Глава 8.

Дорн возвращался к жизни шумно и беспардонно. Пока они шли к залу, замок перестал быть склепом. Из открытых кухонных окон тянуло горелым сахаром и чем-то острым — повара уже жарили перец на открытом огне. На одной из террас Аксария заметила служанку, которая лениво вытряхивала ковер, расшитый золотыми скорпионами, и пыль взвесью висела в лучах солнца. Мимо них просеменил старый мейстер, чей воротник был мокрым от пота, а цепь звенела о медный поднос с ледяными напитками. Стражники у медных дверей синхронно ударили древками копий о мрамор. Звук эхом разлетелся по сводчатому коридору, заставив Аксарию вздрогнуть. Двери, тяжелые и горячие на вид, медленно поползли в стороны. Здесь было прохладнее благодаря высоким сводам, но атмосфера казалась куда более душной от скрытого напряжения. Пол был выложен мозаикой в виде гигантского солнца, а на стенах висели гобелены, изображающие высадку королевы Нимерии. Принц Доран Мартелл уже ждал их. Он сидел в своем кресле-каталке, укрытый по колено легким шелковым пледом. Лицо его было бесстрастным, как маска, вырезанная из оливы. Справа от него, в высоком резном кресле, сидел Тристан. В свои двадцать он уже не был тем мальчиком, которого Аксария помнила по слухам: он сидел прямо, скрестив руки на груди, и его взгляд, хоть и внимательный, был наполнен спокойной, почти ленивой харизмой взрослого мужчины, который знает цену своему положению. Слева, на низких диванах, расположились Оберин и Арианна. Принцесса лениво перебирала гроздь винограда, её темные глаза с интересом скользнули по синему хитону Аксарии. Оберин сидел, закинув ногу на ногу, и просто смотрел — тяжело, не мигая, прижимая ладонь к рукояти кинжала на поясе, словно это была часть его собственного тела. — Ваша милость, принцесса Поллиана из дома Таргариенов и леди Аксария из дома Тирелл, — торжественно провозгласил герольд. Первым, как и подобало главе дома, заговорил Доран. Его голос, негромкий, но отчетливый, заполнил пространство зала. — Добро пожаловать под своды Солнечного Копья, леди. Надеюсь, дневной зной Дорна был к вам милосерден. Мы ценим вашу готовность продолжить наш разговор после столь короткого отдыха. Шорох шелка Аксарии казался ей слишком громким в наступившей тишине. Она чувствовала на себе взгляд Оберина — он не смотрел в лицо, он изучал то, как синий шелк ложится на её талию, и эта его молчаливая «оценка» бесила её больше любых слов. Оберин медленно приподнял бровь, и в его глазах блеснула та самая искра, которую Поллиана так удачно пародировала в коридоре. Он не встал, лишь едва заметно склонил голову, не сводя взгляда с Аксарии. — Гляжу, море сегодня неспокойно, леди Аксария.— пропел он своим низким, тягучим голосом, кивая на её синее платье. Аксария даже не повернула головы на голос Оберина. Она лишь плотнее сжала губы, и шорох её синего хитона по мозаичному полу стал единственным ответом на его издевку. Пройдя мимо диванов, она замерла перед возвышением Принца Дорана, склонившись в безупречном реверансе — глубоком, холодном и исполненном того достоинства, которому её годами учила Оленна Тирелл. — Ваша милость, — голос Аксарии прозвучал чисто и твердо, отражаясь от высоких сводов зала. — Моя бабушка, леди Оленна, и лорд Мейс шлют вам свои заверения в дружбе. Простор помнит старые связи, и мы надеемся, что эти скромные подношения станут залогом долгого мира между Хайгарденом и Солнечным Копьем. По знаку Аксарии двое слуг в зеленых ливреях Тиреллов внесли тяжелые сундуки из кедра. Когда крышки откинулись, зал наполнился густым ароматом: здесь были не только лучшие шелка, расшитые золотой нитью, но и запечатанные амфоры с «Золотым Арбором», чья ценность в Дорне была выше золота. Но самым важным был небольшой ларец из слоновой кости. — Здесь семена редких синих роз из наших садов и черенки лимонных деревьев, которые приживаются даже в самой сухой почве, — Аксария слегка повела рукой, указывая на ларец. — Символ того, что даже в пустыне может расцвести нечто прекрасное, если за ним ухаживать с терпением. Доран Мартелл едва заметно кивнул, его взгляд на мгновение смягчился. — Хайгарден всегда славился своей щедростью, леди Аксария, — произнес он, и в его голосе послышалась искренняя усталость человека, который ценит мир больше войны. — Мы принимаем эти дары с благодарностью. Он поднял глаза на Аксарию, и в этом взгляде не было хитрости политика — только тяжелое, мужское сочувствие. — Я, как никто другой в этом зале, знаю цену... неподвижности, — Доран сделал паузу, и в зале стало так тихо, что было слышно, как бьется крыльями муха о высокое окно. — Я знаю, каково это — когда твой мир сужается до размеров кресла, а дороги, по которым ты мечтал пройти, становятся лишь воспоминаниями. Уиллас Тирелл молод. И то, что эта ноша легла на него не по воле богов или старости, а по вине... несдержанности моего дома... Доран на мгновение обернулся к Оберину. В этом взгляде была не ярость, а глубокая, выстраданная скорбь брата, который устал оправдывать чужие ошибки. Оберин впервые за весь прием отвел глаза, неопределенно качнув кубком. — От имени дома Мартеллов и от себя лично, — Доран снова посмотрел на Аксарию, и его голос окреп, — я прошу передать Уилласу мои искренние извинения. Мы не вернем ему легкость шага, но Дорн сделает всё, чтобы тяжесть этой травмы не легла на отношения наших земель. Простор и Дорн пролили достаточно крови в пески. Пусть теперь там цветут ваши розы. Аксария почувствовала, как горло перехватило. Она ждала дежурных фраз, холодной сделки, но не этой обнаженной искренности. Статуя внутри неё не просто треснула — она начала осыпаться. — Благодарю, ваша милость, — тихо ответила она, и в её поклоне теперь было куда больше настоящего почтения, чем того требовал этикет. — Ваш жест будет оценен в Хайгардене по достоинству. Оберин на этих словах лишь лениво приподнял бровь, но промолчал, продолжая буравить взглядом спину Аксарии. Она же, не давая тишине затянуться, сделала полшага вперед. — Мы принимаем ваши извинения, принц Доран. И чтобы наша встреча была еще более полной, я должна сообщить: на этом подарки и вести из Простора не заканчиваются. Она выдержала паузу, чувствуя, как Арианна замерла с виноградиной у губ, а Тристан подался вперед. — Мой добрый друг, Сир Гвейн Хайтауэр, брат Королевы Алисенты и близкий человек для леди Алерии Тирелл, прибудет в Солнечное Копье через шесть дней. Он ведет эскорт и везет дополнительные документы, которые окончательно скрепят наши договоренности. Имя Гвейна Хайтауэра прозвучало в зале как лязг вынимаемого из ножен меча. Формально — это был прямой надзор Короны и Староместа одновременно. Доран Мартелл медленно прищурился, переваривая информацию. — Сир Гвейн всегда желанный гость, — медленно произнес Доран, хотя в его глазах промелькнула тень досады. — Мы подготовим для него достойный прием. Тристан спокойно улыбнулся Аксарии, оценив её дипломатический маневр. А вот Оберин в углу издал негромкий, вибрирующий смешок, который заставил волоски на шее Аксарии встать дыбом. Аксария опустилась на подушки рядом с Арианной, чувствуя, как синий шелк опасно натянулся на бедрах. Принцесса Дорна пахла мускусом и тяжелым вином. Она лениво повернулась к гостье, и в её глазах вспыхнул недобрый огонек любопытства. — Скажи мне, леди Аксария, — Арианна понизила голос, так что он стал похож на шуршание змеи в сухой траве. — В Хайгардене все женщины такие... закрытые? Ваши платья всегда до подбородка, а лица — будто высечены из льда. Говорят, ваш кузен Лорас проводит в седле больше времени, чем с дамами. Это оттого, что вы все там слишком холодны для настоящей страсти? Аксария замерла с прямой спиной. Вопрос был грубым, почти оскорбительным для южной леди, но она лишь крепче сжала пальцы на коленях. — Мы ценим сдержанность, принцесса, — ответила Аксария, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — В Просторе верят, что истинный огонь не нужно выставлять напоказ, чтобы он согревал. А Сир Лорас... он предан своему долгу и королю. Разве в Дорне не ценят верность выше пустых сплетен? Арианна звонко рассмеялась, откинув голову назад так, что тяжелые золотые серьги ударили её по плечам. — О, мы ценим верность, милая. Но мы также ценим вкус жизни. Здесь, если мужчина не смотрит на женщину, значит, он либо слеп, либо мертв... либо он просто слишком занят, разглядывая других мужчин. И в этом нет беды, если клинок в его руке так же тверд, как и его желания. Она сделала паузу, наслаждаясь тем, как краска медленно заливает шею Аксарии. — А ваш Лорас... — Арианна многозначительно замолчала, стрельнув глазами в сторону Оберина, который в этот момент как раз поднес кубок к губам, явно прислушиваясь к их разговору. — Мой дядя Оберин говорит, что Рыцарь Цветов чертовски хорош в седле. Но вопрос — в каком именно? В Дорне шепчутся, что его копье разит слишком метко там, где не ждут дамы. Аксария почувствовала, как по спине пробежал холодок, а пальцы вцепились в синий шелк так, что побелели костяшки. В Хайгардене такие речи сочли бы верхом бесстыдства, но здесь, под тяжелым взглядом Арианны и ленивой полуулыбкой Оберина, её манеры казались просто бесполезной броней из хрупкого стекла. — Сир Лорас — лучший рыцарь своего поколения, — выдавила Аксария, стараясь не смотреть на Оберина. — Его доблесть не нуждается в оправданиях перед теми, кто судит о людях по... слухам из опочивален. — Доблесть? — Оберин, наконец, вступил в разговор, не оборачиваясь, но его голос прорезал зал, как бритва. — Доблесть — это скучно, леди Тирелл. В Дорне мы предпочитаем знать, с кем делим ложе и за что умираем. А в вашем Хайгардене... Он повернул голову, и его взгляд скользнул по Аксарии с головы до ног, задерживаясь на золотых скорпионах в её волосах. — Посмотрите на себя. Даже в наших шелках вы сидите так, будто проглотили фамильный меч Хайтауэров. Расслабьтесь. Тем временем Поллиана уже стояла в шаге от Дорана. Она не ждала, пока мейстер заберет у неё тубусы. Она сама шагнула вперед, нарушая личное пространство Принца, и положила тяжелый свиток прямо ему на колени, поверх пледа. Доран вздрогнул. Его стража напряглась, но он остановил их едва заметным движением брови. — Мой дядя, король Визерис, устал от неопределенности на Ступенях, Принц Доран, — Поллиана говорила громко, и её голос вибрировал от скрытой угрозы. — Пираты топят наши корабли, а мой кузен Деймон... ну, вы знаете Деймона. Он не из тех, кто просит разрешения, прежде чем пустить кровь. Она наклонилась ниже, так что её серебристые волосы почти коснулись лица Дорана. — В этих свитках — условия, при которых Королевская Гавань закроет глаза на ваши торговые дела с Волантисом в обмен на полную поддержку нашего флота. Это не просьба, Принц. Это предложение, от которого у вас не получится отказаться, если вы не хотите увидеть драконье пламя над своими портами. В зале стало так тихо, что было слышно, как тяжело дышит Доран. Оберин перестал улыбаться. Он медленно поднялся с дивана, и его рука легла на рукоять меча. — Драконье пламя? — Оберин сделал шаг к Поллиане, его голос стал опасно тихим. — Вы забываетесь, принцесса. Последний раз, когда дракон пытался диктовать нам условия, его голова украшала наши пески. Поллиана не шелохнулась, хотя тень Красного Змея уже накрыла её. Но прежде чем она успела разомкнуть губы, из своего кресла медленно поднялся Тристан. Он не кричал, не хватался за меч, но его голос, спокойный и глубокий, мгновенно разрезал наэлектризованную тишину зала. — И за эту голову, дядя, мы заплатили целыми городами, обращенными в пепел, — Тристан сделал шаг вперед, становясь между Оберином и Поллианой. Он положил руку на плечо Оберина — жест почти родственный, но в нем чувствовался железный приказ. — Да, Мериксис пала. А вместе с ней сгорели тысячи дорнийцев. Ты хочешь напомнить принцессе о нашей гордости? Или о том, какую цену мы за неё платим каждый раз? Оберин замер, его ноздри гневно раздувались, но он не стряхнул руку племянника. Тристан перевел взгляд на Поллиану. В его глазах не было страха перед «драконьим пламенем», но было ясное понимание реальности. — Мой дядя живет историей, принцесса Поллиана, — спокойно произнес Тристан, и его харизма в этот момент заставила даже Дорана выпрямиться в кресле. — Но мы с вами живем в настоящем. Ступени — это кость в горле у всех нас. Если Корона предлагает сделку, мы её выслушаем. Но не стоит размахивать огнем там, где и так слишком жарко. Это... дурной тон. Он слегка улыбнулся — той самой спокойной, обезоруживающей улыбкой, от которой Аксария в углу невольно выдохнула. Доран Мартелл медленно положил ладонь на свиток, который Поллиана бросила ему на колени. Его пальцы больше не дрожали. — Сядь, Оберин, — негромко приказал Принц Дорна. — Тристан прав. Кровь моих предков остыла достаточно, чтобы я мог читать пергамент без жажды мести. Оберин выругался сквозь зубы, но отступил назад, возвращаясь к своему дивану, хотя взгляд его всё еще обещал Поллиане долгую и мучительную беседу позже. — Присаживайтесь, принцесса, — Тристан указал на свободное кресло напротив отца. — Давайте обсудим, что именно ваш дядя называет «полной поддержкой». И сколько кораблей Деймон Таргариен готов сжечь, прежде чем мы договоримся о цене. ——— Тяжелые медные двери Тронного зала захлопнулись за ними с таким грохотом, что Аксария невольно втянула голову в плечи. Эхо еще долго гуляло под сводами, но тишина в коридоре не приносила облегчения. Воздух здесь казался еще более душным, чем час назад. Поллиана шла впереди, и её шаги по мрамору звучали как удары молота. Она так сильно сжимала пустые тубусы, что кожа на костяшках побелела. Ярость исходила от неё волнами, почти видимыми в горячем мареве. — Чёртовы пустынные лисы, — выплюнула Поллиана, не оборачиваясь. — «Мы выслушаем», «мы взвесим», «мы оценим риски»... Доран тянет время, как соплю, а Оберин только и ждет, чтобы кто-нибудь оступился. Аксария едва поспевала за ней, придерживая подол синего хитона. После допроса Арианны и взглядов Оберина она чувствовала себя так, будто её протащили по песку лицом вниз. — Поллиана, постой... — Аксария схватила подругу за локоть, заставляя остановиться у высокой колонны. — Мы хотя бы живы. И они приняли дары. Гвейн скоро будет здесь, и тогда... — И тогда Деймон скажет, что я полная lykirī mēre, — Поллиана резко остановилась и со злостью ударила тубусом по ладони. Она выругалась на высоком валирийском, и слова прозвучали как шипение раскаленного металла, брошенного в воду. — Нет, он скажет хуже. Аксария округлила глаза и растерянно моргнула, переводя дыхание. — Что? — переспросила она, хмурясь. Поллиана посмотрела на неё, и в её фиалковых глазах на мгновение мелькнула горькая усмешка. Она устало прислонилась спиной к горячему камню колонны. — «Никчемная сука», — вздохнула Поллиана, смахивая серебристую прядь со лба.. — Та, кто провалила всё, за что взялась, и приползла обратно с поджатым хвостом. Деймон не жалеет эпитетов, когда дело касается политики и его драгоценного флота. Аксария невольно прикрыла рот ладонью. — Он так называет свою... племянницу? — в голосе Тирелл послышался неподдельный ужас. В Хайгардене даже самые злые шутки братьев не заходили дальше сравнений с увядшим сорняком. — Он называет так всех, кто не сжигает города по его первому щелчку, — Поллиана снова двинулась вперед, но уже медленнее. Аксария молча последовала за ней, гадая, какой «комплимент» приготовила для неё бабушка Оленна, когда узнает, что извинения Оберина пахли скорее издевкой, чем раскаянием. Путь к их покоям лежал через террасы Водных садов, и это стало последним испытанием для их и без того натянутых нервов. Здесь жара не душила, она ласкала, пропитанная влагой и тяжелым ароматом цветущего апельсина. Но то, что открылось их глазам за поворотом аллеи, заставило Аксарию замереть, а её щеки вспыхнули пунцовым цветом, споря с алым шелком Поллианы. Здесь не было лордов и слуг. Не было этикета и даже намека на сословную дистанцию. В широких лазурных бассейнах, среди брызг и оглушительного детского визга, плескались десятки людей. Сыновья знатных дорнийских домов в одних набедренных повязках гонялись за дочерьми конюхов и гончаров, сталкивая друг друга в воду с диким хохотом. Аксария едва не выронила веер, увидев, как какая-то знатная дама в полупрозрачной сорочке сидит прямо на мраморном бортике, опустив ноги в воду. Рядом с ней примостилась служанка в такой же намокшей ткани, и они вместе чистили огромный гранат, перекидываясь шутками с проплывающими мимо стражниками, которые сбросили чешуйчатые панцири прямо на траву. Женщины в мокрых, облепивших бедра хитонах выходили из бассейнов, совершенно не заботясь о том, что ткань просвечивает насквозь, выставляя напоказ всё, что в Хайгардене прятали под десятью слоями парчи. Поллиана остановилась рядом, глядя на эту вакханалию равенства и наготы с выражением лица, будто ей в кубок подсыпали песка. Она смотрела на то, как дети бедноты без тени страха брызгают водой в старого рыцаря, а тот лишь смеется в ответ, и её терпение просто лопнуло. — Они издеваются, — прошипела Поллиана, и её голос сорвался на высокой ноте от переизбытка чувств. — Они просто купаются с прачками?! В мокрых тряпках?! Она задрала голову к ослепительно синему небу, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Ярость и бессилие перед этой дорнийской «простотой» вырвались наружу. Поллиана просто взвыла в раскаленный зенит, не заботясь о том, что на неё начали оглядываться полуголые купальщики. — Ñuha dōre jēnqe! — крикнула она в пустоту неба, и этот резкий валирийский рык на мгновение заглушил даже плеск фонтанов. — Аксария, уводи меня в комнату, пока я не начала швырять этих детей в море по одному! Аксария же не двигалась, ошеломленная увиденным. В Хайгардене принцы и лорды были богами на пьедесталах, здесь же они растворялись в толпе, становясь частью этого живого, шумного и пугающе свободного потока. Это отсутствие границ пугало её больше, чем кинжал Оберина у горла. — Не стоит, принцесса Поллиана, — раздался за их спинами певучий, обволакивающий голос Арианны. Она не шла, она плыла по раскаленной мозаике босиком, лениво обмахиваясь веером из павлиньих перьев. Её наряд в Водных садах стал еще более символичным: полоска золотистой ткани, едва удерживающая грудь, и тончайшая юбка, которая при каждом шаге липла к её бедрам, выдавая каждое движение мышц. — Бросать детей в море — плохая затея, — Арианна подошла к ним почти вплотную, и от неё пахло горьким миндалем и влажной солью. — Они и так слишком многое пережили, чтобы еще и гнев Таргариенов испытывать на своей шкуре. В Дорне мы бережем своих сирот так же сильно, как и своих принцев. Она перевела взгляд на Аксарию, которая всё еще испуганно разглядывала купающихся, и на её губах заиграла понимающая, почти ласковая улыбка. — Вас это пугает, леди Аксария? То, что мы не строим стен между собой и теми, кто печет наш хлеб? Мой отец говорит, что вода в этих бассейнах одинаково холодна и для лорда, и для нищего. Поллиана резко обернулась к принцессе. Её ноздри всё еще гневно раздувались, а кулаки были сжаты, но ярость в фиалковых глазах постепенно сменялась тяжелым, недоуменным интересом. Она обвела взглядом этот шумный, мокрый хаос и выдохнула, пытаясь унять колотящееся сердце. — Откуда их здесь столько? — Поллиана кивнула на смуглых мальчишек, которые со смехом воровали дыню с подноса у задремавшего стражника. — В Королевской Гавани такие дети либо побираются у септ, либо режут кошельки. Арианна сложила веер, и её взгляд на мгновение стал серьезным и глубоким, лишенным привычной насмешливости. — Это их дом, — просто ответила она. — Видите того мальчишку со шрамом на плече? Его привезли на «рынок рабов», как это называют в Эссосе. Но в Дорне у этого понятия другой вкус. Мой отец выкупает каждого ребенка, которого контрабандисты пытаются провезти мимо наших берегов. Аксария невольно подалась вперед, забыв о своей привычной сдержанности. — Выкупает? Чтобы они стали... вашими слугами? — тихо спросила она. Арианна коротко хохотнула, и этот звук был сухим, как треск костра. — Нет, милая. Чтобы они стали дорнийцами. Мой отец дает им имена, дает им крышу и право бегать в этих садах наравне с Тристаном или Квентином. Это наш «рынок». Мы платим золотом за то, чтобы у нас не было рабов. Мы покупаем их свободу и их верность. Поллиана молчала, глядя на то, как один из мальчишек-сирот, брызгаясь, проплыл мимо них и, даже не поклонившись принцессе, задорно подмигнул ей. В Хайгардене за такое высекли бы, в Гавани — побили. Здесь же это казалось самым естественным делом в мире. — Это... странно, — наконец выдавила Поллиана, чувствуя, как её северная картина мира, где всё четко делилось на «лордов» и «чернь», дает окончательную трещину. — Какой смысл? — Смысл в том, принцесса, — Арианна снова раскрыла веер, — что когда наступит настоящая жара, эти дети не побегут открывать ворота врагу. Они будут защищать свой сад. Она грациозно потянулась, демонстрируя идеальную линию живота, но вместо того, чтобы указать в сторону прохладных жилых покоев, она вдруг резко развернулась и зашагала к малым южным воротам, которые вели прямиком из замка в Теневой город. — Идемте, — бросила она через плечо. — Сейчас самое время. Если вы хотите понять Дорн, шербет в комнате вам не поможет. Вам нужен Рынок. Поллиана и Аксария переглянулись. Поллиана, чьи ноздри всё еще гневно раздувались, сделала решительный шаг за принцессой, но Аксария замерла, нервно поправляя золотых скорпионов в волосах. — Прямо сейчас? — выдохнула Аксария, глядя на свой безупречный синий хитон. — Но принцесса, мы... мы одеты для Совета, а не для прогулок по Теневому городу. Там же пыль, толпа... и эти ваши «свободные» нравы. Арианна остановилась и обернулась, одарив Аксарию своей самой хищной улыбкой. — В Дорне «отказ» — это просто приглашение уговорить вас посильнее, милая. Гвардия там только мешает, — она окинула их взглядом, — Вас никто не тронет, пока вы со мной, но вы увидите наш «Рынок Свободных». Тех самых сирот Ройны, которые свободны как ветер. Поллиана, которая уже поравнялась с Арианной, потирая виски, вдруг усмехнулась. — Хорошо. Если я пережила Оберина, то Рынок я как-нибудь осилю. Но раз уж мы идем и говорим о семье... Арианна, ты сказала о Квентине. Он ведь старший сын Принца Дорана, верно? Почему он не сидел по правую руку от отца на совете? Они уже выходили за пределы Садов, и шум города начал нарастать, смешиваясь со звоном цикад. Арианна на мгновение посерьезнела, её походка стала чуть более размеренной. — Да, Квентин мой старший брат, — мягко ответила она. — Он — сердце нашего отца, если можно так выразиться. Но в Солнечном Копье вы его не встретите. Квентин сейчас в Айронвуде, у лорда Андерса. — Воспитанник? — уточнила Аксария, стараясь не наступить на подол, когда под ногами вместо гладкого мрамора начался утоптанный песок. — Скорее залог мира и глубокого уважения, — Арианна вздохнула, и в этом вздохе промелькнула настоящая семейная грусть. — Много лет назад мой дядя Оберин убил лорда Айронвуда на дуэли. Чтобы кровная вражда не сожрала Дорн изнутри, отец отправил Квентина к ним. Это была высокая цена — отдать первенца в дом тех, кто имел право его ненавидеть. Но Квентин... он тихий, надежный как скала. Он заставил Айронвудов полюбить себя. Он — наш щит на Костяном Пути, даже если сам этого не осознает. Поэтому его нет здесь. Поллиана кивнула, принимая этот рассказ. Дорнийские сложности начинали казаться ей не такими уж безумными — за каждым жестом стояла либо кровь, либо попытка её не проливать. — А теперь — забудьте о принцах, — Арианна толкнула тяжелую калитку в стене, и на девушек обрушился хаос Теневого города. — Мы пришли. Добро пожаловать на Рынок Свободных. Воздух здесь был густым, как сироп. Пахло жженым сахаром, чесноком, перегретой медью и чем-то острым, от чего у Аксарии сразу запершило в горле. Прямо перед ними на углях шипело нечто странное. Теневой город обрушился на них не грязью, а кипящей энергией. Люди не падали ниц. Они не отворачивались в страхе. Напротив, торговец коврами, чьи пальцы были синими от индиго, коротко кивнул Арианне и широко улыбнулся, обнажая белые зубы. — Сладкой воды тебе, Арианна! — крикнул он, и в его голосе не было и тени рабского подобострастия. — Забирай этот шелк для своих гостей, он прохладный, как тень в полдень! Арианна на ходу помахала ему веером, и Аксария увидела, как в глазах толпы вспыхивает не страх, а искренняя, горячая любовь. Вокруг кипела жизнь, которая в Хайгардене показалась бы хаосом, но здесь имела четкий ритм. «Сироты Ройны», чьи предки были рабами в Эссосе, здесь владели мастерскими. Аксария видела, как молодая женщина с золотым кольцом в носу уверенно орудует тяжелым молотом, выковывая медный поднос. Рядом с ней сидел старик, обучавший грамоте стайку оборванных, но чистых детей — Доран платил за то, чтобы каждый «спасенный» умел читать приказы своего принца. Поллиана молчала, и её фиалковые глаза жадно впитывали детали. Она видела, как двое стражников в чешуйчатых панцирях сидят в тени тента и играют в «цивассе» с обычным кожевником. Они спорили, смеялись и пили одно и то же дешевое кислое вино из одной фляги. — Это и есть ваш «Рынок Свободных»? — спросила Поллиана, голос её стал тише. — Место, где каждый купил себя сам? — Место, где мой отец купил им право быть людьми, — отрезала Арианна. Они подошли к жаровням, где воздух дрожал от жара углей. Запах жареного мяса с кумином и корицей был таким густым, что его, казалось, можно было резать ножом. Старая гадалка, сидевшая у жаровни с кузнечиками, подняла голову. Её лицо было похоже на сушеный финик, а глаза — два мутных опала. — Золотая дева из рода драконов, — прошамкала она, указывая костлявым пальцем на Поллиану. — И леди из края роз. Подойдите к песку. Песок не лжет, в отличие от живых. Аксария инстинктивно вцепилась в локоть Поллианы, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. Она часто замотала головой, её золотые скорпионы на висках мелко задрожали в такт её тревоге. — Не надо, — прошептала она, стараясь оттянуть подругу назад, в шумную толпу. — Это дурной знак. Бабушка всегда говорила, что те, кто ищет ответы в пыли, обычно находят там лишь собственные похороны. Поллиана замерла. Её фиалковые глаза на мгновение сузились, отражая солнечный блик. Она сомневалась: с одной стороны, рациональный ум Таргариена велел не слушать бредни уличных гадалок, с другой — само имя её дома, произнесенное этой женщиной, заставило кровь в жилах запульсировать быстрее. Арианна, наблюдавшая за этой сценой с ленивой полуулыбкой, вдруг звонко рассмеялась и сделала шаг к гадалке. — Боятся тебя, Иниса! — весело воскликнула принцесса, подмигивая девушкам. — Они думают, что ты сейчас проклянешь их будущих детей или предскажешь падение их стен. Старая Иниса издала сухой, клокочущий звук, который должен был быть смехом, и сплюнула в пыль рядом с жаровней. — Стены и так упадут, Арианна, — проскрипела она, не сводя мутных глаз с Аксарии. — Чтобы построить новый сад, нужно выкорчевать старые корни. Подойди, маленькая роза. Ты так боишься испачкать подол, что не замечаешь, как твоя земля уже уходит у тебя из-под ног. Она перевела взгляд на Поллиану, и её голос стал ниже, вибрируя от странной силы. Иниса резко провела ладонью по белому песку, стирая все узоры, и подняла горсть, позволяя песчинкам медленно просачиваться сквозь пальцы. — Не бойтесь песка, — добавила она уже мягче. — Бойтесь того, что вы промолчите, когда сердце прикажет кричать. В Дорне мы сначала кричим, а потом смотрим, кто остался жив. Садитесь. Я не кусаюсь... Поллиана решительно высвободила локоть из хватки Аксарии и опустилась на корточки прямо в пыль, не заботясь о том, что дорогой алый шелк мгновенно впитал рыжую грязь Теневого города. — Ладно, Иниса, — бросила она, вытирая вспотевшие ладони о ткань платья. — Говори. Иниса медленно подняла взгляд на Арианну. Принцесса Дорна стояла чуть позади, скрестив руки на груди, и на её губах играла торжествующая, почти хищная улыбка. Она едва заметно кивнула старухе, давая добро на полную правду без купюр. Старуха глубоко вздохнула и запустила обе ладони в чашу с мелким белым песком. Она начала медленно высыпать его на плоский черный камень перед собой, создавая тонкую, вибрирующую струю. Её пальцы двигались ритмично, вычерчивая круги, которые пересекались и ломались. — Ты греешься у костра, который выжигает тебя до костей, — голос Инисы стал хриплым, как шелест змеи по камням. — Я вижу цепи, которые ты называешь объятиями. Тот, чье имя ты шепчешь по ночам... он берет твою преданность и пьет её, как сок раздавленного граната. Его любовь — это ожог, и ты гордишься своими шрамами. Поллиана вздрогнула. Образ Эйриона, его холодные глаза и тяжелая рука, которая всегда заставляла её чувствовать себя одновременно ничтожной и единственной, всплыл перед глазами. — Это... это навсегда? — шепотом спросила Поллиана, и в её голосе, обычно таком властном, послышался надрыв маленькой, напуганной девочки. — Нет, — отрезала Иниса, не поднимая головы. Песок на камне вдруг сложился в длинную, прямую линию, похожую на меч или на дорогу, уходящую вдаль. — Кровь твоей крови придет не для того, чтобы мучить тебя, а чтобы забрать твой венец, — проскрипела старуха. — Я вижу тень дракона, но она выше и холоднее того пламени, в котором ты горишь сейчас. Другой... Поллиана подалась вперед, её фиалковые глаза расширились, а дыхание стало прерывистым. — Ты говоришь о нем? О принце? — едва слышно спросила она. — Да, — коротко бросила Иниса и тут же вернулась к песку, яростно стирая старый узор. — Значит ли это... что первый отпустит меня? — еще тише спросила Поллиана, и в этом вопросе было поровну надежды и ужаса. — Нет, — Иниса подняла глаза, и в их мутной глубине на мгновение отразилось чистое небо. — Он не отпустит. Тебя заберет закон. Ты поменяешь свои шрамы на холодную корону. Цена этого пути — всё, что ты считала своей любовью. Аксария, стоявшая рядом, почувствовала, как её собственное сердце зашлось в бешеном ритме. Она посмотрела на Поллиану — та выглядела так, будто её ударили под дых. Арианна же лишь плотнее закрыла веер. — Я буду счастлива? — вопрос сорвался с губ Поллианы прежде, чем она успела его обдумать. Старуха замерла. Она медленно подняла голову и посмотрела Поллиане прямо в душу своими белыми глазами. — Нет, — прозвучал приговор, сухой и окончательный. Иниса резко сгребла песок в одну кучу и отвернулась к своей жаровне, будто разговор был окончен. Поллиана сидела в пыли, опустошенная, чувствуя, как внутри неё борется страх перед великим наследником Трона и болезненная, выжигающая нутро тяга к Эйриону, которая теперь официально была объявлена обреченной. — Довольно, — Арианна резко сложила веер, и звук был похож на пощечину. Она видела, как побледнела Поллиана, как застыл её взгляд на рассыпанном песке. — Пойдемте. Вечереет, тени в этом городе становятся слишком длинными и кусачими для одного дня. Она уже протянула руку, чтобы поднять Поллиану с колен, но тут Аксария, которая весь этот час жалась к стене, вдруг сделала шаг вперед. Её пальцы, унизанные кольцами в виде бутонов, мелко дрожали, но подбородок был вздёрнут. — Стой, — голос Аксарии прозвучал непривычно твердо. — Я тоже хочу узнать. Арианна замерла, её брови взлетели вверх. Она обернулась к Тирелл, и в её взгляде смешались насмешка и искренняя тревога. — Оставь это, милая, — Арианна шагнула к ней, преграждая путь к жаровне. — Принцесса едва вынесла то, что услышала. Песок Инисы — это не гадание на ярмарке в Хайгардене. Это не для нежной души Вестероса. Тебе это не нужно. — Нужно, — Аксария мягко, но настойчиво обошла принцессу Дорна. — Вы говорите, что Дорн учит смотреть правде в глаза. Так дайте мне на неё посмотреть. Поллиана всё еще сидела в пыли, но она подняла голову, глядя на подругу с немым вопросом. Аксария подошла к старухе. Иниса даже не шелохнулась, она продолжала методично перемешивать песок в чаше, и звук этот теперь казался Аксарии шелестом змеиной чешуи. Девушка медленно опустилась на край низкой скамьи, стараясь не задевать подолом раскаленные угли. — Скажи и мне, Иниса, — прошептала Аксария, заглядывая в мутные опалы глаз гадалки. — Что ждет меня? Иниса медленно подняла голову. Она долго всматривалась в лицо Аксарии, будто читая карту её вен под тонкой, почти прозрачной кожей. Старуха Иниса замерла, её пальцы, испачканные в пепле и песке, зависли над жаровней. Она медленно подняла голову, и в её мутных бельмах на мгновение отразилось пламя углей. Она издала сухой, каркающий звук — смех, от которого у Аксарии поползли мурашки по шее. — Смелая девушка, — прошамкала Иниса, качая головой. — Я не буду тебя отговаривать, милая. Зачем? Песок любит тех, кто сам прыгает в его пасть, не зная, что там нет дна. Аксария не отвела взгляда. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и только побелевшие костяшки пальцев выдавали её страх. — Не нужно, — твердо перебила она, и в её голосе звякнула сталь Тиреллов. — Не нужно лишних слов и предупреждений. Просто сыпь свой песок, Иниса. Я готова. Старуха хитро прищурилась и, резко зачерпнув полную пригоршню мелкого, как пудра, белого песка, начала медленно цедить его сквозь пальцы прямо на черный мраморный диск перед собой. Тонкая струйка песка шипела, ложась причудливыми кругами. — Хорошо, — шепнула гадалка, и её голос стал похож на шелест сухой травы. — Смотри сама. Иниса начала чертить на песке узор, который не был похож на цепи Поллианы. Это были линии, сплетающиеся в тугой, удушающий узел. — Я вижу сад, который тонет в крови, — начала Иниса, и её веки затрепетали, будто за ними скрывалось бешеное пламя. — Ты ждешь того, кто обещал тебе покой в Хайгардене. — Уиллас? Гвейн? — шепотом сорвалось с губ Аксарии. Её сердце колотилось о ребра так сильно, что казалось, золотые скорпионы в её волосах вот-вот оживут и ужалят. — Нет, — отрезала Иниса, и её палец с сухим хрустом перечеркнул линию, символизирующую Простор. — Ты больше не увидишь своего калеку. И твоя роза не зацветет в родной земле. Аксария почувствовала, как к горлу подступил ком. Мысль о том, что она никогда не вернется под сень библиотек кузена, заставила её похолодеть. — Я никогда не увижу Уилласа? — голос Аксарии сорвался, в нем прозвучало столько детского отчаяния, что даже Арианна отвела взгляд. — Да, — проскрипела старуха, не поднимая головы. — Мы связаны кровью и словом…— Аксария резко выпрямилась, её лицо исказилось от гневной гримасы, а на глазах выступили слезы бессилия. —Это бред, Иниса! — Нет, — повторила Иниса, и это «нет» прозвучало как захлопнувшаяся крышка гроба. Аксария открыла рот, чтобы выплеснуть всё негодование, чтобы обвинить старуху в шарлатанстве, но Иниса вдруг резко вскинула голову. Её бельма вспыхнули отражением заходящего солнца, и она впервые за вечер широко ухмыльнулась, обнажая голые десны. Она перевела взгляд с Аксарии на Поллиану и разразилась сухим, каркающим смешком. — Ох, сколько драконов! — Иниса покачала головой, прикрывая лицо рукой, будто её ослепило. — Вы совсем не даете вздохнуть старому человеку! Куда ни глянь — кругом чешуя и пламя. Двух мало, третий уже дышит в затылок этой бледной розе. Аксария замерла, её гнев мгновенно сменился полным недоумением. Она растерянно моргнула, переводя взгляд с гадалки на Поллиану, чье лицо тоже вытянулось от удивления. — Какой дракон? — спросила Аксария, и её голос дрогнул от зарождающегося подозрения. Старуха разразилась сухим, каркающим смешком, глядя Аксарии прямо в зрачки. В её бельмах вспыхивали страшные картинки: сожженные поля, крики людей, тонущих в пламени, и молодая Аксария, которая в ужасе прикрывала рот ладонью, слушая доклады Гвейна и Уилласа. Иниса видела, как эта «тихая роза» кричала братьям, что он — чудовище, которое не заслуживает жизни. — Никогда не видела столько злобы в таком маленьком сердце, розочка, — прошамкала Иниса, захлебываясь смехом. — Никогда. Твоя ненависть коптит сильнее, чем любая жаровня. Ты так страстно желала ему смерти, что сама сплела ваши нити в узел. Аксария чувствовала, как её трясет. — Я устала от твоих загадок! — Аксария сорвалась на крик, подаваясь вперед. — Говори уже, Иниса! Что за дракон? Что он делает в моей жизни? Почему он рядом со мной?! Иниса медленно склонила голову набок, и её ухмылка стала по-настоящему жуткой. — Это дракон, которому ты еще родишь подобных ему, — прошипела она. — Из твоего чрева выйдут те, кто будет носить его ярость и твою красоту. Ты дашь жизнь крылатым теням, которые закроют небо над Вестеросом. Аксария пошатнулась, её лицо стало белым, как мел. — Я... я выйду замуж за Таргариена? — прошептала она, не веря собственным ушам. Поллиана резко приподнялась с пыльной земли, её глаза расширились. Это было за гранью любого политического союза. — Да, — бросила Иниса, обрубая все надежды на ошибку. Аксария потеряла дар речи. Её тошнило от одной мысли. Она попыталась взять себя в руки, притвориться, что это всего лишь глупая шутка, чтобы хоть как-то унять этот дикий холод в груди. — И сколько же... — Аксария выдавила из себя нервный, ломаный смешок. — Сколько драконов я ему рожу, Иниса? Пятерых? — Нет, — старуха даже не улыбнулась. — О... тогда десятерых? — Аксария продолжала паясничать, пытаясь защититься от правды иронией. Иниса резко открыла глаза. Бельма исчезли, и на Аксарию уставилась сама бездна. — Шутишь над песками, девочка?! — рявкнула старуха, и голос её стал похож на гром. Она начала говорить быстро, и каждое слово ложилось на плечи Аксарии как проклятие: — Ты думаешь, это торг на рынке?! Ты родишь ему троих, и каждый из них будет стоить сотни жизней! Твоя ненависть — это лишь дрова для костра, который он разведет в твоей постели. Она станет любовью. Настоящей. Темной. Такой, от которой не лечат мейстеры. Ты будешь проклинать его имя днем и стонать его имя ночью, пока пламя не поглотит вас обоих! Аксария зажмурилась, закрывая уши руками, но голос Инисы проникал прямо в мозг. — Ты не сможешь убежать от него, роза. Аксария резко обернулась к старухе, и по её бледным щекам, оставляя дорожки в дорожной пыли, покатились жгучие слезы. Она вспомнила Гвейна, вспомнила его верность и ту чистоту, которую он олицетворял. — Гвейн никогда этого не допустит! — выкрикнула она, и голос её сорвался на высокой, болезненной ноте. — Слышишь, карга? Мои братья сотрут любого, кто посмеет ко мне прикоснуться! Иниса медленно помешивала песок, не поднимая взгляда. — Нет, — проскрипела она. Аксария пошатнулась, будто её ударили под дых. Поллиана мгновенно оказалась рядом, крепко перехватив подругу за локоть, пытаясь увести её прочь от этого проклятого места, но Аксария была как в лихорадке. Вопросы сыпались из неё один за другим, хаотичные и отчаянные. — Уиллас... он откажется от меня из-за этого? — Нет. — Моя семья отвернется от меня? — Нет. — Я потеряю Хайгарден?! — Да. Аксария задыхалась. Каждое «да» и «нет» Инисы вонзалось в неё как зазубренная стрела. Она чувствовала, как её прежняя жизнь умирает прямо здесь, на глазах у Арианны и Поллианы. В какой-то момент самообладание окончательно покинуло её. Она сорвалась на крик, переходящий в истерический вопль, вырываясь из рук Поллианы и нависая над жаровней. — И ты хочешь сказать... ты хочешь сказать, что после всего этого ада, после предательства и крови, я буду счастлива?! — закричала она прямо в лицо гадалке. — Ты пророчишь мне позор, потерю дома и дракона в постели! Отвечай, ведьма! Я буду счастлива?! Старуха Иниса замерла. Она посмотрела на Аксарию с какой-то пугающей, почти материнской жалостью, и уголок её рта медленно пополз вверх в последней, самой жуткой ухмылке. — Да, — прошептала она, и это «да» прозвучало громче любого крика. — Ты будешь самой счастливой женщиной в Семи Королевствах, маленькая роза. И это будет твоей самой страшной карой. Аксария застыла, будто её поразила молния. Эти слова ударили больнее, чем любое предсказание смерти. Она просто смотрела на старуху, а слезы катились по её щекам, оставляя дорожки на пыльном лице. Внезапно она издала короткий, сухой смешок, который тут же перерос в ломаный нервный хохот. Она обернулась к Поллиане, хватая воздух ртом. — Ты слышала? Слышала этот бред?! — выкрикнула она, пятясь назад, прочь от жаровни. — Счастье! С драконом! Это безумие, Поллиана... Она не договорила. Иниса подалась вперед, и её голос настиг Аксарию уже у самой арки, заставляя ту вздрогнуть всем телом: — Когда небо станет черным от крыльев, ты сама откроешь ему окно! Ты сама сорвешь свои шипы, чтобы они не ранили его кожу! Ты полюбишь свое проклятие больше, чем саму жизнь, и это будет твой самый сладкий грех! Аксария не выдержала. Она развернулась и бросилась бежать, скрываясь в тенях переулков, лишь бы не слышать этот каркающий голос. Поллиана осталась. Она стояла неподвижно, глядя на песок, пока Арианна задумчиво провожала взглядом беглянку. Иниса вдруг протянула сухую, как пергамент, руку и крепко сжала запястье Поллианы. — Вы с Аксарией больше не расстанетесь, Принцесса, — тихо проговорила она, и в её тоне теперь не было издевки, только странная, почти сплетническая доверительность. Поллиана резко дернула рукой, но старуха держала крепко. — Мы расходимся после Дорна, Иниса, — холодно отрезала принцесса. — У каждой из нас свой долг. И я надеюсь, что с «драконами» Аксарии ты промахнулась так же сильно, как и с моим будущим. Иниса сухо рассмеялась, обнажая пустые десны. — Я видела еще мужчину у тебя, — прошамкала она, прищурив мутные глаза. — И у Аксарии тоже. Оба холодные. Как сталь зимой. Как лед на Стене. Поллиана презрительно фыркнула, поправляя воротник. — Ты уже выдумываешь, бабка. Какие еще мужчины? Хватит с нас на сегодня. Старуха промолчала. Она не сказала сразу, потому что у Поллианы и без этих видений всё было слишком холодно — её судьба и так напоминала ледяной склеп Железного Трона. Иниса медленно выпустила запястье Поллианы, и на бледной коже принцессы остались отчетливые следы от костлявых пальцев. Старуха склонила голову набок, и её пустые глаза, казалось, отразили не только догорающее солнце, но и саму бездну, которая ждала их впереди. — После Дорна наверняка жарко, да, принцесса? — прошамкала она, и в её голосе прозвучала странная, почти сочувственная издевка. Иниса с трудом развернулась на своей низкой скамье, подгребая остатки белого песка обратно в чашу, давая понять, что больше ни одного слова из неё не вытянет даже золото всего Вестероса. Её фигура в сумерках стала похожа на ссохшийся корень, глубоко ушедший в дорнийскую землю. Поллиана нахмурилась, чувствуя, как по спине, вопреки липкой жаре рынка, пробежал настоящий холод. Слова о «холодных мужчинах» и льде на Стене занозой засели в мыслях. Она хотела было что-то возразить, бросить какую-нибудь язвительную реплику о сумасшедших бабках, но Арианна мягко, но решительно взяла её под локоть. — Пойдем, Поллиана, — тихо сказала принцесса Дорна. Её голос больше не был игривым. — Иниса сказала достаточно. Песок остыл, а нам нужно найти твою розу, пока она не заблудилась в Теневом городе. Мои люди присмотрят за ней, но лучше, если она увидит тебя. Арианна повела Поллиану прочь от жаровни, через шумную толпу, которая уже начала зажигать масляные фонари. Запах жареных кузнечиков и специй теперь казался Поллиане удушливым. Она шла за Арианной, чувствуя, как внутри неё пульсирует это странное пророчество: «счастливая кара» Аксарии и её собственный «лед». Они вышли на широкую улицу, ведущую к воротам замка, и Поллиана в последний раз оглянулась на Рынок Свободных. Теневой город гудел, смеялся и жил своей жизнью, совершенно не заботясь о том, что две высокородные девы только что получили свои смертные приговоры, завернутые в обертку из «счастья» и «величия». — Она сумасшедшая, Арианна, — бросила Поллиана, пытаясь вернуть себе привычную уверенность, но её голос всё еще немного подрагивал. — Ты ведь это знаешь? Арианна лишь загадочно улыбнулась, не замедляя шага. — В Дорне грань между безумием и истиной тонка, как шелк на твоем плече. Но одно я знаю точно: Иниса никогда не ошибается в погоде. И если она сказала, что будет холодно... готовь теплые плащи, принцесса. Они тебе понадобятся.