени. Металлические осколки проделали относительно небольшие отверстия. Если бы это была ракета, Белый дом и все, кто был на этой крыше, превратились бы в пепел. «Не стрелять!» — кричу я и тут вспоминаю, что у меня есть доступ к системе «Дивайн». Пригнувшись за стеной, я достаю смартфон, активирую сеть «Дивайн» и обращаюсь ко всем экстренным службам, стараясь не называть себя. «Это агент Данн из Секретной службы, не стреляйте, повторяю, не стреляйте по мембранам цели!» Мне не нужно объяснять, почему я так говорю людям на крыше Белого дома. Они и сами все поняли. Но учитывая, что к нам приближаются еще три кайдзю, в каждом из которых достаточно взрывной силы, чтобы сравнять с землей Вашингтон, думаю, стоит освежить знания. Когда начинают поступать подтверждения от различных военных и экстренных служб, я кладу трубку и нажимаю кнопку вызова Рейнджера. Он отвечает, тяжело дыша. — Что? — Рейнджер, мне нужно знать примерное время прибытия. — Мне две минуты, — говорит он. Его голос дрожит от бега. — И одну... нашему особенному другу. — Принято, — говорю я и кладу трубку, набирая номер Вудстока. Линия соединяется, и я не дожидаюсь приветствия. — Как дела? «В воздухе и на подстраховке, — отвечает Вудсток. — Но эти ребята движутся быстро, со скоростью семьдесят миль в час, прямо через пригороды. Их расстреливают в клочья, но они этого даже не чувствуют». “ETA?” «Мы примерно в тридцати километрах от города. Через десять минут будем в черте города. До Белого дома — пятнадцать минут». — Принято, — говорю я. — Берегите себя. Я кладу трубку и убираю телефон в карман. Моя задача здесь не в том, чтобы координировать ответные действия, а в том, чтобы реагировать. Лично. Как бы мне это ни претило, только так мы сможем разобраться с этим бардаком. Издав пронзительный визг, от которого у меня зазвенело в ушах, Дракен переворачивается. Воспользовавшись моментом, первый из танков M1 «Абрамс», отреагировавший на внезапное появление кайдзю, стреляет в бок Дракена. Танк выпускает сверхзвуковой 120-миллиметровый кинетический снаряд с наконечником из обедненного урана. Он способен пробить практически все на свете. В том числе, похоже, и плоть кайдзю. Пуля попадает в правую переднюю лапу Дракона и с огромной силой взрывается, разбрасывая куски бурого мяса и черной кожи по лужайке. Дракон рычит от боли и подпрыгивает на месте, раскачиваясь из стороны в сторону. Это выглядит почти комично, как будто существо спрашивает: «Что меня ударило? Что меня ударило?» Должно быть, оно находит ответ, потому что взмывает в воздух и обрушивается на танк, раздавливая его своим весом. В довершение ко всему Дракон хватает орудийную башню танка, отрывает его от земли и швыряет через лужайку в сторону второго танка, который все еще целится. Танки сталкиваются, превращаясь в груду очень дорогого металла, под которой где-то погребены люди. Дракон переводит свой единственный здоровый глаз обратно на Белый дом и бросается в атаку. Она сильно хромает, но, похоже, это ее не замедляет, и она явно не обращает внимания на боль. Монстр приближается, и его осыпают пулями и гранатами, но ракеты не срабатывают. Цель слишком близко. Как только я слышу звук приближающихся вертолетов, появляется «Дракон». Монстр вздымается над нами, словно приливная волна, заливая нас оранжевым светом своих светящихся мембран, заставляя людей на крыше прекратить огонь — хотя несколько пуль уже ничего бы не изменили. Челюсти монстра раздвигаются, разделяясь как по вертикали, так и по горизонтали, обнажая четыре ряда острых зубов и придавая существу радиус укуса, которому позавидовал бы Мик Джаггер. Но оно не рычит и даже не кусается. Из кольца острых зубов размером с руку вылетает черная сфера и пролетает над крышей Белого дома. Сначала он похож на сгусток смолы, но затем раскрывается, обнажая толстые конечности с крючковатыми пальцами и когтями. Гордон. Несмотря на впечатляюще эффектное появление, от вида этого человека — если это вообще человек — меня тошнит. Не успевает никто и глазом моргнуть, как Гордон приземляется на самую высокую точку крыши, оставляя вмятину на металлической поверхности. Он осматривает застывшие группы солдат в поисках кого-то. Я понимаю, что он ищет меня. «Огонь на поражение!» — кричу я, надеясь, что солдаты не станут стрелять по этим взрывоопасным оранжевым мембранам, которые представляют собой такие заманчивые мишени. Гордон замечает меня как раз в тот момент, когда люди на крыше открывают по нему огонь. Он прыгает на противоположный край крыши. Я больше не вижу его, но мне и не нужно. Крики, раздающиеся вокруг, говорят сами за себя. Действуя сообща с Гордоном, Дракон обрушивается на крышу, обрушивая свою гигантскую руку, сокрушая людей и пробивая два верхних этажа Белого дома. С радостным ревом чудовище наклоняется, хватает двух мужчин челюстями, поднимает их и, заглушая их крики, быстро проглатывает, а затем запрокидывает голову и проглатывает их целиком. Затем Дракон обращает внимание на мою сторону крыши. Она протягивает руку, но замирает, словно в замешательстве. Покачав головой, монстр отдергивает руку, как ребенок, который дотронулся до горячей плиты. Гордон хочет меня для себя. — Ложись! — кричит Эндо, отплачивая мне той же монетой, толкая меня на землю и прыгая сверху. Над головой проносится вихрь ракет, выпущенных с вертолета, и с такой силой врезается в Дракона, что тот отлетает в сторону. Когда монстр скрывается из виду, а Эндо поднимает меня на ноги, я говорю: «Не думал, что тебе не все равно». «Наш план зависит от того, выживешь ли ты», — говорит он. Да, никакого давления. — Хадсон! — низкий, гулкий голос обрушивается на меня, как эмоциональная бомба. Гордон несется по крыше, весь в чужой крови. Его глаза горят яростью. С каждым шагом из его стиснутых зубов вырывается пена. Я поднимаю свой пистолет-пулемёт P90 и, не отпуская спусковой крючок, выпускаю пятьдесят пуль за несколько секунд. Его тело сотрясается от выстрелов, но он не сбавляет темп. Пока я перезаряжаю оружие, Эндо прицеливается из своей более мощной штурмовой винтовки и стреляет Гордону в лоб. Пули, предназначенные для уничтожения двигателей, застревают в толстой плоти. Но ему больно. Гордон, в отличие от своего кайдзю, всё ещё чувствует боль, как человек. Он тоже реагирует как заведенный, поднимая мясистую руку, чтобы прикрыть лицо. Перезарядив P90, я прицеливаюсь более тщательно, но снова нажимаю на спусковой крючок. Приходится бороться с отдачей, но мне удается попасть в цель — в колено Гордона. Нога подгибается, Гордон кричит от боли, но делает рывок здоровой ногой, вытянув руки. Мозг подсказывает мне, что нужно двигаться. Нырять. Пригнуться. Но от этого товарного поезда не убежишь. Лучшее, что я могу сделать, — это принять его как мужчина, а в данном случае — как тряпичная кукла. Гордон наносит сильный удар, но не швыряет меня на крышу, как я ожидал. Вместо этого он поднимает меня и перекидывает через боковую стенку, за край крыши. Внутри я закатываю глаза и думаю: «Вот черт». А снаружи кричу.   40 Мир превращается в желе. По крайней мере, так мне кажется. Я падаю, зажатый в крепких объятиях своего смертельного врага. Но я еще и кручусь. Нет, не кручусь... переворачиваюсь. Я лечу... От удара по телу прокатывается волна боли, от которой немеют пальцы на ногах и руках. Но я не мертв! И меня больше не удерживают на месте. Несмотря на то, что тело требует оставаться неподвижным, я сажусь и, пошатываясь, отползаю в сторону. Гордон лежит на гранитной лестнице южного портика Белого дома. Мы упали с высоты двух этажей, но перекатились так, что Гордон принял на себя большую часть удара. Нам повезло. Гордон садится, ухмыляясь. Или... нет. Он мог бы убить меня, если бы захотел. Теперь это очевидно. Он мог бы сжать мою голову в ладони, как перезревший арбуз. Он мог бы не сдерживаться. Но он хотел, чтобы я пожил еще немного. И хотя меня это вполне устраивает, я все равно в замешательстве. Пока я не вижу его взгляд. Он наслаждается этим. Как кошка, играющая с мышью, он будет убивать меня медленно, смакуя каждую рану. А потом убьет. Это стратегический риск, но с чего бы ему сомневаться в победе? Он практически неуязвим, и у него есть четыре кайдзю в качестве поддержки. Его силы хватит, чтобы уничтожить целые народы. Чего ему бояться меня? Я улыбаюсь ему в ответ, зная ответ на его невысказанный вопрос. Я хитрый сукин сын. — Я восхищаюсь вашей уверенностью, — говорит Гордон, вставая. — Но она ошибочна. Я отступаю, хватаясь за бок, и притворяюсь, что ранен сильнее, чем на самом деле. Мне не нужно особо притворяться. Я в довольно плачевном состоянии, но боль такая сильная, что я не могу определить, где именно болит. Гордон приближается ко мне, и я оглядываюсь через плечо, но вижу только Дракона, который крушит восточное крыло Белого дома. Я стараюсь не реагировать. Именно туда я отправил Бека. Если они еще не дошли до Комиссии по равным возможностям трудоустройства, у них могут быть серьезные проблемы. — Помощь не придет, — говорит он, глядя вверх. Я слежу за его взглядом. Ни одного солдата в поле зрения. — Ты сам по себе, Хадсон. Он улыбается. — Пора показать, на что ты способен. — Ты, наверное, это буквально, да? — говорю я, чтобы выиграть время. Он демонстративно облизывает губы, почти соблазнительно. «Я оставлю тебя в живых ровно настолько, чтобы ты узнала, какова ты на вкус». На портике за спиной Гордона мелькает тень. Я прекращаю отступать. — Ты хоть понимаешь, какая ты мерзкая? Гордон усмехается. Готовится броситься на меня. Но у него не успевает. Тень с портика бесшумно взмывает в воздух и тяжело приземляется на плечи Гордона. Я вижу, как острые, как бритва, когти впиваются в его плоть и крепко сжимаются. Гордон кричит от удивления и боли, падая вперед под тяжестью нападавшего, который, воспользовавшись инерцией Гордона, поднимает его и переворачивает. Мощные черные лапы разжимаются, и когти отпускают его. Гордон пролетает по воздуху и врезается в дерево в тридцати футах от себя. Я улыбаюсь своему спасителю. — Как раз вовремя, Лилли. «Он больше, чем ты описывала», — говорит похожая на кошку Лилли, пригибаясь к земле и подергивая хвостом. И она права: Гордон растет. Гораздо медленнее, чем кайдзю, но если он продолжит расти, то через двадцать лет сам может стать кайдзю. Мы не дадим ему такой возможности. Убедить Марка Хокинса, он же Рейнджер, позволить Лилли принять участие в этой схватке было непросто. По человеческим меркам ей всего шесть лет, но, как и все животные, она взрослеет быстрее и сейчас уже молодая женщина. По человеческим меркам ей около двадцати пяти. Но для Хокинса она все еще ребенок, и весь прошлый год он ее защищал. В довершение ко всему она мать. С пятью котятами-людьми, которые сейчас находятся под присмотром дедушки Гудтрекса и Джолиет. Но когда я сказал ему, что могу сделать для них — как я могу обеспечить безопасность Лилли и ее детей, — он сдался. — Слишком большой? — спрашиваю я. — Он и близко не такой страшный, как Кайдзю. На мгновение я теряюсь. Конечно, он не страшнее 90-метрового монстра. Но потом я вспоминаю рассказ Хокинса о том, как он нашел Лилли в месте, которое он назвал «Остров 731». Ее мать, чудовищную химеру, состоящую из частей человеческого тела и хищных животных, звали Кайдзю. Если по сравнению с моей милой мамочкой Гордон — просто душка, то, думаю, мне стоит пересмотреть свое отношение к детским травмам. То, что Лилли не такая чудовище, каким кажется, многое говорит о ее характере и о влиянии Хокинса. Гордон в гневе вскакивает на ноги. Он набрасывается на дерево, смягчившее его падение, и бьет кулаком по твердой древесине. Дерево трясется, в разные стороны летят щепки. — Сильная, — с восхищением говорит Лилли. «Ты справишься?» — спрашиваю я. Она кивает. «Он не может причинить вред тому, чего не может поймать». Лилли приходит в движение и на четвереньках бросается на Гордона. Я чуть не ликую, когда вижу растерянность на его лице. Он понятия не имеет, с кем имеет дело, откуда она взялась и на что способна. Но сейчас он это узнает. Лилли прыгает Гордону на грудь, вонзая в него когти. Он смыкает руки, чтобы раздавить ее, но его руки хватают пустоту. Лилли снова исчезла. В десяти футах над ним, цепляясь за ствол дерева, висел человек вниз головой. Гордон смотрит на свою грудь. По угольно-черной коже стекают струйки бурой крови. Он кричит и снова бьет по дереву, на этот раз разбивая ствол вдребезги. Дерево падает, и Лилли легко отпрыгивает в сторону. Она оборачивается, напрягая мышцы, в ожидании погони. Но Гордон не совсем чудовище. По крайней мере, пока. Он солдат, у которого есть миссия. Гордон поворачивается ко мне. По его взгляду я понимаю, что игра окончена. Если он меня схватит, мне конец. Он делает два шага, но не успевает сделать третий. Лилли проносится мимо него, вцепившись ему в ноги. Гордон морщится от боли и замахивается, но Лилли уже нет. Он бросает на меня последний взгляд и сосредотачивается на Лилли, понимая, что его миссия не будет выполнена, пока женщина-кошка, защищающая меня, не умрет. Пока я ковыляю вверх по лестнице, ведущей к портику, звонит мой телефон. Я смотрю на экран — это Эндо — и отвечаю на звонок. «У Бека проблемы», — говорит он. — Что? Как ты... — Данн, — говорит он. — Сосредоточься на Беке. Мне требуется всего мгновение, чтобы переместиться из своего сознания в сознание Бека. Это пугающе легко. Внезапно я вижу все его глазами и чувствую его эмоции: он по-прежнему храбр и больше беспокоится о том, чтобы поступить правильно, чем о собственной жизни. Он тащит окровавленного Данна по коридору Восточного крыла, а Дракон рушит здание, пытаясь добраться до них. Очнувшись через мгновение, я уже готов ворваться в Белый дом, но останавливаюсь. Земля дрожит, и не только из-за битвы, которая идет вокруг меня. Это знакомый резкий звук. Я поворачиваю на запад как раз в тот момент, когда административное здание Эйзенхауэра разлетается в щепки от удара гигантской чернокожей ноги с оранжевыми когтями. Я поднимаю глаза и вижу гигантскую фигуру Немезиды. И, возможно, впервые с тех пор, как Немезида появилась в Мэне, я радуюсь ее приходу. Это была та часть моего грандиозного плана, в которую я верил, полагая, что Немезида не заставит себя ждать и отреагирует на мою опасность. Она громко рычит. Так громко, что аж больно. Звуки битвы на мгновение стихают, и все взгляды устремляются в ее сторону. Из Восточного крыла высовывается голова Драконы и оглядывает разрушенную южную сторону Белого дома. В ее единственном здоровом глазу мелькает удивление, но затем она щурится и презрительно усмехается. Драконы издает пронзительный рев и выходит на Южную лужайку. Затем она бросается в атаку, двигаясь очень быстро, и начинается масштабная версия боя Лилли с гораздо более крупным Гордоном. Настоящая битва Давида и Голиафа. Только на этот раз Голиаф — не парень, и я болею за него... за нее. Не успевает Дракен добраться до Немезиды, как у меня звонит телефон. Вудсток. Я отвечаю. — Что? «Они сейчас очень быстро движутся». Это Коллинз. «Джон, они доберутся до тебя через пять минут. Когда ты хочешь, чтобы мы...» — Пока нет, — говорю я, взбегая по лестнице. — Я еще не готова. И Майго тоже. Крик снова заставляет меня обернуться на запад. Дракон взмыл в воздух, широко раскрыв свои двойные челюсти, и нацелился на шею Немезиды. Я уверен, что эта атака инстинктивна и в животном мире обычно приводит к смертельному исходу. Но это же Немезида. Ее шея покрыта оранжевыми мембранами, которые вот-вот лопнут. Мои плечи опускаются. “О черт”.   41 Я застыл, словно вкопанный, перед лицом неминуемой гибели. Дракон взмывает в воздух, его острые зубы, кажется, тянутся вперед, готовые прокусить мембраны по бокам шеи Немезиса и положить конец драме, разворачивающейся в Белом доме. С точки зрения стратегии это разумный ход. В живых останется только Гордон. Но поскольку Гордон хочет — или, может быть, ему нужно — убить меня сам, это противоречит его желаниям. Он просто слишком занят, чтобы понять, что «Дракон» пошел не по плану. Но все мои опасения напрасны. Немезида далеко не беззащитна. А Дракон вдвое меньше ее. Отклонившись назад, подальше от кусачих челюстей Дракона, Немезида поднимает руку и обхватывает нападающую за талию. Ящерица-кайдзю яростно бьется, царапая руку Немезиды когтями. Когда это не помогает, Дракон бьет своим массивным хвостом, целясь в бок Немезиды. Но плоская часть хвоста лучше приспособлена для плавания, чем для того, чтобы ранить такого зверя, как Немезида, которая хватает хвост и тянет на себя. Сначала мне кажется, что она пытается разорвать Дрэкона пополам, но потом она отпускает монстра и размахивается на все 60 метров, ударяя его о ЕЕОБ и уничтожая то, что от него осталось. И на этом она не останавливается. Немезида продолжает избивать Дракона, швыряя монстра из стороны в сторону, выбивая из меньшего кайдзю все силы и разрушая город. Я морщусь, в полной мере осознавая, почему мне не стоит болеть за Немезиду. Если в этих зданиях кто-то был... И я привел ее сюда. Как и в случае с Александром Тилли, я принес в жертву столицу страны, и, как и в случае с кровавыми жертвоприношениями древности, я надеюсь, что это каким-то образом искупит грехи человечества перед высшей силой, известной как Немезида. Здания рушатся одно за другим, поднимая в воздух клубы пыли и дыма, которые частично скрывают Немезиду и Дракона. Дуэт рычит в унисон. Голос Немезиды звучит гневно и яростно. А вот голос Дракона звучит жалобно, как у гигантского воющего зверя. И тут я понимаю почему. Немезида выходит из-за дыма и поднимает Дракона высоко в воздух, вонзая когти в бока кайдзю поменьше. С победным ревом Немезида швыряет Дракона на монумент Первого дивизиона с ангелом на вершине — статую, похожую на копье. Я уверен, что монумент будет раздавлен, но, к моему удивлению, он появляется из спины Дракона вместе с гейзером из бурой плоти и крови, образуя первый в мире кайдзю-шашлык. Тело Дракона извивается и бьется в конвульсиях, но монстр не может пошевелиться. Немезида пригвоздила его к земле. Кайдзю содрогается и замирает. Мертв. Немезида убила двоих из пяти противников Гордона. Я слышу его крик, далекий, но полный гнева и отчаяния. Он либо стал свидетелем гибели Дракона, либо почувствовал ее. Возможно, и то и другое. Если он отреагирует на их смерть так же, как я отреагировал на смерть Коллинза или Вудстока, он станет опаснее, чем когда-либо. Забыв о своих опасениях за Лилли, я снова переключаюсь на Немезиду и думаю о том, что она сделает теперь, когда Дракон мертв. Пойдет ли она за Гордоном? Это было бы неплохо, но, в целом, Немезиду не особо заботит то, что происходит вокруг. Она может сравнять с землей Белый дом, чтобы добраться до Гордона, убив меня, Эндо и Лилли, не говоря уже обо всех солдатах, агентах Секретной службы и новоиспеченном храбром президенте. Но происходит совсем не это. Немезида с раздражением выпрямляется и смотрит на восток. Она что-то заметила и издает оглушительный рев. Мгновение спустя ей вторит второй рев, похожий на вой туманного горна. Я узнаю этот зов. Сцилла. Кайдзю-молот. Он в городе! Немезида несется по Южной лужайке, круша памятники, валя деревья и уничтожая несчастный танк, убивая его экипаж. Люди и техника на дальнем конце лужайки благоразумно отступают, но Немезида не сбавляет скорости, и не все успевают спастись. Гигантские ноги Немезиды давят отставших, и она начинает пробираться через Коммерческое здание, словно по полю с травой. Сцилла снова рычит, приводя меня в чувство и напоминая о том, что нужно делать. Я врываюсь в Белый дом, в котором теперь нет никого, кроме отдаленных криков и серого дыма, клубящегося в холле, как туман. Я пробегаю через вестибюль овальной формы и останавливаюсь на роскошном красном ковре в коридоре. Я кручу головой, пытаясь вспомнить планировку здания. Мое внимание привлекает движение в дымке. Я иду на звук, надеясь найти агента Секретной службы. Но вместо этого я вижу президента Бека, который тащит окровавленного агента Данна без сознания. Бек останавливается, увидев меня. Его лицо в крови, а нейронный имплантат отсутствует. — Что случилось? — спрашиваю я. «Эта тварь чуть нас не достала, — говорит он. — Так до бункера не добраться». Несмотря на то, что связь между нами разорвана, Бек, похоже, не замечает странности моего присутствия здесь и по-прежнему держится молодцом. Может быть, эффект будет постоянным? Мне почти жаль, что я изменил сознание этого человека, но видеть его в деле, спасающим жизнь Данну? Это вдохновляет. — Есть другой способ спуститься? — спрашиваю я. Он кивает. — Туннель в западном крыле, под ситуационным центром. — Западному крылу сейчас ничего не угрожает, сэр. Ведите его туда и оставайтесь там, пока я не приду за вами. Я разберусь с кайдзю. Он замолкает и смотрит на меня. Неужели он снова стал прежним? «Я всегда восхищался твоей решимостью, Хадсон, — говорит он. — Прости, что когда-либо сомневался в твоей способности справиться с этим кризисом. Не могу объяснить почему, но не думаю, что до сегодняшнего дня я мог бы сказать такое». Я в замешательстве, в основном потому, что не я ему это сказал. «Спасибо, сэр. Вам пора идти». Он кивает и начинает уводить Данна. — И когда приедешь, убедись, что все знают: на Немезиду нападать нельзя. Он снова замолкает, явно не зная, что сказать. — Не нападать? С чего бы это? — Нет времени объяснять, — говорю я. — Тебе просто придется мне довериться. Он, кажется, готов возразить, но потом говорит: «Сойдет» — и продолжает свой путь сквозь серый смог. — О! — восклицаю я, прежде чем потерять мужчину из виду. — Где тут лестница наверх? Бек указывает головой на правую часть коридора. «Вторая дверь справа». Я небрежно козыряю ему, говорю «спасибо» и иду к лестнице, перепрыгивая через ступеньку, несмотря на боль, которая продолжает терзать мое тело. На третьем этаже я оказываюсь над облаком дыма и понимаю, куда идти. Я легко нахожу темный коридор, следуя за ранеными солдатами и агентами Секретной службы, которых лечат их менее пострадавшие товарищи. Один из агентов видит, куда я направляюсь, и хватает меня за запястье. «Вам нельзя туда. Это слишком опасно». — Здесь ещё кто-нибудь есть? — спрашиваю я. — Всего один парень, — говорит он. — Одет как агент, но я его не узнаю. — Он щурится, глядя на меня. — И тебя тоже. Кто ты такой, черт возьми? Я отвечаю честно. «Объединенный центр Министерства внутренней безопасности». Он отпускает мою руку. — Слава богу. Я немного обескуражен такой реакцией. Не уверен, что когда-либо осознавал, сколько надежд люди возлагают на мое небольшое подразделение. Но поскольку мы единственные, кто действительно специализируется на кайдзю, он, должно быть, считает, что я так же хорошо справляюсь со своей работой, как и он со своей. Кстати об этом... «Президент Бек направляется в Центр управления чрезвычайными ситуациями через туннель в западном крыле. С ним агент Данн. Лучше бы вам всем тоже спуститься. Есть большая вероятность, что ситуация выйдет из-под контроля... и станет взрывоопасной. — Понятно, — кивает он. — Удачи, сэр. Я слегка улыбаюсь ему и вхожу в освещенный красным светом туннель, ведущий на крышу. Ноги наливаются тяжестью, пока я поднимаюсь по лестнице в конце туннеля. Стараясь не обращать внимания на боль и запах крови, я толкаю деформированную дверь в конце туннеля. На крыше тихо, защитники Белого дома покинули ее. Ракетные установки и пулеметы лежат в руинах. Самое защищенное здание в мире теперь беззащитно. Ну, почти. Я всё ещё здесь. Но один ли я? “Эндо!” Ответа нет. Я ковыляю на северо-восток, обходя разрушенную южную часть города и направляясь на звуки бессмысленного разрушения. — Эндо! — Сюда! Я вижу Эндо, стоящего у большого кондиционера, который заслоняет мне вид на город. Он спешит ко мне, странно ухмыляясь. — Я думал, ты умер, — говорит он. — Пф, — говорю я, махнув рукой. — Свалиться с крыши было частью моего плана. Он тащит меня за собой, совсем не похожий на себя. Он почти весел. — Ты должна это увидеть. Он заставляет меня бежать трусцой, и это больно, но постепенно я начинаю чувствовать себя лучше, мои затекшие мышцы расслабляются. Когда мы огибаем блок кондиционирования и доходим до задней стены, Эндо указывает на открывающийся вид. От этого зрелища у меня силы покидают. Ноги подкашиваются. И я могу думать только об одном: я это сделал. Эндо смотрит на меня, и в его глазах мелькает огонек. — Разве это не удивительно?   42 Марк Хокинс повидал в своей жизни немало безумных вещей. Он сражался с медведем гризли и убил его, вооружившись лишь ножом. Будучи смотрителем Йеллоустонского национального парка, он участвовал в нескольких поисково-спасательных операциях, которые заканчивались обнаружением трупа, и, будучи опытным следопытом, всегда находил его первым. А всего два года назад он потерпел кораблекрушение и оказался на острове в Тихом океане, населенном ужасными, созданными наукой химерами. Чудовища, среди которых был крокодил со щупальцами, отлично умели делать одно — убивать людей. Самым страшным из них была мать Лилли, Кайдзю, — он и не думал, что когда-нибудь снова услышит это имя, но с тех пор, как в Бостоне появился Немезис, он слышал его в бесчисленных новостных репортажах. После того как Хокинс сбежал с острова и ушел в подполье вместе с Лилли, он думал, что самые странные и опасные дни его жизни остались позади. Он был неправ. Он был так неправ. Сбегая по Пенсильвания-авеню, Хокинс мчался против потока спасающихся бегством людей, лавируя между храбрыми солдатами и танками, направлявшимися на звуки боя, которые по большей части представляли собой крики и рев монстров. «Берегись!» — крикнул кто-то. Хокинс поднял голову, когда угол Коммерческого здания обрушился и обломки разлетелись во все стороны. Он бросился на тротуар, укрываясь от бетонной крошки. Рядом с ним упал солдат, у которого реакция была послабее: ему в лицо вонзилась острая мраморная плита. Хокинс уставился на эту мрачную картину. Ему хотелось кричать. Ему хотелось убежать. Но он видел и худшее, чем изуродованное лицо этого солдата. Он видел, как его друзья превращались в чудовищ, в инкубаторов. И он выжил в этой бойне, потому что действовал, а не сдавался. Когда Хокинс встал, Немезида взревела, привлекая его внимание. Чудовищный кайдзю направлялся в ту сторону, откуда пришел Хокинс, и это было хорошо, но он пришел сюда не для того, чтобы сражаться с монстром в натуральную величину. Он пришел за другим. За человеком по имени Гордон. Предателем своей страны, который, возможно, не так уж сильно отличается от членов подпольной группы из Управления перспективных исследовательских проектов Министерства обороны США, которые поддерживали работоспособность «Острова 731» со времен Второй мировой войны. Хокинс на бегу свернул направо, на Экзекьютив-авеню, проскочив мимо горящего танка и группы солдат, оказывавших помощь раненым. Он хотел остановиться и помочь, но не нес ответственности за этих людей. Его беспокоила только Лилли. Хадсон предложил создать заповедник — огороженную частную территорию, где Лилли и ее дочери могли бы жить в мире. Но за это пришлось бы заплатить высокую цену. Ему нужны были мускулы Лилли. Ему нужна была Лилли-монстр, а не Лилли-девочка. В то время как Лилли, которая была оторвана от мира, но отчаянно хотела с ним познакомиться, с самого начала поддержала эту идею, у Хокинса были серьезные сомнения. Он согласился только после того, как Хадсон предложил разобраться в ситуации с Агентством по перспективным оборонным научно-исследовательским разработкам США и выяснить, кто за это в ответе. Если бы Лилли и ее... выводок были в безопасности — по-настоящему в безопасности до конца своих дней, — риск того стоил бы. Но Хокинс никогда не представлял себе ничего подобного. Это была зона боевых действий. Он остановился в грязи на месте, которое когда-то было лужайкой перед Белым домом. Вдалеке, за поваленными деревьями, он увидел кайдзю по имени Дракон, насаженного на монумент. Вокруг него растеклась лужа бурой крови. Это было хуже, чем зона боевых действий. Рассерженный окрик заставил его повернуться на север, в сторону Белого дома. Он не узнал этот баритон, но узнал интонацию. Это дело рук Лилли. Она добрая и нежная, но она молода и может быть очень раздражающей, когда захочет. Прижимаясь к деревьям и чувствуя себя как дома, Хокинс крался в тени, хорошо скрытый благодаря бронежилету, который дал ему Хадсон. Наготове у него было его любимое оружие — блочный лук. Лук выпускал стрелы со скоростью 120 метров в секунду. Он был тише пневматического пистолета и отличался высокой точностью благодаря оптоволоконному прицелу. Оружие было достаточно мощным, чтобы убить практически любое живое существо на суше, кроме разве что слона, и при этом добыча — или, в данном случае, враг — не догадалась бы о его местонахождении по звуку. Более того, коллега Хадсона, Эндо, предоставил ему несколько специально модифицированных наконечников для стрел. Он думал, что если они сработают так, как обещали, то это будет иметь большое значение. За спиной у него висело дополнительное оружие, предоставленное Хадсоном. Полуавтоматический дробовик Benelli M4 мог выпустить восемь патронов 12-го калибра так же быстро, как Хокинс нажимал на спусковой крючок. Каждый из этих патронов мог лишить человека конечности. Но Хокинс охотился не на человека. Хадсон, похоже, считал, что дробовик только замедлит Гордона. Это оружие на крайний случай. «Целься ему в лицо», — посоветовал Хадсон. Наблюдая за тем, как Немезида несется по городу, словно его и нет, Хокинс предпочел бы что-то вроде гигантской научно-фантастической лазерной пушки. Второй разочарованный крик снова заставил его обернуться на север. Он пригнулся у ствола высокого клена и огляделся. На другой стороне лужайки он заметил Лилли, которая карабкалась на дерево. С другой стороны к дереву протянулась огромная черная рука и впилась пальцами в кору, едва не задев Лилли. Если он поймает ее... Хокинс натянул тетиву на одну из стрел Эндо, которая, как он обещал, пробьет толстую кожу Гордона. Он прицелился, выжидая подходящего момента и стараясь не обращать внимания на звуки разрушений и человеческих страданий позади себя. Сейчас для него имело значение только то, что происходило прямо перед ним и что было в опасности. Он натянул тетиву, сдерживая всю эту кинетическую энергию. Он медленно дышал. Опытный охотник. Готовый действовать, он поджал губы и тихо присвистнул, подражая пению птиц. Он едва слышал этот звук, но у Лилли был исключительный слух, и она знала, что делать. Во время совместной охоты она бросалась вперед, вынуждая добычу бежать к нему. А он уже делал все остальное, не желая, чтобы Лилли убивала голыми руками. Несмотря на то, что она была и всегда будет наполовину кошкой, он хотел убедиться, что дикие инстинкты, которые помогали ей выживать на Острове 731, угаснут и больше не будет таких встреч, как ее первая встреча с Хадсоном. Лилли вылетела из-за деревьев и взмыла в воздух на высоту пяти метров. Он и раньше видел, как она прыгала с большей высоты, но каждый раз вздрагивал. Он резко вдохнул, но вскоре она уже была на земле и бежала к нему. Позади нее с грохотом появился восьмифутовый голиаф с толстыми конечностями, отдаленно напоминающий человека, и ударил по дереву, на котором стояла Лилли. — Вверх, — сказал Хокинс достаточно громко, чтобы Лилли услышала. Она взмыла в воздух и приземлилась на дерево в тридцати футах над Хокинсом, не давая Гордону отвести взгляд. Пригнувшись и прислонившись к стволу дерева, Хокинс прицелился. Хадсон предупреждал, что нельзя стрелять в оранжевую мембрану на груди Гордона. Хокинс видел кадры того, что произошло в Бостоне. Он понимал, насколько это опасно, и целился в голову. Стрела бесшумно вылетела из лука, и тихий щелчок тетивы заглушил царивший вокруг хаос. Черная стрела, невидимая в ночи, пролетела мимо. Точно в цель. Стрела попала Гордону в лоб. Хокинс боялся, что стрела сломается или отскочит, но этого не произошло. Как и было задумано, она прошла сквозь кожу великана. Затем — через череп и мозг, находящийся под ним. Гордон остановился, пошатываясь, с растерянным видом. Он понимал, что с его телом произошло что-то ужасное, но не знал, что именно. Затем он скосил глаза и увидел стрелу. Вот оно, подумал Хокинс, прячась за деревом. Он осторожно положил лук и полез в карман. Найдя то, что искал, он оглянулся на Гордона и почувствовал, как его надежда улетучивается, как «Шринки Динк» в духовке. Гордон выдернул стрелу из головы, с любопытством посмотрел на нее и бросил на землю. Он все еще был немного ошеломлен, но при этом внимательно осматривал деревья. Хокинс спрятался за укрытием, выждал немного и снова выглянул из-за дерева. Гордон исчез. — Привет, — произнес баритон так близко, что он почувствовал его в своей груди. Хокинс обернулся и увидел над собой мамонта Гордона со зловещей ухмылкой. Хокинс схватил лук и попытался отползти назад, но споткнулся о корни дерева. Гордон протянул руку. Лилли с криком бросилась вниз. Она приземлилась на руку Гордона и вцепилась в нее, глубоко вонзив когти. Прежде чем гигант успел среагировать, она дважды полоснула его по лицу острыми как бритва когтями и спрыгнула. Гордон взревел и замахнулся, но она уже была на дереве и кричала Хокинсу, чтобы тот бежал. Но он этого не сделал. Вместо этого Хокинс вскочил на ноги, снял с плеча дробовик и направил его в лицо Гордону. Человек-кайдзю снова перевел взгляд на Хокинса и ухмыльнулся. — Я тебя съем. Хокинс знал, что Хадсон мог бы сказать что-то вроде «Съешь это», но ему не хватало чувства юмора, присущего этому человеку. Он просто нажал на спусковой крючок, и в лицо Гордону полетели пули 12-го калибра, заполнив промежутки между пересекающимися линиями, оставленными когтями Лилли. Затем он еще семь раз нажал на спусковой крючок, заставив Гордона отшатнуться. Несмотря на то, что в его лицо попало восемь пуль, генерал-предатель остался на ногах. Когда затих последний выстрел из дробовика, Гордон убрал руки от лица и сказал: «Я съем тебя медленно». — Черт, — выругался Хокинс, хватая лук и собираясь бежать. Когда Гордон сделал мощный шаг вперед, сократив расстояние между ними вдвое, Хокинс понял, что ему не сбежать. Пережив немыслимое, он наконец встретился с монстром, который его убьет.   43 Весь этот хаос вокруг меня — сирены, выстрелы, клаксоны, крики и рушащиеся здания — в мгновение ока меркнет перед лицом тошнотворной ясности. Я покойник. Не из-за какой-то непосредственной физической угрозы, а потому, что, если сегодняшние события будут восприняты не как блестящая победа, а как что-то другое, меня будут преследовать позором, как ракета с лазерным наведением. Я чувствую слабость, кровь отливает от лица. Наблюдение за тем, как два кайдзю разносят в клочья здание Капитолия США, может произвести такой эффект. По крайней мере, если вы тот, кто привел их сюда. Немезида добралась до северной стороны Капитолия как раз в тот момент, когда Сцилла подходила к южной. Раздался короткий рев, и оба монстра принялись орать друг на друга, как два пьяных дебошира по обе стороны машины. Пьяницы могли бы побегать вокруг машины, чтобы как следует отвесить друг другу оплеухи, но эти два кайдзю пробираются сквозь здание. Немезида быстро расправляется с Сенатским залом, пока Сцилла разносит Палату представителей. В отличие от меня, Эндо, похоже, получает огромное удовольствие от разрушений. Он тихо посмеивается, на его лице застыла улыбка с открытым ртом. Когда кайдзю добирается до ротонды и вцепляется в нее своими гигантскими когтями, а купол взрывается, как раздавленное яйцо, Эндо поворачивается ко мне. «Как будто Годзилла против Кинг-Конга». Смутное воспоминание о фильме из детства возвращается. Годзилла с одной стороны высокого японского здания. Кинг-Конг — с другой. Монстры пробивают здание, чтобы добраться друг до друга. Эндо прав. Монстры словно отдают дань уважения. Эндо протягивает мне небольшой бинокль. — Чтобы ты могла посмотреть. Не уверена, что хочу смотреть на это ближе, чем сейчас, но я беру объективы и подношу их к глазам как раз вовремя, чтобы увидеть, как рушится культовое американское здание, имеющее огромную историческую и финансовую ценность. Одним взмахом могучей руки Немезиды здание Капитолия перестаёт существовать. В стремлении добраться до Сциллы Немезида подставляет себя под удар. Пока Немезида отвлекается, монстр-молот бросается вперёд. Его нижняя челюсть открывается, обнажая ужасные зубы — самые длинные и острые среди всех кайдзю. Массивные челюсти смыкаются на предплечье Немезиды. Какое-то время сопротивление продолжается, но похожие на лезвия зубы медленно проникают в толстую плоть. Немезида поначалу не реагирует, и я думаю, что у кайдзю нет болевых рецепторов в броне или на коже. Но когда зубы проникают на несколько футов вглубь, Немезида запрокидывает голову и рычит от боли. Она отшатывается, поднимает руку и тащит Сциллу сквозь руины Капитолия. Сцилла держится, не отпуская руку, а Немезида трясет рукой, не задумываясь о боли. Зубы вонзаются глубже. Рев Немезиды становится пронзительным. Что-то пробуждается во мне. Весь мой страх и трепет улетучиваются. Я встаю и показываю Немезиде кулак. «Дай отпор!» Эндо смотрит на меня. Он ничего не говорит, но я вижу, что ему понравился мой порыв. Я хватаюсь за боковую стену на крыше Белого дома, а Сцилла начинает трясти головой, раскачиваясь взад-вперед. Из руки Немезиды течет красная кровь, капая на руины Капитолия. Немезида медленно поднимает руку, все выше и выше, пока Сцилла не отрывается от земли. Сила, которую она демонстрирует, впечатляет, но Сцилла почти не обращает на это внимания. Она просто цепляется за руку, как собака за веревку, и извивается. Мне кажется, она даже рычит. Когда Немезида смотрит на Сциллу своими карими глазами, кайдзю наконец замирает. Происходит сдвиг, и он не имеет ничего общего с физическим насилием — пока что. Язык тела Сциллы слегка меняется, как будто она понимает, что дело плохо, но отступать некуда. Далекий рев, глубокий и мощный, возвещает о приближении Каркиноса. Тифон не отстает. Я вижу их на горизонте, они возвышаются над городом всего в нескольких милях от нас, но быстро приближаются. Пройдет совсем немного времени, и бой превратится в схватку трех на одного, и хотя Сцилла все еще на пятьдесят футов ниже Немезиды, остальные два монстра ей под стать. По обеим сторонам рта Немезиды появляется ухмылка, обнажающая острые зубы. Она преодолевает боль и погружается в состояние, в котором чувствует себя как дома, — в ярость. Немезида издает такой рев, какого я от нее еще не слышал, изо рта у нее брызжет слюна. Она поднимает Сциллу повыше, а затем резко опускает руку. Тело Сциллы раскачивается, а затем падает. Когда гигантское тело кайдзю возвращается к Немезиде, она бьет его одной из своих массивных ног. Тело Сциллы обвивается вокруг ноги, которая вонзается в брюхо монстра, и из его легких вырывается сдавленный крик. От удара челюсти Сциллы разжимаются. Зубы выскальзывают, забрызгивая все вокруг кровью. А затем Сцилла взмывает в воздух и пролетает над руинами Капитолия. Кайдзю с молотом вместо головы приземляется на здания, которые смягчают его падение, как подушка из вспененного материала с эффектом памяти. Но когда гигант встает и отряхивается, здания остаются сплющенными. Не обращая внимания на приближающегося кайдзю, Немезида наклоняется вперед и снова рычит, но не двигается с места. Она провоцирует своего противника. Сцилла попадается на удочку и с раскрытой пастью несется на Немезиду. Когда Сцилла достигает точки невозврата, Немезида разворачивается, волоча за собой хвост, и сбивает им ряд машин, которые разлетаются по воздуху. Повернувшись спиной к Сцилле, она задирает хвост, хлещет им вверх и в сторону и хватает Сциллу под вытянутыми руками. Один из острых шипов на конце хвоста Немезиды вонзается в бок монстра, и от силы удара Сцилла переворачивается вверх тормашками. Кажется невероятным, что нечто столь огромное может так крутиться в воздухе, но вот оно — здоровенное кайдзю, кувыркающееся, как Мэри Лу Реттон. Сцилла врезается в мемориал Улисса С. Гранта, сокрушая и лошадь, и всадника, и с громким всплеском падает в Зеркальный пруд Капитолия. Ударная волна прокатывается под Белым домом, словно землетрясение. Сцилла бьется в воде, осушая большой пруд. Она жалобно стонет. Чудовище пытается перевернуться и сесть, но у него ничего не выходит. Затем оно с хрипом падает на спину, из бока хлещет бурая кровь. Сцилла повержена, но не мертва. Его глаза открыты, грудь вздымается при каждом вдохе. В целом он выглядит растерянным. Думаю, он никогда раньше не чувствовал боли. И теперь, когда это произошло, она ошеломлена. Сбита с толку. Но точно не смертельно ранена. Если только это не связано с Немезидой. Сцилла скоро встанет на ноги. А с появлением Каркиноса и Тифона это будет плохо. Немезиду понадобится помощь. Я опускаю бинокль, достаю телефон и звоню Вудстоку. — Мы здесь. Это Алесси. — Почему Вудсток не ответил? — спрашиваю я. — Он в отъезде, — последовал краткий ответ. — Почему Коллинз не... «В нее стреляли», — говорит Алесси. За долю секунды до того, как она снова заговорила, у меня закружилась голова. Паника охватывает меня, смывая действие адреналина, который бурлил в моих венах последние двадцать минут. Я чувствую, как слабеют ноги. Мне не хватает воздуха. В груди болит. «Броня остановила пулю, — говорит Алесси, — но ей довольно больно». — Я в порядке, — говорит Коллинз на заднем плане, ее голос едва слышен из-за шума лопастей вертолета. — Где ты? — спрашиваю я. «В миле от двух больших кайдзю, — говорит Алесси. — На востоке. Мы в пределах досягаемости». Я смотрю в бинокль, глядя поверх титанов-близнецов Каркиноса и Тифона. Даже если бы я мог разглядеть что-то за их огромными телами, из-за дыма, пожаров и мигающих огней охваченного ужасом города я не смог бы разглядеть в ночном небе огни Бетти. — Сколько у нас есть времени? — Два, — говорит она. — На какой из них нам нацелиться? Я смотрю на двух приближающихся кайдзю. Каркинос — более массивная версия Немезиса. Он немного ниже, но гораздо толще и мускулистее, и весит явно больше Немезиса. Он тоже покрыт костяными шипами, а на спине у него панцирь, под которым, без сомнения, скрывается пара светоотражающих крыльев. Раньше я думала, что Немезида идеально воплощает мой образ бога-чудовища, жаждущего мести, но Каркинос показывает, что Немезида — более утончённая версия того, кем она могла бы быть, вероятно, благодаря ДНК Майго. Тифон до жути похож на человека. И очень мужественен. Из всех новых кайдзю он единственный, кому я с уверенностью могу приписать пол. Этот монстр — настоящий мужик, даже несмотря на то, что в нем нет ничего от кайдзю. Он держится с вызывающей самоуверенностью. Как будто он на самом деле бог, а мы все — муравьи, едва достойные его внимания. В то время как другими кайдзю движут эмоции, Тифон кажется почти холодным и расчетливым. Но при этом он гораздо менее защищен. Несмотря на шипы и когти в стратегически важных местах — на локтях, коленях и предплечьях, — большая часть его тела покрыта толстой волокнистой кожей. Идеальная мишень. — «Тифон», — говорю я. — Цель — «Тифон». — Ты уверен? — спрашивает Эндо. Он слышал только одну сторону разговора, но план ему известен. — Тифон выглядит... — Умница, — говорю я. — Да, я знаю. Но нейроимплантат ни за что не пробьет броню Каркиноса. Он ненадолго задумывается, затем кивает и снова поворачивается к надвигающейся схватке. Я тоже поднимаю голову и вижу, как Немезида поворачивается, чтобы сразиться с двумя новоприбывшими. На мгновение мне кажется, что она совершила ошибку, повернувшись спиной к Сцилле, но она взмахивает своим смертоносным хвостом и обрушивает его на брюхо Сциллы. Хвост не пробивает кожу, но Сцилла вздрагивает и воет от боли. — Ты готов ехать? — спрашиваю я по телефону. «Я уже настроил частоту под вашу гарнитуру, мы на связи», — говорит Алесси. Я положил руку на макушку, ощупывая модифицированную шапочку-бини. Она плотно прилегает к голове и готова соединить мой разум с чужим. Если бы в моем списке желаний была строчка «Самая идиотская вещь, которую кто-либо когда-либо делал в истории человечества и, возможно, Вселенной», я бы вычеркнул ее после этого. Одно дело — связаться с Немезидой. Она не сопротивлялась. Но один из этих кайдзю? Они по определению враждебны. Мое ментальное присутствие вряд ли будет воспринято благосклонно. Я могу впасть в кому, как Эндо, или мне могут сделать лоботомию. — Давай. Я готов.   44 Я могу определить местоположение Бетти, когда они запускают нейронный имплантат. Я не слышу, как ракета проносит устройство по ночному небу, но вижу огненный шлейф за ним. Наблюдая за полетом снаряда, я вдруг понимаю. Какие бы силы обороны ни атаковали этих кайдзю, они остановились или отступили. — Эндо, — кричу я. — Узнай, где военные! Он в замешательстве смотрит на меня. Наверное, мне не стоило зацикливаться на таких вещах перед слиянием разумов с кайдзю. Но потом я вижу, что он понимает, насколько это важно. Если военные бегут куда глаза глядят, возможно, я сделал Бека слишком смелым, и он готов сбросить ядерную бомбу на собственную голову. И наш. И у Коллинза. Эндо берет в руки телефон, а я продолжаю наблюдать за продвижением имплантата. Он скользит по воздуху, мерцая. По-моему, слишком ярко. Пока Каркинос и Немезида, два длиннохвостых кайдзю, выясняют отношения, Тифон стоит неподвижно и наблюдает. Его голова слегка наклонена, взгляд неподвижен. Я не думаю, что Тифон вообще что-то чувствует, кроме отвращения. Когда имплантат приближается к его голове, он бросает на него взгляд. Я глубоко вздыхаю, готовясь к подключению. Я не знаю, чего ожидать, кроме мучительной боли, о которой рассказывал Эндо. Тифон медленно поворачивается в сторону имплантата, и ракета корректирует траекторию, не отклоняясь от курса. Но затем кайдзю демонстрирует свой интеллект: он поднимает одну из своих могучих рук и сбивает имплантат с неба, словно надоедливого жука. Не думаю, что он точно знал, что это такое, — вряд ли он настолько умен, — но он распознал в нем угрозу. Он повидал достаточно ракет, чтобы понять, что они не сулят ничего хорошего. С одной стороны, я рад, что сейчас не участвую в ментальной схватке с Тифоном, но с другой — это ужасное развитие событий. Каркинос, естественно, защищен от воздействия импланта, и, похоже, Тифон не позволит ничему попасть ему в лицо. Даже если бы ВВС обстреляли их ракетами и имплантат проник внутрь, он, скорее всего, был бы уничтожен случайным взрывом. И тут я понимаю, что у нас есть цель попроще. Я снова перевожу взгляд на Сциллу. Кайдзю выглядит так, будто нежится в остатках воды в Зеркальном пруду. Его верхняя губа то и дело морщится, обнажая длинные зубы. Он все еще в шоке, но надолго ли? Я уже собираюсь позвонить в Вудсток, как вдруг раздается звонок. Я принимаю вызов, не глядя на экран. — Сцилла. — Что? — спрашивает женский голос. Голос знакомый, но это не Коллинз и не Алесси. — Кто это? — Бетти, — говорит женщина. У меня такое чувство, будто меня ударили по лицу. — Подруга Бетти? — А какая ещё Бетти может быть? «Откуда у тебя этот номер?» — спрашиваю я. — Какой-то парень по фамилии Уотсон, — говорит она. — Но послушай. После всего, что случилось, я увидела тебя по телевизору. Я задумалась. Может быть, я была... Я говорю единственное, что приходит мне в голову: «Клик», — и кладу трубку, мысленно отмечая, что нужно поговорить с Уотсоном о безопасности. Мой телефон снова звонит, и я отвечаю. — Бетти, тебе лучше... — Можешь обращаться ко мне, — говорит Алесси. — Не к вертолёту. Вертолёт «Бетти». Слава богу. — Цель «Сцилла», — говорю я. — Я тебя понимаю, — говорит она. — Просто не знаю, куда бить. — Эндо, — говорю я, отвлекая его от разговора с тем, кому он звонил. — Мы собираемся опробовать имплантат на Сцилле. Куда нам... — В затылок, — говорит он. — За глаз. Подойдет любая сторона. — И возвращается к разговору. Я передаю информацию, и Алесси передает меня Коллинз, пока та готовится ко второй — и последней — попытке. — Эй, — говорит Коллинз почти непринужденно. — Я просто хотел сказать, что, если после этого ты превратишься в овощ, я не буду сидеть рядом и кормить тебя с ложечки. Я не могу сдержать улыбку. — Но я люблю больничный пудинг. «Ты растолстеешь, если будешь лежать неподвижно», — говорит она. — Это правда. Что, если я заранее дам тебе разрешение воспользоваться моим вегетативным телом? Поступай со мной как хочешь? Она смеется, и это немного снимает напряжение. — Ты точно знаешь, что сказать женщине. — Что? — спрашиваю я. — Кто бы не захотел поразвлечься с бледным, атрофированным, лежащим без сознания мужчиной? Теперь я тоже смеюсь и начинаю сомневаться в этом плане. Мы могли бы просто уйти. Пусть все идет своим чередом. Конечно, мы могли бы провести остаток жизни, скрываясь от Гордона и его кайдзю, но мы были бы живы и вместе. К несчастью для меня, я стремлюсь поступать правильно, как Немезида стремится к мести. Я не могу уйти. Чего бы мне это ни стоило. Кто-то должен положить конец этому безумию, и я, пожалуй, единственный, кто может это сделать. — Мы почти на месте, — говорит Коллинз, и ее голос становится серьезным. Я всматриваюсь в ночное небо и вижу, что ходовые огни мигают красным и белым, и они гораздо ближе, чем раньше. Они в полумиле от «Сциллы», на расстоянии ста футов. Не успеваю я отдать приказ стрелять, как слышу грубый скрежещущий звук и оборачиваюсь к Немезиде. Каркинос и Тифон заняли позицию на безопасном расстоянии от Немезиды. Возможно, они оценивают ее, выискивая слабые места. Но Немезида, у которой больше опыта в разрушении, не говоря уже об уничтожении кайдзю, не собирается давать им время. Ее грудь вздымается. Она открывает рот. Она вот-вот применит еще одну взрывную технику. Я придумал несколько разных названий для этой атаки. Какое-то время лидировало название «Метеоритный плевок». Но когда я задумался о том, что означает плевок в кого-то, я придумал название «Жгучее презрение» — эта атака применяется, когда нападающему уже надоели ее выходки. — Прекратите огонь, — кричу я в трубку. — Ложитесь. Ложитесь! Ложитесь! Ложитесь! Я понятия не имею, услышал ли меня Коллинз и предпринял ли какие-то действия Вудсток. Времени нет. Я хватаю Эндо за руку и тяну за собой. Через мгновение он уже бежит за мной по крыше Белого дома. Позади нас раздается влажный хлопок. Я не вижу, но знаю, что «Немезида» только что выстрелила ярко-оранжевым зарядом. У нас в запасе считаные секунды. Когда мы подходим, дверь открыта, и солдаты снова высовываются наружу. «Назад!» Я машу на них руками, как раненая птица. «Назад в дом!» К счастью, мужчины послушались и отступили, а один из них придержал дверь для нас с Эндо. Мы то бежим, то падаем на ступеньках. Солдат захлопывает за нами дверь. Он смотрит на нас сверху вниз и что-то кричит, но его голос заглушает оглушительный грохот, от которого сотрясается все здание. Дрожь длится всего пять секунд, но свет гаснет, и и без того темный коридор с красными лампами погружается в кромешную тьму. На мгновение в коридоре воцаряется тишина. Возможно, все так же, как и я, удивлены тем, что остались живы. В темноте я нахожу лестницу и поднимаюсь наверх, приложив руку к стальной поверхности. Она теплая, но не горячая. Взрыв не затронул Белый дом. Я рывком открываю дверь и вываливаюсь в ночь. В воздухе пахнет дымом, и это не запах костра. Это едкий дым от горящей цивилизации. Бетон, пластик, химикаты и люди. Дышать этим вредно, но я почти не обращаю на это внимания, пока бегу обратно на свою наблюдательную площадку на крыше. Прикладываю бинокль к глазам и ищу Бетти. Вертолета нигде не видно. Но мертвы ли они? Я достаю телефон, но впервые обращаю внимание на то, что меня окружает. В воздухе, словно миллион светлячков, парят светящиеся оранжевые обломки. Огромный круг радиусом в милю вокруг Немезиды во всех направлениях выжжен дотла. Белый дом находится всего в полумиле от эпицентра взрыва. Немезида невозмутимо стоит в центре разрушений. Ее противники, похоже, тоже не пострадали. Они единственные, кто остался невредимым. Эндо подходит ко мне с обеспокоенным видом. — Вертолет? Как и я, он эгоистично беспокоится о вертолете больше, чем о том, что большая часть Вашингтона только что исчезла. Я качаю головой и спрашиваю: «Кто она? Алесси?» Она мне не девушка и не любовница. Я никогда не чувствовал ничего подобного. Но они очень привязаны друг к другу. — Сводная сестра, — говорит он. Вот это да. Я набираю номер. Раздается сигнал голосовой почты, и я звоню еще раз, но результат тот же. Я уже собираюсь предложить пойти и найти их, но меня заставляют поморщиться два оглушительных рыка. Каркинос несется вперед, опустив голову и выставив шипы. Тифон тоже движется, огибая Немезиду с фланга. Вот-вот начнется настоящая битва.   45 Эшли Коллинз проснулась от запаха дыма. Она дважды кашлянула, и каждый раз, когда она втягивала воздух, в голове вспыхивала новая волна боли. Она застонала и прижала руку к виску, где ощущалась боль. Ее волосы были липкими от чего-то. От крови. Она моргнула. Теперь, когда зрение прояснилось, она оглядела внутреннее пространство Бетти. Что?.. Не в силах разобраться в этом странном мире, Коллинз снова закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов, чтобы собраться с мыслями. Они получили предупреждение от Джона. Она вспомнила, как вертолет резко нырнул за здание. Затем вертолет накренился, и они упали. Мы разбились, поняла она, снова открыв глаза. Вертолет лежал на боку. Коллинз все еще была пристегнута на заднем сиденье. В окне рядом с ней, которое теперь было опущено, виднелась паутина трещин, и было видно, куда она ударилась головой. Вудсток и Алесси пропали. Сквозь разбитое окно кабины было видно городскую улицу с припаркованными машинами. Чуть дальше, на перекрестке, по переулку стелился черный дым, подсвеченный тысячами мерцающих, словно волшебных, угольков. Один из кайдзю принесён в жертву, подумал Коллинз. Нам повезло, что мы живы. Уперевшись левой рукой в окно, она отстегнула ремень безопасности. Сила тяжести потянула ее вниз, прижав к окну. Все тело болело, и ее охватило непреодолимое желание уснуть, но она боролась с ним, помня, что поставлено на карту. Кто был на кону. Джон зависит от нас. Она забралась на переднее сиденье и сразу заметила две вещи: у вертолета еще работал двигатель, а пассажирская дверь была открыта. Стараясь ничего не задеть на панели управления, Коллинз выбралась из вертолета через открытую дверь. Снаружи она услышала отдаленный рев разъяренного кайдзю, на которого взрыв не повлиял, но звуки города и военных стихли. Теперь пустоту наполняли другие звуки. — Вот же сукин сын! Вудсток. Коллинз перелезла через борт вертолета, направляясь на звук, и перегнулась через край. Вудсток и Алесси были внизу и возились с вертолетом, но выглядели неважно. У Вудстока была явно сломана нога. Алесси одной рукой дергал за гаечный ключ, а другая беспомощно свисала. Несмотря на травмы, они пытались снять пусковую установку для нейронных имплантатов, закрепленную на днище вертолета. «Одной рукой не дотянуться», — пожаловался Алесси. — Ну, я же не могу стоять, верно? — сказал Вудсток. — Так что тебе придется... — Думаю, я справлюсь, — сказал Коллинз. Алесси поднял голову, увидел Коллинза и едва не упал в обморок. — Слава богу. Коллинз перевалилась через край и упала на щебеночное покрытие. Она грациозно приземлилась, несмотря на боль в теле и голове. Ей было очень больно, но по сравнению с Вудстоком и Алесси она была в порядке. Алесси поднял гаечный ключ. «Остался всего один болт». — Надо было меня разбудить, — сказал Коллинз, забирая гаечный ключ. «Пытался, — говорит Вудсток. — Руки и ноги у тебя, может, и в порядке, но тебе нужно поберечься. С сотрясением мозга шутки плохи». Коллинз одной рукой принялся за болт, а другой придерживал гранатомет. — Ты просто говоришь это, чтобы потом рассказать Джону. Вудсток прислонился к колесу брошенной машины, поморщившись от боли, когда выпрямлял ноги. — Почти. «Эта штука вообще взлетит?» — спросил Коллинз. «Я могу запустить его дистанционно, — сказал Алесси. — Но кто-то все равно должен направить его в нужную сторону». Коллинз почувствовал, что болт вот-вот выпадет. — Сколько он весит? Алесси пожал плечами. — Сто фунтов. Коллинз крепче сжала пусковую установку, и в этот момент затвор соскочил. Она бросила гаечный ключ и обхватила цилиндр обеими руками. Он весил больше ста фунтов, но в прошлом ей приходилось поднимать и переносить и более тяжелые вещи. Не с сотрясением мозга, конечно, но сейчас было не время ныть. — Ты уверен, что понял? — спросил Вудсток. Коллинз крякнула, подняла цилиндр и прижала его к плечу. «Мой дедушка говорил: “В драке важен не размер собаки, а размер драки в собаке”». — Говоришь как настоящая жительница Мэна, — с улыбкой сказал Вудсток. — Ты растопила мое сердце. — Твой дедушка цитировал Марка Твена, — сказал Алесси, прислонившись к днищу вертолета. — Ну да, мой дедушка был начитанным. — Коллинз посмотрел на здание, за которым они укрылись и которое разбили вдребезги. Оно почти не пострадало. — Ты уверен, что это сработает? Алесси достала из кармана телефон и дважды продиктовала номер. «Позвони мне, когда будешь на месте. Я обо всем позабочусь». У Коллинз в кармане был личный телефон. Она кивнула и направилась к открытым входным дверям здания, надеясь, что взрыв не повредил местные вышки сотовой связи. Под ногами хрустело битое стекло, когда она шла по вестибюлю. Стойка регистрации больше походила на бункер. Металлодетектор вел в дальнюю часть вестибюля, где виднелась лестница. Коллинз не знала, для чего используется это здание, но предположила, что здесь находятся резервные офисы для сотрудников Палаты представителей и Сената. Внутри здания горели аварийные лампы, освещая несколько стен. Она почти ничего не видела. Она двигалась, скользя ногами по полу, боясь споткнуться о какое-нибудь невидимое препятствие. Но путь был свободен, и вскоре она добралась до ряда дверей лифтов, за которыми была лестница. Ее охватила волна головокружения. Перед глазами заплясали звездочки. Она осторожно поставила металлический цилиндр на пол и сделала несколько глубоких вдохов, стараясь удержаться на ногах. Если она упадет, то вряд ли сможет встать. «Я ни за что не поднимусь по лестнице», — подумала она, вспомнив о пятнадцати этажах здания. Она взглянула на лифт. Интересно, он еще работает? Возможно, в правительственном здании есть аварийное питание, которое позволит лифтам работать, по крайней мере какое-то время, чтобы важные персоны не застряли. Передвинув цилиндр по мраморному полу, она нажала кнопку вызова. Лифт звякнул, и двери открылись. Коллинз не особо задумывалась о религии, но не сомневалась, что некая высшая сила только что вмешалась в ее жизнь. «Спасибо, малыш Иисус». Она вошла в лифт и нажала кнопку самого верхнего этажа. Двери закрылись. Лифт задрожал и начал подниматься. Казалось, что он едет слишком медленно, и свет над головой несколько раз мигнул, но кабина уверенно поднималась. Двери с лязгом открылись, словно пытаясь выполнить последнее задание. Коридор за ними был освещен тусклыми аварийными лампами. Немного отдохнув, прислонившись к стене лифта, Коллинз снова прижала цилиндр к плечу и вышла в коридор. Она быстро нашла лестницу слева и, хромая, направилась к двери. На лестничной клетке она посмотрела вверх. Ей предстояло преодолеть два пролета. Она сделала несколько быстрых глубоких вдохов, насыщая легкие кислородом. Это немного прояснило мысли, но боль не утихла. Она быстро поднялась по лестнице, всю дорогу глубоко дыша. К тому времени, как она добралась до второго этажа, она вспотела и задыхалась, но от физических усилий кровь забурлила в жилах, и она смогла побороть желание просто упасть в обморок. Путь на крышу преграждала зеленая металлическая дверь. Она подергала ручку и, как и ожидала, обнаружила, что дверь заперта. Вздохнув, она положила гранатомет на бетонный пол и достала пистолет 50-го калибра, радуясь, что перезарядила его после побега из секретной лаборатории Зумба. Будет больно, подумала она, жалея, что не может заткнуть уши. Мгновение поколебавшись, она нажала на спусковой крючок. От оглушительного выстрела она вскрикнула и прижала свободную руку к уху, но мощный выстрел сделал свое дело, выбив замок из двери. Она взялась за освободившуюся ручку, подергала ее и потянула. Дверь с грохотом открылась, выпуская наружу теплый дым. Коллинз закашлялась, к ней снова подступила тошнота, но она пересилила себя, взяла гранатомет и вышла в освещенную огнями сражений ночь. Она, пошатываясь, вышла на крышу и направилась на звук боя. Добравшись до обугленного края, она выглянула наружу и увидела ад. Большая часть города превратилась в пепел. По всему периметру бушевали пожары. Судя по столбам дыма, поднимавшимся снизу, ее здание тоже горело. Присев на корточки у края здания, она положила пусковую установку на каменную крышу и позвонила Алесси. «Ты уже там?» — удивленно спросил Алесси. — Лифт работает, — сказал Коллинз. — Пожалуйста, скажи, что ты готов. — Просто направь пусковую установку на Сциллу. Я воспользуюсь системой наведения, чтобы навестись на нее и запустить ракету, но... тебе придется несладко. «Я понимаю, как работают ракеты, — сказал Коллинз. — Давайте просто сделаем это». Она включила громкую связь и сунула телефон в карман. Затем закинула гранатомет на плечо и подошла ближе к краю. Немезида стояла в миле от нее, лицом к Коллинзу. Каркинос и невозмутимый Тифон стояли перед Коллинзом спиной к ней, не замечая ее присутствия. Казалось, они оценивающе смотрят друг на друга, медленно двигаясь широкими разрушительными кругами, как борцы на ринге. Она увидела, что Сцилла все еще лежит в зеркальном бассейне, но уже начинает шевелиться. У них мало времени. Она направила пусковую установку на Сциллу и крикнула: «Готово!» — Подожди, — раздался приглушенный голос Алесси. — Как только эта штука взлетит, можешь двигаться, хорошо? — Просто стреляй! — крикнула Коллинз. У нее кружилась голова, руки дрожали. — Цель захвачена, — сказал Алесси. — Огонь через три, две, одну... Ракета внутри контейнера взорвалась, пробив заднюю стенку. Она почувствовала, как жар опалил плечо, но продолжала держать пусковую установку. Затем ракета вылетела, оставив за собой волну жара. Коллинз закричала от боли, выронила пусковую установку и упала на крышу, где и осталась лежать, не шевелясь, пока ракетный нейронный имплантат прокладывал себе путь через руины центра Вашингтона.   46 Марк Хокинс удивленно вскрикнул, когда его ноги оторвались от земли. Его подняла рука, гораздо более сильная, чем у обычного человека. Но это был приятный сюрприз, потому что кулак, обхвативший его доспехи, принадлежал Лилли, а не Гордону. Увидев, что добыча ускользает, Гордон бросился в погоню, но было уже слишком поздно. Лилли на своем скоростном лифте подняла Хокинса на тридцать футов вверх, а затем перенесла его через переплетение ветвей, с дерева на дерево, быстрее, чем Гордон мог бы бежать по земле. Когда Лилли наконец остановилась, она посадила его на высокую ветку и спросила: «Ну как?» — Хорошо, — ответил он. — Спасибо. Она улыбнулась по-кошачьи и растворилась в клубах черного меха. Придя в себя, Хокинс натянул тетиву и стал искать Гордона, чувствуя себя Робин Гудом, когда смотрел в оптический прицел своего лука, стоя на ветке в тридцати футах над землей. Его скрывали ветви, усыпанные листвой, но листва также мешала обзору. Он бормотал ругательства, продвигаясь дальше по ветке, которая прогибалась под его весом. Впереди все прояснилось, он обхватил ветку ногами, чтобы не упасть, и снова прицелился. Натянув тетиву, он свистнул, подражая крику птицы. Он слышал, как внизу Гордон гонится за Лилли, а вдалеке рычат гигантские монстры, но сквозь все эти звуки отчетливо доносился птичий крик. Лилли была уже близко. Она пронеслась мимо. Размытый силуэт в ночи. Сверхчеловек. Гордон тоже двигался быстро, но, несмотря на темный окрас, выделялся на фоне остальных. Хокинсу потребовалось всего полсекунды, чтобы прицелиться и отпустить тетиву. Стрела со свистом пронеслась по воздуху, устремилась вниз, пробила листву и нашла цель. Стрела пробила толстую плоть правого плеча Гордона и вонзилась на полтора метра в землю. Гордон с рычанием от досады остановился. Он посмотрел на стрелу, зарычал и резким движением руки вырвал ее из тела, оставив в нем шесть дюймов. Затем он поднял голову и сквозь листву посмотрел в ту сторону, куда улетела стрела, прямо на Хокинса. «Вам понадобится нечто большее, чем детская игрушка», — сказал Гордон. Великан сделал шаг к дереву, пока Хокинс натягивал тетиву, но потом остановился и повернулся на восток. Хокинс, который никогда не упускал удобного случая, выпустил стрелу. Она попала Гордону в шею, но тот даже не вздрогнул. Вместо этого он пригнулся и свернулся в клубок. Что за...? Хокинс вовремя повернул голову на восток и увидел, как в воздухе парит ярко-оранжевый шар. Великан по имени Каркинос взревел и замахнулся на него одной из своих массивных рук с двумя когтями. А потом вспыхнул свет, яркий, как сотворение Вселенной. Хокинс от неожиданности вскрикнул, прикрывая глаза, и в этот момент выпустил из рук дерево. Он начал падать, но поджал ноги и остановился, зависнув под углом в шестьдесят градусов. Так он и застыл на полсекунды. А потом раздался звук. И ударная волна. И жар. Хокинса оторвало от ветки и швырнуло в сторону. В голове у него все перемешалось, в ушах зазвенело от взрыва. Он крутился в воздухе, у него кружилась голова, пока он летел навстречу своей гибели. Но когда его траектория в воздухе пошла вниз, он почувствовал, что его крепко держат. Открыв глаза, он увидел, что Лилли смотрит на него сверху вниз. Ее желтые глаза были живыми и решительными. — Ты мой. Когда они приземлились, Лилли смягчила удар ногами, как будто они упали всего на несколько футов. Затем она поставила Хокинса на ноги. Он так переживал за ее безопасность, но вот она, спасает его. Всего за несколько лет Лилли повзрослела. Она стала матерью. Умелой охотницей. Воительницей. А теперь она спасает его, возвращая долг за то, что он забрал ее с острова. Не успев поблагодарить Лилли, он оглянулся через ее плечо. Дальняя часть Южной лужайки была в огне, но это его почти не волновало. Вдалеке в небо поднималось грибовидное облако. На мгновение он забеспокоился о радиации, но потом вспомнил светящуюся оранжевую сферу, которую видел. Он, как и все в мире, знал, что происходит, когда эти оранжевые мембраны на теле Немезиды лопаются. А новый трюк Немезиды заключался в том, что она выпускала изо рта шарики поменьше. Если она не будет осторожна, Немезида убьет тех самых людей, которые пытаются ей помочь. Или все-таки наоборот? План Хадсона в этой части был довольно расплывчатым. В конце концов, Хокинс решил, что это ситуация из серии «враг моего врага — мой друг». Но как такое существо, как Немезида, может понять, кто на ее стороне, а кто нет? Он сомневался, что великан вообще заметит их присутствие, не говоря уже о том, чтобы попытаться их спасти. «Вот такой меня увидят люди? — спросила Лилли, глядя на свежие разрушения. — Я чудовище? Кайдзю?» Этот вопрос от Лилли был очень личным. Слово «Кайдзю» для нее имело особое значение. Так звали ее мать. Но теперь она понимала, что для всего мира монстры — это «Кайдзю». А ее мать была монстром. — Даже близко нет, — ухмыльнулся Хокинс. «Я больше не хочу прятаться», — сказала она. — Возможно, все не так просто. «Прятаться приходится только монстрам», — сказала Лилли. Хокинс понял, к чему она клонит, но не был в этом уверен. Затем он подумал о том, сколько камер, вероятно, снимают Белый дом и прилегающую территорию. Ее противостояние с Гордоном будет... Гордон! Черная тень пронеслась сквозь ночь. — Берегись! — крикнул Хокинс. Не успел Хокинс отреагировать на собственное предупреждение, как его подняли в воздух и подбросили вверх. Он вытянул руки и ухватился за низкую ветку. Оглянувшись, он увидел, что Лилли вовремя пригнулась, чтобы увернуться от удара Гордона. За размашистым ударом последовал сокрушительный. Лилли отскочила в сторону, а кулак Гордона оставил в земле воронку. Вместо того чтобы убежать, Лилли бросилась на Гордона, застав его врасплох. Она дважды полоснула когтями по его груди, едва не задев оранжевые мембраны, о которых ее предупреждали, вырвалась из его объятий и ударила его ногой в живот. Когда Гордон согнулся, она ударила его коленом в подбородок, запрокинув ему голову. Она двигалась грациозно и быстро, но Хокинс видел, что она теряет себя. Какая-то первобытная часть ее существа брала верх, побуждая к атаке. Против любого другого эта тактика была бы смертоносной и кровавой, но тело Гордона выдерживало удары. Черная плоть и бурая кровь разлетались в стороны, но с каждым ударом эффект становился все слабее. Вскоре Гордон выпрямился, не подавая виду, что ему больно, несмотря на то, что женщина-кошка прогрызла ему грудь. Не заметив, что ее противник изменился, Лилли не увидела, как он потянулся к ней. Он обхватил ее за талию и поднял в воздух. Лилли гневно взвизгнула, царапая его запястье когтистыми пальцами, пинаясь и брыкаясь. Она была беспомощна. Хокинс потянулся к тому месту, где обычно висел его лук. Его там не было. Как и дробовика. Он посмотрел на свое прежнее место и увидел, что лук свисает с ветки. Двигаясь с отточенной ловкостью человека, который много времени проводит на деревьях, он полез вверх, перепрыгивая с ветки на ветку и поднимаясь все выше. Подъем занял всего пять секунд, но за это время ярость Лилли улеглась, сменившись криками боли. Хокинс ухватился за лук, развернулся и выровнял равновесие. Он натянул тетиву, отпустил ее и выпустил стрелу. Плохо нацеленный выстрел попал Гордону в ногу и отскочил, не причинив вреда. Но Гордон обратил на это внимание. Здоровяк обернулся. Лилли все еще сопротивлялась, но уже не издавала ни звука. Гордон прижимал ее к полу, не давая вздохнуть. На этот раз Хокинс тщательно прицелился, но быстро выпустил еще одну стрелу. Она попала в цель, угодив Гордону в грудь, прямо над его собственной взрывной мембраной. Стрела должна была попасть в сердце, но Гордон, казалось, не обратил на нее внимания. Свободной рукой он смахнул стрелу. Следующие две стрелы подействовали так же, и тело Лилли обмякло. В отчаянии Хокинс начал спускаться с дерева. — Отпусти ее! Он остановился на безопасном расстоянии от Гордона и натянул тетиву. У него осталось всего пять стрел. Но прежде чем он успел выстрелить, Гордон удивленно вскрикнул и схватился за голову. — Нет! Нет, нет, нет! Гордон упал на колени и стал бить кулаками по земле, едва не задев Лилли. Пока генерал стоял к нему спиной, Хокинс незаметно выпустил в него еще две стрелы. С гневным рыком Гордон перестал колотить кулаками по земле и резко развернулся в сторону Белого дома. «Хадсон... Я убью тебя, сукин ты сын!» Он вскочил на ноги и бросился в сторону разрушенного Белого дома. Хокинс знал, что их задача — отвлекать Гордона, пока Хадсон делает свое дело, но сам он уже мало что мог сделать. Или так оно и было? Взглянув на Лилли и увидев, что ее грудь вздымается и опускается, он выпустил три последние стрелы в спину Гордону, целясь туда, где, по его мнению, находилась светящаяся мембрана. Гордон не выказал ни боли, ни дискомфорта. Он просто бросился вперед, к Белому дому и Гудзону. Хокинс полез в карман, надеясь покончить со всем этим прямо сейчас, но карман был пуст. Он потерял передатчик, который дал ему Эндо. Не в силах больше ничего сделать, Хокинс опустился на колени рядом с Лилли. Он взял ее голову в руки и погладил по мохнатой щеке. — Просыпайся, малышка. Ну же, просыпайся.   47 Немезида реагирует на атаку Каркиноса, наклоняя голову и корпус вниз и направляя огромные шипы на спине в сторону приближающегося кайдзю. Каркинос, то ли охваченный эмоциями, то ли слишком глупый, чтобы что-то соображать, продолжает двигаться вперед, протягивая руки к Немезиде и издавая оглушительный рев. Каркинос с силой врезается в Немезиду, частично насаживаясь на ее спину. На мгновение кажется, что вес кайдзю окажется слишком велик, но я вижу, как напрягаются мышцы ног Немезиды. Ее руки отталкиваются от выжженной земли. И Каркинос, который и не думал останавливаться, внезапно оказывается в воздухе. Весь мир содрогается, когда на землю опускается огромный кайдзю. В воздух поднимается пепел, закрывая обзор, но не настолько, чтобы я не увидел, что происходит дальше. Тифон. Пока Немезида переворачивала Каркиноса, он сократил расстояние между ними. Двигаясь с человеческой быстротой и ловкостью, он подкрался к Немезиде сзади, пока она стояла, выгнув спину. Прежде чем она успела среагировать на его появление, гигантский человекоподобный монстр схватил ее за подбородок когтистыми руками и оттянул голову назад. Она пытается сопротивляться, тыча шипами ему в живот, но он упирается ногой ей в спину и толкает ее вперед, с силой оттягивая ее подбородок. Это смертельный удар, который может сломать Майго шею. Майго... Меня охватывает почти неконтролируемая ярость, когда я вижу, что нападают не на кайдзю, а на маленькую девочку, которую уже постигла подобная участь от рук монстра, очень похожего на человека. Вдалеке, сквозь звуки боя, я слышу монотонный рев приближающихся самолетов. На мгновение мне становится страшно, что на город вот-вот упадет ядерная бомба, но тут к звукам боя присоединяется шум лопастей вертолетов. Военные не сбежали, они организованно отступают. Вряд ли они нанесут большой ущерб, но, может быть, они... “Ах!” Я падаю на колени, хватаясь руками за голову. Мне кажется, что она сейчас взорвется. Моя голова сейчас взорвется! Давление невыносимо, как будто в центре моего черепа образовалась черная дыра, которая засасывает меня, превращая мозг в спагетти. Как ни странно, перед глазами появляется черное пятно. Оно растет, закрывая обзор. Это реально? Я вижу что-то физическое? Я отшатываюсь, в ужасе от этой тьмы. Я вижу Эндо на периферии черного пятна, он стоит надо мной и что-то кричит, но я его не слышу. А потом он исчезает из виду. Осталась только тьма. Холодная и безмолвная. Пустая. Хоть я и ничего не вижу, я чувствую что-то в этой тьме. Силу. Зловещее присутствие. Полное ненависти. Оно знает, что я здесь. Оно хочет убить меня. Уничтожить меня. Я пытаюсь бежать, но куда мне бежать? Я нигде. Я... слышу музыку. Не музыка. Телевизор. Смех. Кто-то смотрит ситком. Я чувствую ковер под пальцами еще до того, как вижу его, но вскоре изображение проясняется. Ковер бежево-золотистого цвета. Уродливый, как черт. Но я его узнаю. Я поднимаю голову. Я в гостиной своего детства. В нос ударяет запах хвои. Снова Рождество. Только не снова... Я пригибаюсь к земле у дерева, и от вида знакомых украшений на нем у меня щемит в груди. Я знаю, что сейчас произойдет. Я знаю, что найду. И, несмотря на почти непреодолимое желание убежать и спрятаться, я делаю шаг вперед. В дальнем конце комнаты стоит мой отец. Его рабочая рубашка расстегнута, под ней видна белая футболка, испачканная утиным соусом после ужина. В руках у него пистолет. Я не знаю, откуда он его взял. Я никогда раньше не видела настоящего пистолета. Я парализован страхом. Я слишком боюсь что-либо сказать. И становится еще хуже, когда я ее вижу. Моя мать лежит на линолеуме — коврика нет. Она мертва. Застрелена. — Это был несчастный случай, — говорит отец, поднимает пистолет и снова стреляет в мать. — Она сама это сделала. Это неправильно. На самом деле всё было не так. Это... Майго. — Открой свой подарок, Джон. Я оборачиваюсь на голос. Майго, красивая маленькая девочка с рюкзаком Hello Kitty и кровавой дырой в груди, смотрит на меня с пола, лежа рядом с моей матерью. Или это ее мать? «Твоя мать покончила с собой, Джон», — говорит мой отец. Но он мне больше не отец. Его лицо вытянулось. Искривилось. Как у акулы-молота. Разбитая мозаика моей души начинает складываться воедино. Я в сознании Сциллы, но чудовище сопротивляется, выталкивая меня силой своих необузданных эмоций. «Твоя мать покончила с собой, но сначала она убила тебя!» Пистолет поднимается и стреляет мне в грудь. Боль вспыхивает, как взрыв. Я падаю на пол, хватая ртом воздух. Майго смотрит на меня большими черными безжизненными глазами. — Открой свой подарок, Джон. Собрав последние силы, я подкатываю к рождественской ёлке. Под ней стоит маленькая подарочная коробка, перевязанная лентой. Я тянусь к ней. Отец Сцилла в гневе кричит что-то невнятное и бросается на меня. Почему-то я знаю, что если он до меня доберётся и убьёт, мне конец — и не только в этом ментальном мире, но и в реальном. Из последних сил я тяну за веревку. Она легко развязывается. Коробка наклоняется в мою сторону и открывается, содержимое высыпается на пол. Темно-красная кровь стекает по стыкам плитки, как кровь матери Майго. Что за дар — кровь? — думаю я. Потом я вспоминаю, от кого оно и по какому поводу. Это не кровь Майго или ее матери. Это Немезида. Когда зрение начинает меркнуть, а Сцилла-отец приближается, я опускаю руку в вязкую жидкость. Она теплая и липкая. При контакте с кровью ко мне возвращается немного сил, но их все равно недостаточно. Мне нужно проглотить ее, чтобы впустить Немезиду. Я поднимаю руку, подношу ее к лицу и облизываю. Вкус ужасный. Мне хочется выплюнуть это. Но я не делаю этого. Я держу это во рту, хотя оно начинает обжигать язык. А потом глотаю. Жжение охватывает все мое тело, вырывая крик из груди. Но это не физическое жжение. Я не горю. Я чувствую гнев. Ярость. Раскаленная добела, жгучая ярость. Я никогда не испытывал таких сильных эмоций. Таких ярких. Ненависть и боль, которые она приносит, — это... Я бы уничтожил мир, если бы мог. Я бы уничтожил Вселенную. Это был дар Майго — необузданное, маниакальное негодование, которое подпитывает Немезиду и которому не мешает успокаивающее присутствие девушки. У Сциллы нет шансов. Несмотря на то, что монстр является потомком Немезиды-Прайм, он не испытал на себе пыток существ, которые оставили Прайм на Земле, чтобы покарать человечество. Сцилла никогда по-настоящему не испытывала боли. Или утраты. Или отчаяния. И у нее нет самостоятельности, ведь с самого рождения ею управлял Гордон. Я уже не испуганный ребенок, я открываю глаза и смотрю в лицо чудовищу, в котором теперь в равной степени угадываются черты моего отца, Александра Тилли и Сциллы. Существо рычит и бросается на меня, но не добегает. Оно резко останавливается, и в его широко посаженных глазах читается удивление. Мы оба смотрим вниз. Мои руки... они не человеческие. Серая кожа покрывает мои бицепсы, становясь толще и темнее к концам рук, где мои огромные ладони и когти на кончиках пальцев вонзаются в живот моего врага. Я смотрю на рану, которая в обычной ситуации привела бы меня в ужас, и улыбаюсь. Затем я свожу руки вместе, разрубая туловище монстра пополам. Когда две его половины падают на пол, комната исчезает. Я снова на улице. В реальном мире я лежу на спине и смотрю в небо. Но все выглядит по-другому. У меня двоится в глазах, как будто я вижу больше, чем когда-либо. Мне все еще больно, но боль какая-то приглушенная. Я открываю рот, который саднит и опух, и пытаюсь произнести имя Эндо. Но получается только странное, слишком громкое и низкое мычание. Что со мной не так? Все мое тело охвачено странными ощущениями. Я поднимаю руку, гадая, не ранена ли она. Но вместо руки в черной перчатке и человеческой кисти я вижу длинную массу из толстой черной кожи, покрытой пластинками брони. Моя рука огромная, как во сне, и заканчивается массивными когтями. Это тело Сциллы. Я управляю монстром. Вот это да, черт возьми! Я кайдзю!   48 Это, без сомнения, самый странный случай в моей жизни. Даже более странный, чем тот раз в колледже, когда Рики Мазоли подсыпал мне в пиццу грибы, и мне привиделось, что меня пожирает гигантская пепперони с выменем, из которого брызжет радужное молоко. Дело не в моем странном видении. Я к этому привыкаю, наверное, потому что оно все еще обрабатывается мозгом Сциллы. И дело не в моем новом теле. Оно ощущается иначе, но у меня по-прежнему две руки, две ноги и голова. В этом есть смысл, особенно потому, что я понимаю, что на самом деле это не я. Я все еще на крыше Белого дома, в двух с половиной километрах отсюда. Дело в масштабе. Когда я сажусь, меня охватывает ощущение, что я слишком высоко, будто я перегнулась через край здания и вот-вот упаду. Головокружение становится таким сильным, что мой желудок — желудок Сциллы — выворачивается наизнанку. Я наклоняюсь в сторону, открываю свой огромный рот и извергаю содержимое желудка в Зеркальный пруд. Из меня вываливаются большие куски китового мяса, рыбы и — о боже! — людей. Я чувствую вкус отвратительного рагу, когда оно выплескивается во второй раз, на этот раз под действием отвращения. Когда внутри монстра ничего не остается, я с трудом сдерживаю отвращение и заставляю себя двигаться дальше. Я наклоняюсь в сторону, постанывая, как сирена с ларингитом. Стоять оказалось легче, чем я думал, но как только я выпрямляюсь во весь свой трехсотфутовый рост и смотрю на мир этими безумными глазами, мне приходится остановиться и сосредоточиться. Со стороны Сцилла, должно быть, выглядит истеричной. Кайдзю обычно выглядят и ведут себя так, как и подобает гигантским монстрам. Но сейчас Сцилла ведет себя как Джон Хадсон после того, как наворачивала круги по комнате. Я положила свои большие мерзкие руки на острые колени. Я наклонилась вперед, чтобы отдышаться. Город вокруг меня выглядит ненастоящим. Как модель. Наверное, так себя чувствуют актеры, играющие Годзиллу, — разодетые, в окружении модельного города, готовые к разрушению. Притворись, что это модель, говорю я себе. В тебе все равно всего метр восемьдесят. Все это ненастоящее. Эти мысли помогают, но от головокружения меня по-настоящему отвлекает пронзительный рев. Я поворачиваю тяжелую голову на звук. Тифон все еще держит Немезиду за голову. Ей недолго осталось. Я пытаюсь крикнуть, что иду, но получается лишь невнятный рык. Я выбегаю из Зеркального пруда и направляюсь к тому месту, где раньше стояло здание Капитолия. С одной стороны, мне кажется, что я двигаюсь медленно, а с другой — что очень быстро. Я понимаю, что дело в размере. Когда я размахиваю своей человеческой рукой, кажется, что это происходит очень быстро, но на самом деле я преодолеваю расстояние всего в несколько футов. Со Сциллой каждый мой шаг уносит меня на сто футов вперед. Может, я и не делаю по несколько шагов в секунду, как бегущий человек, но на самом деле я двигаюсь чертовски быстро. Каркинос лежит на земле между мной и Тифоном. Чудовище бьется в конвульсиях, пытаясь подняться на ноги, но ему мешает собственная масса. Я откладываю это наблюдение на потом и перепрыгиваю через его извивающийся хвост, на конце которого находится лезвие, похожее на косу. Все еще ощущая на себе гнев Немезиды, я безжалостно набрасываюсь на Тифона. Я вонзаю свои острые пальцы в бок кайдзю, глубоко проникая в его тело. Он отпускает Немезиду, но не кричит и не рычит. Вместо этого он поворачивает свою ужасную, невозмутимую голову ко мне. К Сцилле. Он явно озадачен ее атакой, но его брови медленно хмурятся. Сцилла официально попала в черный список Тифона. Он тянется ко мне обеими руками, явно намереваясь выколоть уязвимые глаза Сциллы, но он сражается не со Сциллой. Я отшатываюсь, хватаю его за руку, выворачиваю и бросаю. Огромный Тифон, существо весом в несколько тонн, перекатывается через меня и падает на почерневший бетон. Я отступаю от поверженного кайдзю и смотрю на Немезиду. Она поворачивает голову, а затем устремляет на меня свой взгляд. Ох, черт. Знает ли она, что Сцилла мне помогает? Нападет ли она на меня? Мне кажется, что я должна как-то дать ей понять, что я — это я, но я не могу говорить, сомневаюсь, что Немезида или Майго знают язык жестов, и думаю, что если я сделаю что-то человеческое, например станцую, это всех только запутает. Немесида с недовольным видом отворачивается от меня и смотрит на Тифона, который поднимается на ноги вместе с Каркиносом. Она смотрит на пару кайдзю, и ее губы кривятся в усмешке, обнажая острые зубы. Она глубоко хмурится. В ее глазах появляется зловещий блеск. Я чувствую, что улыбаюсь, и мне интересно, улыбается ли Сцилла. Видеть эту сторону Немезиды, используемую во благо, очень воодушевляет. Потом она рычит на меня, злая и раздраженная. Она чувствует мое настроение. И я понимаю, в чем проблема. Управлять Сциллой становится трудно. Мне нужно оставаться злой. Это не должно быть сложно. Я думаю о Гордоне, об Александре Тилли и о своем отце. Я вспоминаю рождественское утро. Я представляю, как кровь заливает линолеум. Я чувствую, как предала Майго, когда увидела, что ее мать умирает, а потом ее убил собственный отец. Немезида рычит, и я присоединяюсь к ней, вновь охваченный праведным гневом. Каркинос и Тифон невозмутимы. Они рычат в ответ. Но теперь они имеют дело не только с Немезидой. И они уже не так злы. И у них есть еще одна проблема. Это не мое тело. Мне плевать, что с ним будет. Я действую первым и бросаюсь на Тифона. Я наношу мощный удар, целясь ему в голову, но он быстро уворачивается. Моя гигантская рука тянет меня вперед. Я не был готов к такому весу. Но меня схватили. Каркинос. Когти кайдзю сжимают мои руки, а челюсти — бронированное плечо. Я рычу от боли, но замолкаю, увидев, как когти Тифона впиваются мне в горло. Прежде чем удар Тифона достиг цели, Немезида бросилась на него, вцепилась в руку и повалила великана на землю. Спасена Немезидой. Возможно, это первый подобный случай в истории человечества. Несмотря на спасение в последнюю секунду, я все еще в ловушке, и Каркинос крепко сжимает меня своими клешнями, похожими на тиски. Если бы не прочная броня на руках Сциллы, они бы точно оторвались. Несмотря на боль, я выворачиваю руки и, размахивая огромными лапами и крючковатыми когтями Сциллы, хватаю Каркиноса за толстые ноги. Кайдзю отступает, освобождая мои руки, но крепко сжимает их и отрывает от плеча Сциллы большой кусок брони. Отступая, я вижу, как Немезида сражается с Тифоном. Несмотря на ловкость и скорость Немезиды, Тифон быстрее и, похоже, превосходит ее в умении просчитывать ходы. После каждой неудачной атаки Тифон царапает ее когтями, срывая с ее тела слои кожи, обнажая более хрупкую белую плоть под ними. Он точно знает, что делает. Как только с Немезиды будет снята толстая кожа, она станет совершенно беззащитной. Пора что-то менять. Я убегаю от Каркиноса и застаю врасплох и Немезиду, и Тифона. Немезида отступает, но быстро приходит в себя — вероятно, потому, что я бегу не к ней. Тифон протягивает руку, чтобы остановить меня. Плохой ход. Я ныряю вперед, раскрывая пасть Сциллы как можно шире. Рука Тифона врезается мне в горло. Боль и дискомфорт невыносимы, но таков был мой план. Это не мое тело. Мне все равно, что с ним будет. В каком-то смысле для этого и была создана Сцилла. Я крепко сжимаю челюсти. Я чувствую, как несколько зубов ломаются, но большинство легко проходит сквозь руку Тифона, отсекая плоть и сухожилия с обеих сторон. Тайфон бьет меня по затылку, и удары сотрясают мое гигантское тело, словно землетрясение. Но я в ярости. Я почти не чувствую ударов. Я в кровожадном исступлении, но все же помню достаточно выпусков «Недели акул», чтобы понять, что делать дальше. Я брыкаюсь. Взад-вперед. Яростно. Чувствую, как щелкают мои длинные зубы, но это не имеет значения. Больше всего достается плоти Тифона. Его горячая кровь наполняет мой рот. А потом я вырываюсь и, спотыкаясь, отступаю, продолжая брыкаться. Я останавливаюсь, когда вижу, что Тифон смотрит на свою культю. Я отмахиваюсь от его руки и бью его ногой в бок. Каркинос внезапно падает на землю рядом с Тифоном. Его тело разорвано, но все еще в основном цело. На этот раз гигант быстрее поднимается на ноги, снова сражаясь с Немезидой, из разорванной плоти которой сочится красная кровь. Она может быть выше Каркиноса, но двойник Кайдзю сильнее. Немезида, с другой стороны, немного дикарка. У нее во рту кончик хвоста Каркиноса. Она его выплевывает. Мы с тобой идеальная пара, Майго. Тифон рычит, и это отвратительный звук, как будто крокодил блюет на визжащую кошку. Ужасный звук подчеркивает выражение лица Тифона. Оно разделяется вертикально и раскрывается, обнажая четыре длинные, похожие на кости челюсти с крюками. Даже Немезида отшатывается с выражением «что за хрень» на лице. Вот-вот начнется второй раунд, и у меня такое чувство, что на этом все закончится. Но, как и в любом хорошем командном сражении, внезапно появляется новичок. ВВС вернулись. Но они не проносятся мимо, выпуская случайные ракеты. Они кружат на расстоянии мили. На окраине сгоревшего города зависли истребители «Харриер» и ударные вертолёты. Хотел бы я знать, что они задумали, и помочь им, но в данный момент я сам — 90-метровое чудовище. Не думаю, что они прислушаются. И тут это происходит. Легион вертолетов и истребителей разом выпускает облако ракет. Я смотрю вперед, оценивая их траекторию. Мой взгляд падает на Немезиду. Для военных все четыре кайдзю — враги, но Немезида внушает наибольший страх. И сейчас, когда с нее сходит кожа, она — самая очевидная цель. Проблема в том, что, помимо того, что «Немезида» — наш единственный шанс остановить кайдзю Гордона, они попадут в несколько ее взрывоопасных мембран, и это может сравнять с землей весь город. “Нет!” Я кричу, хотя это звучит больше как “Орг!” Я встаю перед Немезидой и поворачиваюсь к ней спиной. Ракеты одна за другой врезаются в тело Сциллы, отрывая огромные куски плоти. Я чувствую каждый взрыв, обжигающий мою плоть. Кровь стекает по моей огромной спине. Но Немезида под защитой, и то, что осталось от города, не пострадало. Немезида на мгновение встречается со мной взглядом. Я вижу в ее глазах удивление и одобрение. А потом меня ослепляет боль. Настоящая боль в животе. Я опускаю голову и вижу когтистые пальцы, торчащие из живота Сциллы. «Только не мой желудок», — говорю я себе. Когда рука убирается, я чувствую, как пальцы обхватывают позвоночник Сциллы. Вот и всё. Сцилла обречена. Немезида сама по себе.   49 Рука Тифона сжимается на позвоночнике Сциллы, и я чувствую острую боль, не похожую ни на что из того, что я испытывала раньше. Она пронзает мою спину. Может, я и не в своем теле, но ощущения чертовски знакомые. И если я в ближайшее время не выберусь из разума Сциллы, то стану свидетелем смерти кайдзю, что может привести к моей собственной смерти. Никто этого не говорил, но если мое сознание заперто в мертвом разуме... Даже если это не так, я не думаю, что хочу знать, каково это — умирать. Все, что мне нужно сделать, — это сосредоточиться. Ослабить хватку на разуме Кайдзю и вернуться в свой собственный. Это как выйти из комнаты, только комнаты и двери не существует. Но я не могу. Когда тело Сциллы пронзает агония от смертельной атаки Тифона, дар ярости, подаренный мне Майго, вспыхивает с новой силой, как одна из тех свечей на торте, которые невозможно задуть. Огонь горит ярко и горячо, заглушая боль. Собрав последние силы Сциллы, я вскакиваю. Я чувствую, как ломается гигантский позвоночник, когда поднимаюсь и разворачиваюсь. Позвонки хрустят со звуком падающего дерева. Ноги кайдзю обмякают, оторванные от разума. Но мне все равно. Все нужные мне части Сциллы все еще работают. Рука Тифона, покрытая бурой кровью, не может помешать мне развернуться. Когда я оказываюсь лицом к лицу с великаном, чьи мандибулы раскрыты в гневе — или это удивление? — я протягиваю руку и хватаю его, не обращая внимания на шипы, вонзающиеся в плоть Сциллы. Затем я тяну, подтягивая голову Тифона ближе. Чудовище сопротивляется, предчувствуя свою судьбу. С ревом, полным ярости, как у Немезиды, я дергаю сильнее. Одна из мандибул отрывается, забрызгав все вокруг коричневой кровью. Тайфон визжит и на мгновение забывает обо всем. Это все, что мне нужно. Последним рывком я широко раскрываю пасть Сциллы, смыкая челюсти с длинными острыми зубами вокруг головы Тифона. Челюсти, которые, вероятно, являются самыми мощными на планете, смыкаются. Длинные зубы вонзаются в шею Тифона. Пока жизнь покидает Сциллу, я приказываю ей извиваться, биться и не отпускать. Я чувствую, как голова Тифона отрывается от моего рта, и горячая кровь брызжет мне в горло. Оба кайдзю падают на землю. Смерть, единственный неумолимый враг жизни, забирает их обоих. Я отвожу взгляд от тела Сциллы. Я освобождаю разум монстра, позволяя ему пережить собственную мучительную смерть. Я призываю свое тело вернуться ко мне. Я пытаюсь почувствовать, как дышат мои легкие. Мои пальцы. Мое тело. По телу пробегает дрожь, и мне кажется, что я вернулась, но все не так. Я не могу дышать. Все тело сковано. Я умираю. Я застрял в теле Сциллы! «Каково это, Хадсон?» Я едва слышу голос, но узнаю его. Гордон. Он говорит со мной мысленно через Сциллу? Внезапно я прихожу в себя и осознаю, что нахожусь в собственном теле, которое крепко сжимают в объятиях. Гордон выжимает из меня все соки. На мгновение я вспоминаю о Хокинсе и Лилли. Если Гордон здесь, значит, они... Гордон надавливает сильнее. Моя спина вот-вот сломается. Я знаю, что говорю, — у меня есть опыт. Я ищу помощи. Для Эндо. Он лежит на крыше без сознания. Может, он умер. «Ты убил моего ребенка», — говорит он. — Нем-ес-сис, — с трудом выговариваю я. Он понимает, к чему я клоню. Он качает головой. «Ты и эта сучка Майго. Ты сейчас ее направляешь». У меня хрустят позвонки, как будто я пришла к мануальному терапевту. Если бы он остановился сейчас, я бы почувствовала тупую боль от смещения позвонков. Но он не останавливается. Он будет давить до тех пор, пока я не лопну, как пакетик с кетчупом в руках разъяренного борца. И вдруг, с такой внезапностью, что я начинаю сомневаться, не покинула ли моя душа бренное тело, я чувствую себя свободным. Теория о душе отпадает, когда я падаю на крышу и мое тело начинает кричать от боли. Первая мысль: меня уже тошнит от больниц. Вторая: но я люблю пудинг. Третья мысль более своевременна. Что, черт возьми, сейчас произошло? С того места на крыше, где я сижу, мне видно, как Гордон, спотыкаясь, подходит к краю. Он держится за голову и пошатывается, словно у него отнялись ноги. — Что ты наделал? Я не вижу, на что он смотрит, но знаю, в какую сторону он смотрит, и точно знаю, что я сделала. Я до сих пор чувствую вкус крови Тифона во рту, хотя на самом деле она никогда не была у меня во рту. Я знаю, что хороший герой боевика сейчас сказал бы что-нибудь язвительное. И какая-то часть меня так и хочет подлить масла в огонь. Но к черту это. Лучше уж не умирать. Гордон издает ужасный вопль, а я ползу по крыше. Я пытаюсь встать, но еще не полностью восстановил контроль над телом. Боюсь, что он сломал мне позвоночник, но я могу двигать всеми конечностями, просто пока не очень хорошо координирую движения. Я успеваю пройти всего три метра, как Гордон оборачивается ко мне. Не говоря ни слова, он в три длинных шага преодолевает разделяющее нас расстояние. Я пытаюсь увернуться, но безуспешно. Он хватает меня за доспехи на спине и отрывает от земли. Я чувствую себя тощим подростком в руках у хулигана. Он тащит меня к краю крыши, лицом к руинам Капитолия. Он поднимает меня, но не бросает за борт, что убило бы меня на месте. Он хочет, чтобы я посмотрел. Каркинос и Немезида стоят друг напротив друга, не сводя глаз, несмотря на непрекращающийся обстрел с воздуха. Ракеты летят в обоих кайдзю, но они почти не реагируют на взрывы. Настоящая угроза — это они сами. Но Немезида получает серьезные повреждения. Куски ее толстой защитной кожи разлетаются от современных снарядов. Каркиносу гораздо лучше, ведь его тело почти полностью покрыто толстыми пластинами брони. Скорее всего, он даже не чувствует ударов ракет. «В конце концов, — говорит Гордон, — я понял, что может быть только один вариант». — Как по-шотландски, — шучу я. Гордон выбивает из меня дурь, приводя в чувство. «Смотрите, — говорит он. — Древние греки были правы. Дети богов всегда посягают на власть своих родителей». Ракета пролетает мимо Каркиноса и направляется к «Немезиде». Она попадает в голову девушки и взрывается, заставив ее отшатнуться — то ли от боли, то ли от громкого звука прямо у уха. Каркинос пользуется секундным замешательством и бросается в атаку. Немезида отступает, но уже слишком поздно. Каркинос снова и снова размахивает своими массивными руками, нанося удары по Немезиде, как боксер по канатам. Немезида пятится, но ее сбивает с ног непрерывный поток снарядов. Немезида, которая все еще быстрее своего противника, разворачивается и взмахивает хвостом. Хвост с трезубцем на конце способен разрушать целые здания, но бронированные ноги Каркиноса принимают удар без каких-либо повреждений. Немезида вовремя оборачивается, чтобы встретить несущегося на нее Каркиноса, но она мало что может сделать с этим атакующим гигантом. Каркинос поднимает обе свои гигантские клешни и хватает Немезиса за руки. Немезида, та, что повыше, впивается зубами в шею Каркиноса сзади, но броня защищает его от смертельного удара. Пока Немезида пытается снять броню, гигантские клешни сжимают ее предплечья, и боль становится невыносимой. Немезида издает пронзительный рев, запрокидывая голову к небу. Она вырывается, пытаясь освободиться от Каркиноса, пока ей не оторвали руки. Черная кожа Немезиды с треском рвется. Она откидывается назад, кожа на ее предплечьях слезает, как рукава. Каркинос кладет одну из кусков кожи в рот, трясет ею и выплевывает. Немезида выглядит измотанной, в то время как Каркинос, кажется, пребывает в эйфории. Но затем, к удивлению меня и Гордона, который вздрагивает от неожиданности, Немезида с ревом бросается на Каркиноса, целясь в его голову своими более уязвимыми, но все же сильными руками. Защита Каркиноса нестандартна, но невероятно эффективна. Кайдзю опускает голову, наклоняя ее вперед, так что огромные, похожие на лезвия шипы на его спине опускаются, словно ножи мясника. Когда Немезида приближается, массивные шипы обрушиваются на ее плечи, рассекая черную плоть и срезая остатки кожи. С тела Немезиды спадают огромные куски черной ткани, полностью обнажая ее перед Каркиносом и военными. В Бостоне эта белоснежная форма служила ей для определенной цели. Она расправляла отражающие крылья, спрятанные под панцирем на спине, и превращала солнечный свет в мощный, обжигающий луч возмездия. Но сейчас, в темноте, при свете горящих зданий и лунном сиянии, я не думаю, что она может это сделать. Ее самое мощное оружие стало ее слабостью. Немезида падает на колени, пронзенная клинками в плечах. Она не шевелится, пока Каркинос вытаскивает клинки. Красная кровь стекает по ее белому телу, напоминая всем, кто видит, что она не совсем кайдзю, что в жилах монстра течет человеческая кровь. Гордон начинает посмеиваться. Каркинос разворачивается, закручивая хвост для удара. Несмотря на то, что лезвие на конце хвоста отсутствует, сам отросток по-прежнему покрыт костными пластинами и крючковатыми шипами. Удар наносится быстро, поднимая вихрь пепла, и приходится в бок Немезиса. Немезида падает на бок, ее глаза закрыты, тело обмякло. Земля сотрясается от ее падения, но тело остается неподвижным. Она не шевелится. Я жду хоть каких-то признаков жизни, но ничего не вижу. ВВС продолжают обстреливать Каркинос ракетами. Гигант получает урон, пока монстр разворачивается в сторону Белого дома. Гордон поднимает меня чуть выше. Каркинос рычит и делает шаг в нашу сторону. Я никогда особо не задумывалась о том, каково это — быть девственницей, принесенной в жертву, но, похоже, мне предстоит это узнать. Крыша Белого дома сотрясается от каждого шага Каркиноса, и толчки становятся все сильнее по мере приближения огромного кайдзю. Его желтые глаза не сводятся с меня, что кажется невозможным, ведь я такой крошечный. Это все равно что смотреть в глаза таракану перед тем, как раздавить его. — Ты победил, — говорю я Гордону. — Тебе не нужно этого делать. «Трусость — это что-то новенькое для тебя, Джон», — говорит Гордон. Меня бесит, что он называет меня по имени, как будто мы действительно знакомы. Как будто мы с ним друзья. Я всегда знал его только как монстра. «Я думал, ты сильнее». — Я говорю не о своей жизни, — говорю я, делая паузу, пока Каркинос с грохотом делает еще один шаг вперед. — Я говорю об остальном мире. Теперь у тебя есть свой Немезид. Никто тебя не тронет. Просто живи своей жизнью. — Я видел, на что ты способен, — говорит Гордон, постукивая себя по голове свободной рукой. — Что Эндо пытался сделать со мной. Ты правда думаешь, что правительство или этот чертов Зумб позволят 90-метровому монстру спокойно жить? Кроме того, этот мир должен быть наказан. Он сам напрашивается. — Немезида проявила милосердие, — замечаю я. — Ты не можешь... «Немезида проявила слабость, — говорит он, прижимая руку к груди. — Я не виню ее. Я забрал ее сердце. Двигатель, который должен был ею управлять, теперь во мне. Судить этот мир предстоит мне». — Значит, Каркинос станет следующим Немезисом? — спрашиваю я. — Каркинос... — Гордон пробует имя на вкус. Он ухмыляется. — Мне нравится. Но Каркинос — это не Немезида. Это инструмент. — Его ухмылка становится зловещей. — Я — Немезида. И я буду судить мир и всех, кто в нем живет. Начиная с тебя. Сделав последний шаг, от которого, кажется, содрогнулась вся планета, Каркинос останавливается в 150 метрах от здания Министерства финансов США. Даже на таком расстоянии он кажется огромным, возвышающимся над землей. Странно снова чувствовать себя маленьким, как будто Каркинос меня обманывает. Я знаю, каково это — сражаться с этим монстром на равных. «Джон Хадсон, — говорит Гордон, — и все остальные жители этого жалкого города, я приговариваю вас к смерти через сожжение». Каркинос протягивает свои гигантские когти к большим светящимся мембранам на груди. Он вот-вот взорвется! Я уже собираюсь спросить Гордона, шутит ли он, но потом вспоминаю, что он создан так, чтобы выдерживать палящее пламя. Когда пожары утихнут и на несколько миль вокруг на западе останется лишь выжженная земля, Гордон будет единственным, кто уцелеет. Массивные когти проникают сквозь мембраны, и, клянусь, я вижу улыбку на клыкастой пасти кайдзю. Возможно, это просто отражение удовольствия Гордона, но я воспринимаю эту ухмылку как личное оскорбление. Я поднимаю оба кулака и показываю великану два средних пальца. Кайдзю с хлюпаньем высвобождает руки. Из груди Каркиноса, словно взрывной Ниагарский водопад, вырываются две реки оранжевой жидкости. Задержка между проколом и возгоранием составляет всего несколько секунд. Я думаю о Коллинз. Если она стоит за Каркиносом, то должна справиться. Я посылаю ей воздушный поцелуй и закрываю глаза. Начинается грохот, предвещающий мою смерть, но звучит он по-другому. Странно. На самом деле я даже не успею осознать, что происходит, как меня разорвет на куски. Мои глаза резко открываются. Гордон в гневе кричит. Белая стена закрывает мне обзор. Сверкающие перья свисают с крыльев длиной в 150 метров. Заклятый враг! Майго... В своем белом обличье она... КРАКУМ! Взрывная волна отбрасывает Гордона назад. Я вылетаю из его руки и скольжу по крыше. Я снова перевожу взгляд на Немезиду. Ее массивные крылья яростно взмахивают, но остаются неподвижными, закрывая собой адское пламя. Ярко-оранжевое пламя проносится в сотнях футов над нами. Я чувствую жар, но он сравним с жарой летнего дня. Пламя распространяется и в стороны, но из-за близости Немезиды к Каркиносу она принимает на себя основной удар, спасая то, что осталось от города. Спасаешь меня. Снова. На глаза наворачиваются слезы. Я знаю, что она этого не переживет. Вспышка пламени угасает. Крылья перестают дрожать, и тут же большие светоотражающие пластины, которые люди называют перьями, начинают отваливаться, падая на землю, как бриллианты, вот только одна сторона у них обуглена. Немезида падает на одно колено, оставляя за собой столб дыма. Вонь отвратительная, и дело не только в запахе, но и в том, что я знаю, откуда он. Немезида поджарилась. Она медленно погружается в себя. Все еще дышит. Но когда она опускается на землю, появляется Каркинос. Из его опустошенной груди поднимается пар. Его лицо застыло в гневе. Полностью замороженный. И тут я замечаю изменения в теле кайдзю. По всей его броне, от головы до хвоста, проходит прямая черная линия. Поняв, что произошло, я вскакиваю на ноги и едва сдерживаюсь, чтобы не возликовать, когда Каркинос распадается на части. Тонны плоти отделяются друг от друга, между половинками проступают и лопаются нити вязкой жидкости. Тело Каркиноса, рассеченное до основания, падает на землю, а затем распадается на части. Когда разрубленное тело монстра с грохотом ударяется о землю, я издаю победный клич. Немезида спасла не только меня или Вашингтон, она спасла нас всех. Но я не думаю, что Немесида заслуживает похвалы. Предоставленная самой себе, эта мстительная сущность с радостью уничтожила бы человеческую расу. Но человеческая сторона ее натуры, маленькая девочка, сыграла решающую роль и была готова снова отдать свою жизнь. Когда Гордон кричит, я вздрагиваю, совсем про него забыв. Он смотрит на расчлененное тело Каркиноса. Он начинает бить себя. Сильно. Потом вспоминает, что есть еще кое-кто, на ком можно выместить свой гнев. Он разворачивается и бросается на меня. С его размашистым шагом он доберется до меня за семь шагов. Но он делает всего четыре. “Эй!” - крикнул я. Голос молодой и женский, но внешность совсем не такая. Лилли набрасывается на Гордона сбоку и вцепляется ему в руку. Она намного меньше его, но очень сильная. По-настоящему сильная. Гордон отлетает в сторону, снося настоящий кондиционер. Пока он пытается высвободиться из металлического футляра, который теперь обвился вокруг его тела, я ожидаю, что Лилли продолжит атаку. Может быть, попытается добраться до чего-то жизненно важного. Например, до горла. Но она не делает этого. Она выжидает. Хокинс подходит к ней. Как и я, он сильно пострадал, но жив. «Мы с тобой еще не закончили», — говорит он Гордону, показывая небольшое устройство. Я узнаю в нем передатчик, который дал ему Эндо. Для стрел. У меня округляются глаза, когда я вижу стрелы, торчащие из тела Гордона. Святой... Хокинс нажимает на кнопку. Тело Гордона раздувается изнутри, когда наконечники стрел взрываются. Его толстая кожа сдерживает энергию, из-за чего повреждения выглядят еще ужаснее. Стрелы вылетают из ран, разбрызгивая плоть и кровь. Затем он замирает, его тело скручено и искажено. Из ран, носа, рта и глаз сочится жидкость. Но взрывные мембраны остались нетронутыми. Хокинса предупредили об этом, и он держал наконечники стрел и их взрывоопасные части подальше от ядра Гордона. С помощью Лилли я поднимаюсь на ноги и, хромая, подхожу к Гордону. Я не могу проверить у него пульс, да и не нужно. Он не дышит, да и вообще превратился в большой черный мешок с грязью. Он точно мертв. — Спасибо, — говорю я Лилли, а потом смотрю на Хокинса. — Вам обоим. Они просто кивают, считая свой долг выполненным. Несмотря на внешние различия, в поведении Лилли я вижу много от Хокинса. Теперь они действительно как отец и дочь, и я отчасти понимаю это чувство благодаря своей связи с Майго, которая, как я теперь боюсь, полностью разорвалась. Лилли помогает мне добраться до стены на крыше Белого дома, где все еще сидит на корточках Немезида. Эндо ушел. В этом нет ничего удивительного. За последние несколько недель мы с ним почти подружились, но он все равно был преступником, а я — служителем закона. Как и в случае с Бэтменом и Женщиной-кошкой, наш «братский союз» был обречен на провал. И, честно говоря, мне сейчас плевать. Пусть идет. Меня больше волнуют те, кто еще здесь. — Майго, — говорю я, но ответа не получаю. — Майго! По коже великанши пробегает дрожь, и с нее осыпаются блестящие перья. Она медленно встает и оборачивается. Ее лицо почернело, как курица, поджаренная на слишком горячем гриле. Кажется, я вижу кости. Это существо и девочка, связанная с ним, столько всего пережили. Ни одна из них этого не заслуживает. И, на мой взгляд, ни одна из них не заслуживает смерти. Если у них и есть шанс выжить, то действовать нужно сейчас. — Уходи! — кричу я. — Убирайся отсюда к чертовой матери! Она смотрит на меня сверху вниз, а затем встает на дрожащие ноги. Почерневшая кожа на ее теле трескается, из нее сочится красная кровь, и она стонет. Но вот она уже встает и идет. Она направляется на юг, к Монументу Вашингтона, пошатываясь, идет по Южной лужайке и Эллипсу. С каждым шагом я чувствую, как ее силы иссякают. Давай... вперед! Она останавливается у Монумента Вашингтона, опираясь на его массивный постамент. И тогда, несмотря на близость к одному из самых любимых и узнаваемых сокровищ страны, ВВС возвращаются в полном составе. Мимо проносятся истребители, оставляя за собой цепочки ракет. «Немезида» получает удар в спину. Ее крылья не полностью сомкнулись, а панцирь, защищающий их, все еще открыт. Из открытой спины хлещет кровь. Она рычит от боли. — Стой! — кричу я. — Стой! Следующее скопление ракет сбрасывает Немезиду. Ее когтистые пальцы царапают монумент Вашингтона, за который она цепляется. Она ползет по земле к воде, а вертолеты приближаются и открывают огонь из пулеметов и ракетных установок. Она стонет от боли, затаскивая себя в Приливный бассейн. Но вместо того, чтобы плыть, она парит в воздухе. Вода в бассейне становится красной. Немезида дважды вздрагивает, словно кашляет под водой, а затем, шумно выдохнув, замирает. В мире больше нет кайдзю. Майго мертв. Когда отчаяние овладевает моим сердцем, звонит телефон. Оцепенев, я достаю его из кармана и по привычке смотрю на экран. На меня смотрит улыбающееся лицо Коллинза с фотографии, сделанной три месяца назад во время поисков Чупакабры. Я улыбаюсь и отвечаю на звонок. — Эш? — Прости, детка, — говорит она. — Я знаю, как много она для тебя значила. — Ничто по сравнению с тобой, — говорю я, прогоняя грусть и испытывая облегчение. — Где ты? Эпилог Спустя два месяца после разрушения Вашингтона и гибели всех кайдзю, включая Немезиду, мир снова стал казаться почти таким же, как прежде. Но не во всех отношениях. Преступность снова растет. Вспыхнули несколько незавершенных войн. Освободившись от страха перед возмездием, человеческая раса снова показывает свое истинное лицо. Но хорошего больше, чем плохого. Система FC-P работает, и у нас есть собственная тренировочная площадка площадью в сто акров в лесах штата Мэн. Территория огорожена и находится под пристальным наблюдением. Хокинс, Джолиет и Лилли поселились в хижине прямо посреди участка. Но они не пленники. Они все — сотрудники, но зарплату получает только Хокинс, да и то под вымышленным именем, чтобы его личность не раскрылась перед группой отступников из Управления перспективных исследовательских проектов Министерства обороны США, которые, как они опасаются, придут за Лилли, если ее раскроют. Мы только начали расследование, потому что действовать нужно тихо. Управление перспективных исследовательских проектов не только не входит в нашу юрисдикцию, но и обладает ресурсами, по сравнению с которыми наша штаб-квартира выглядит жалкой. Хотя у нас есть секретное оружие — Лилли. Она уже дважды выезжала с нами с Коллинзом на полевые задания и быстро заставила нас почувствовать себя ненужными, используя свои обостренные чувства, чтобы оперативно опровергать сообщения о странных существах. Она прирожденный специалист, но из-за нее я теряю хватку. Вот почему на этот раз мы с Коллинзом предоставлены сами себе. Не то чтобы это место было каким-то особенно гламурным. И воспоминания об этом месте не из приятных. Мы на острове Крейни, на клочке суши посреди реки Потомак, в двадцати пяти милях к югу от Вашингтона, который лежит в руинах и еще долго будет оставаться в таком состоянии, хотя президент настаивает на том, чтобы управлять страной из разрушенного Белого дома. Сохранив свою храбрость и новый моральный кодекс, Бек стал образцовым лидером, вернувшим охваченную паникой страну на путь развития. В глубине души я хотел бы вернуть все как было. Но потом он звонит и спрашивает моего совета, и я не могу сдержать улыбку. Я сказал Эндо, что внушил Беку всего две мысли: будь смелым и поступай правильно. Но это была неправда. Я внушил ему три новые мысли. Будь смелым. Поступай правильно. И: доверься Джону Хадсону. И, поверьте, он сдержал слово. Он не только вернул FC-P прежний статус, сохранив наш бюджет и предоставив мне свободу действий в рамках «черного бюджета» — что необходимо при создании резерва для женщины-кошки и расследовании деятельности Управления перспективных исследовательских проектов Министерства обороны США, — но и время от времени спрашивает моего мнения по самым разным вопросам, от внешней политики до выбора цвета галстука. Большинство его звонков я передаю через Купер, чей округлившийся живот теперь виден невооруженным глазом. Уотсон чуть не уволился, но, когда Купер осталась, он не смог уйти. Я подозреваю, что главной причиной его ухода было желание защитить ее, что благородно и правильно, но Купер знает, что она нужна «Фоксу». Нужны они оба. А теперь, когда Гордон и Немезида мертвы, наша штаб-квартира снова стала секретной. Длина острова Крейни — 60 метров, он в основном скалистый, с несколькими большими кустами. Сюда никто не приходит. Да и незачем. Но нам сообщили, что между скалами застряло что-то странное. Поскольку Немезида погибла выше по течению, мы решили, что это стоит нашего внимания. Военные вывезли все тела кайдзю задолго до того, как кто-то успел пожаловаться. Если бы нам удалось найти какую-то часть Немезиды, мы могли бы изучить ее самостоятельно — на случай, если мы снова столкнемся с чем-то вроде кайдзю или если создатели Немезиды-Прайм когда-нибудь вернутся, чтобы проверить, как поживает их орудие правосудия. — Что-нибудь видишь? — спрашивает Коллинз, пока я спотыкаюсь на камнях. Наши тела оправились от полученных травм. Даже Вудсток снова в строю, ворчит по поводу судьбы Бетти, но вовсю наслаждается Helicopter Betty 2.0 — «Черным ястребом», выкрашенным в ярко-красный цвет. Я иду вдоль берега, держась противоположной стороны от Коллинза, который находится на дальнем конце острова, в целых двадцати футах от меня. — Я не уверен, что мы… погодите. Среди коричневых камней выделяется гладкая серая масса. Подойдя ближе, я вижу, что она довольно большая и похожа на гигантский кокон. Определенно из материала FC-P, но я никогда не видел ничего похожего на «Немезиду». — Сюда! Коллинз подходит ко мне, стоящей рядом с серой массой, и кривит губы. — Что это, черт возьми, такое? Я качаю головой. — Выглядит натурально, но... «Он слишком большой для лодки», — замечает она. Мы переплыли реку на арендованном катере Boston Whaler. И даже если бы лодка не была такой маленькой, мы с Коллинзом не смогли бы поднять эту штуку. — Посмотрим, что там внутри, — говорю я, доставая складной нож. «Не уверена, что это хорошая идея», — говорит она. Я отмахиваюсь от ее слов. «Я взяла перчатки». Натянув на руки резиновые перчатки, я вонзаю лезвие в мясистую поверхность. Медленно потянув, я делаю длинный надрез. Ничего страшного не происходит, поэтому я просовываю обе руки в разрез. Я натянуто улыбаюсь Коллинз, подозревая, что зрелище будет не из приятных, и тяну. Стены расползаются, трескаются и рушатся. Я отскакиваю в сторону, когда внутренности здания превращаются в жидкость и стекают в реку. Брр. Но я быстро забываю о своем отвращении. Внутри что-то есть, как косточка в центре гнилого персика. Я подхожу ближе. «О боже мой». Я прыгаю в эту жижу. «Эш! Помоги мне!» Увидев, что я делаю, она снимает с пальца обручальное кольцо, кладет его в карман и прыгает ко мне, срывая прозрачную пленку голыми руками. Липкие листы жесткие, но мы отрываем их один за другим. По мере того как мы снимаем слои, становится видно что-то похожее на размытую человеческую фигуру. Это девочка. У нее смуглая кожа и черные волосы до плеч. Я на мгновение замираю, осознав, что произошло, а потом снова принимаюсь за дело, разрывая и раздирая ткань сквозь слезы. Когда тело высвобождается, я подхватываю девушку под руки и переношу на участок с травой. На улице холодно, почти мороз, но тело девушки горячее и влажное, не говоря уже о том, что оно безжизненное. Я укладываю ее на землю, собираясь начать непрямой массаж сердца. Потом она кашляет. Я переворачиваю ее на бок, пока она продолжает кашлять, выталкивая из легких вязкую жидкость. Когда она заканчивает, я переворачиваю ее на спину. Ее глаза открываются. Она смотрит на Коллинза, а потом на меня. Ее карие глаза кажутся мне такими знакомыми. Я видел их во сне, на фотографиях и на лице чудовища. — Майго, — говорю я. Она улыбается. Едва заметно. Нежно протягивает руку и касается моего лица. На мгновение я снова оказываюсь перед рождественской ёлкой. Но вся боль и страх того момента, которые мы оба испытывали, исчезли, бремя спало. Мейго широко улыбается и говорит: «У нее были подарки для нас обеих».