Глава 15.

Первый луч дорнийского солнца, багровый и тяжелый, как запекшаяся кровь, прорезал щель в тяжелых занавесях. Аксария вздрогнула и открыла глаза. Голова гудела от вчерашнего вина и слез, а во рту остался привкус горечи. Вчерашний вечер пронесся перед глазами ломаными кадрами: бешенство Гвейна, когда он нашел её у молельни — его трясущиеся руки, его крики о том, что Солярия — это змеиное логово, и её тихая, почти мертвая ложь про «просто гуляла, запуталась в переходах». Он не поверил, но его благородство и горе по Уилласу заставили его замолчать. Он уложил её, как ребенка, поцеловал в лоб и ушел, уверенный, что сон исцелит его маленькую розу. Резкий, настойчивый стук в дубовую дверь заставил её подскочить на кровати. Сердце тут же пустилось вскачь. — Леди Аксария? Вы проснулись? — голос служанки дрожал от плохо скрытого возбуждения. Аксария сбросила тонкую простыню, чувствуя, как ночная сорочка липнет к коже. Она еще не знала, что пока она металась в тяжелых снах, приговор был подписан. Для Аксарии мир всё еще был полон интриг, но она и представить не могла, что рассвет принесет запах паленой плоти. — Войди, — выдохнула она, набрасывая на плечи халат. Дверь распахнулась, и в комнату влетела запыхавшаяся девчонка. Её глаза были размером с золотые драконы. — Миледи... там... на площади... — она запнулась, судорожно хватая ртом воздух. — Принцесса Поллиана... и Принц... они вывели леди Сэнд. Сир Гвейн уже там, он приказал вас не будить, но... Аксария застыла на месте. — Что происходит? — её голос прозвучал неестественно громко в утренней тишине. — Какая площадь? Почему Гвейн там? — Казнь, миледи! — выкрикнула служанка, переходя на шепот. — Говорят, леди Эллария предала Дорн. — Жди за дверью, — отрезала Аксария, перебивая причитания служанки. Её голос был сухим и колючим, как песок за окном. — И не смей докладывать сиру Гвейну, что я проснулась. Ты отведешь меня к ним. Сейчас же. Девчонка испуганно кивнула и выскочила из комнаты, оставив Аксарию одну в тишине, которая звенела от напряжения. Аксария подошла к зеркалу. Лицо бледное, под глазами залегли тени — привет от ночного вина Оберина и кошмаров Инисы. Она не стала звать камеристок. Дрожащими пальцами она вытянула из сундука первое попавшееся платье — темно-синее, почти черное, под цвет грозового неба. Никаких украшений, никаких сложных кос. Она просто перехватила волосы лентой, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой ледяной узел. «У вас есть время до утра», — эхом отозвалось в голове. Она должна была увидеть это сама. Должна была понять: тот человек в молельне, который говорил об Уилласе с нежностью, и тот, кто сейчас ведет Элларию к драконьему пламени — это один и тот же человек. Она резко распахнула дверь. Служанка подпрыгнула на месте, вжимаясь в стену. — Веди, — бросила Аксария, даже не глядя на неё. Они почти бежали по бесконечным, залитым солнцем коридорам Солнечного Копья. Замок гудел, как потревоженный улей. Отовсюду доносился звон стали, топот сапог и приглушенные, испуганные перешептывания слуг. Чем ближе они подходили к площади, тем сильнее становился запах... нет, не гари. Озона. Предчувствия грозы, которой не бывает в Дорне. И крик. Один протяжный, яростный крик, от которого в жилах стыла кровь. Это был не человеческий крик. Это был голос Минтаркс. Аксария вылетела на галерею, выходящую на главную площадь, и замерла, вцепившись пальцами в каменные перила. Внизу, в золотом свете рассвета, разворачивалась сцена, которая навсегда выжжет её память. В центре круга, залитого розовым светом зари, возвышалась Минтаркс. Её ярко-голубые глаза светились, как два магических камня, а вокруг узких зрачков уже пульсировало фиолетовое пламя. Поллиана стояла рядом, положив тонкую ладонь на шею Минтаркс. В этом жесте не было страха — только абсолютное, пугающее единение. Серебряные нити в её волосах горели на солнце, а лицо было бледным и неподвижным, как маска из валирийской кости. Чуть поодаль, оцепенев от ужаса и ярости, стоял Гвейн. Его рука лежала на эфесе меча, челюсти были сжаты так, что на скулах ходили желваки. Он выглядел как рыцарь из другой эпохи, который случайно забрел в логово богов и понял, что его сталь здесь ничего не значит. Аксария на мгновение замерла, и её взгляд неизбежно метнулся к Оберину. Он стоял чуть в стороне, сложив руки на груди. Ни тени вчерашней мягкости, ни следа той интимной полутьмы молельни. В свете дня он выглядел как настоящий принц Дорна — холодный, расчетливый и беспощадный. Он смотрел на Элларию Сэнд, которая стояла на коленях в центре площади, скованная цепями. Её волосы были спутаны, а глаза полны безумного, животного страха, направленного на Минтаркс. Аксария почувствовала, как внутри всё перевернулось. Она вспомнила его шепот: «Я всё еще чудовище». Она резко отвела от него взгляд — так быстро, будто обожглась о раскаленное железо — и решительно вышла на открытое пространство площади. Капюшон спал с её головы, открывая спутанные волосы и бледное, решительное лицо. Гвейн тут же заметил её. Его глаза расширились, он сделал шаг навстречу, собираясь перехватить её, увести, закрыть собой от этого зрелища. Аксария остановилась и посмотрела на него. Это был взгляд, полный такой ледяной, концентрированной злобы, что Гвейн невольно осекся. Она ненавидела его в этот момент — за его опеку, за его попытку спрятать её от правды, за то, что он считал её «хрупкой розой», пока вокруг рушились жизни. Она не сказала ему ни слова. Она просто прошла мимо него, направляясь к Поллиане, чувствуя на себе тяжелый, немигающий взгляд Оберина. Она остановилась всего в нескольких шагах от неё. От Минтаркс исходил холод — странный, потусторонний холод обсидиана, который, казалось, вытягивал тепло из самого солнца. Свист ветра в её горле стал чуть громче, похожий на шелест старого пергамента. Поллиана не убрала руку с чешуи. Её пальцы медленно поглаживали «холодный обсидиан», успокаивая зверя. Она перевела взгляд на подругу, и в её глазах не было ни тени сомнения — только пугающая ясность. — Аксария, — негромко произнесла Поллиана, и её голос разнесся над площадью, как тихий звон стали. — Отойди к Гвейну. Здесь будет слишком жарко стоять, когда она начнет. Пламя Минтаркс не терпит случайных свидетелей. Аксария не шелохнулась. Она подалась чуть вперед, так, чтобы только Поллиана могла её слышать, и прошептала, глядя на скованную Элларию, которая в этот момент казалась лишь жалкой тенью: — Когда вы это решили? — её голос сорвался на выдохе. — Вчера? Поллиана едва заметно кивнула. Её лицо оставалось каменным. — Она сама вырыла себе могилу, Аксария, — тихо добавила Поллиана, не сводя глаз с Элларии. — Она оскорбила не только мою кровь. Она оскорбила память о мире, который мы пытаемся удержать. Оберин не мог поступить иначе. Аксария медленно повернула голову к Оберину. Он стоял, словно высеченный из темного дорнийского гранита. Лицо было маской абсолютной, пугающей непроницаемости, но в глубине его глаз, казалось, застыла та самая черная пустота, которую она видела вчера в молельне. Аксария перевела взгляд на Элларию Сэнд. Она больше не была той соблазнительной, опасной женщиной, которая танцевала на грани яда и страсти. Эллария стояла на коленях в центре круга, скованная тяжелыми цепями, её темно-каштановые волосы были спутаны, а платье разорвано. Но в её глазах не было покорности. Там горел безумный, первобытный огонь. Она рванулась в цепях, дико озираясь вокруг, и её взгляд наткнулся на Дорана Мартелла, который стоял чуть поодаль, поддерживаемый гвардейцами. — Старый калека! — выплюнула она. — Ты думаешь, твой мир в королевстве стоит моей крови?!  Будь проклят твой род до седьмого колена! Пусть твои кости сгниют в этих проклятых Водных Садах! Она повернулась к Арианне и Тристану, чьи лица были белее мела от ужаса. — Это ваше будущее! Ваша семья — это клубок змей, которые пожирают друг друга! Вы следующие! Вы следующие на этом костре! Оберин сожжет и вас ради своей «политики»! Голос Элларии сорвался на хрип, но она продолжала кричать, размазывая слезы и грязь по лицу. Аксария слушала, и каждое слово Элларии вонзалось в неё как ледяная игла. Аксария почувствовала, как горячая ладонь Гвейна сжала её пальцы. Рыцарь Хайтауэр дышал тяжело, его плечо касалось её плеча. — Аксария, — его голос был полон приглушенной боли и нежности. — Уйдем. Тебе не нужно это видеть. Аксария резко повернула к нему лицо. — Не меня сейчас будут сжигать, Гвейн, — отрезала она. Голос был твердым, как у леди Оленны в её лучшие годы. — Ты бледная, как соль, — прошептал он, и его пальцы сильнее сжали её руку. — Прошу тебя, ради богов... Аксария посмотрела на него в упор. Она вспомнила вчерашнюю молельню. Вспомнила Оберина. И вспомнила пророчество Инисы про драконов. — Дай мне увидеть это, Гвейн, — отрезала она, и её взгляд снова вернулся к Элларии. — Я должна знать, как пахнет пепел того мира, в котором я теперь живу. Эллария Сэнд в центре площади вдруг замолчала. Она перевела взгляд с Оберина на Поллиану, которая всё так же стояла, положив руку на шею Минтаркс. — Инцестная девка. — прошипела она. — Твой дракон пахнет гарью и смертью, как и всё твоё проклятое племя. Эллария Сэнд в последний раз посмотрела на Оберина. Тот молчал. Она горько, истерически рассмеялась, глядя в ярко-голубые глаза Минтаркс. Поллиана медленно повернула голову. Её фиалковые глаза, казалось, вобрали в себя всё утреннее небо, став неестественно яркими. Она не вздрогнула от оскорбления. Напротив, её лицо разгладилось, приобретая ту пугающую безмятежность, которая бывает только у тех, в чьих жилах течет огонь Древней Валирии. Она медленно убрала руку с шеи Минтаркс и сделала шаг вперед. Гвейн за спиной Аксарии инстинктивно схватился за рукоять меча, чувствуя, как меняется сама природа воздуха вокруг принцессы. — Nyke iksos Valyrio ānogar, — голос Поллианы прозвучал негромко, но он разнесся над площадью, как низкий гул колокола. — Zaldrīzes buzdari iksos daor. (Я — кровь Валирии. Дракон — не раб.) Эллария Сэнд оскалилась, пытаясь что-то выкрикнуть, но Поллиана подняла руку, и слова бастарда застряли у неё в горле. Принцесса заговорила на высоком валирийском — языке, который звучал как треск ломающихся ледников и гул лесного пожара. — Ellaria Sand, hen lenton Alen, aōha prūmi sagon perzys se jēnqa, — (Эллария Сэнд из дома Ален, твое сердце — огонь и яд). — Aōha dārys iksos pirtir. Aōha dorgir iksos zokla. (Твое величие — ложь. Твоя плоть — пища для волка.) Аксария видела, как Минтаркс за спиной хозяйки начала медленно раскрывать пасть. Голубое свечение в глубине горла драконицы стало нестерпимым. Фиолетовые кольца в её глазах запульсировали в такт словам Поллианы. — Iā rāenagon dārilaros, iā rāenagon zaldrīzes, — Поллиана смотрела прямо в расширенные зрачки Элларии. — (Оскорбить принцессу — значит оскорбить дракона). — Hen perzo rhaenagon, perzo kostagon. (Из огня пришла, в огне и сгинешь.) Поллиана чуть склонила голову набок, и серебряный локон скользнул по её плечу. — Syrī ondos, Ellaria. Ānogar sēteri ānogar, — (Спи спокойно, Эллария. Кровь за кровь). Оберин Мартелл закрыл глаза. Его кадык дернулся, но он не произнес ни звука. Гвейн за спиной Аксарии перекрестил грудь, шепча молитву Семерым, которую в этой тени драконьих крыльев никто не слышал. Поллиана сделала глубокий вдох и едва заметно шевельнула пальцами, направляя волю зверя. — Myntharx... Dracarys. Огненный луч Минтаркс, тонкий и смертоносный, как игла из валирийской стали, ударил точно в раскрытый в последнем проклятии рот Элларии. Аксария почувствовала, как её обдало волной сухого, колючего жара. Не было ни крика, ни стона — только высокий, свистящий звук и ослепительная вспышка, после которой на месте женщины остался лишь призрачный огонь, жадно пожирающий остатки плоти и цепей. Поллиана не отвернулась. Она стояла в этом сиянии, и её серебряные волосы казались частью самого пламени. На белом мраморе площади не осталось ни крови, ни костей — только кучка серого, невесомого пепла и оплавленные, черные звенья цепей, которые всё еще слабо светились малиновым жаром. Воздух дрожал от зноя, а запах озона смешался с тяжелым ароматом паленого металла. Поллиана медленно опустила руку. Её плечи чуть вздрогнули, когда она выдохнула, и это было единственным проявлением человеческой слабости в её ледяном облике. Она не обернулась к толпе, не искала одобрения. Она просто стояла, глядя на то место, где секунду назад была женщина, посмевшая назвать её «выродком». Минтаркс издала тихий, довольный свист, похожий на шелест сухого тростника, и сложила свои огромные обсидиановые крылья. Драконица потянулась шеей к Поллиане, и принцесса почти ласково коснулась её морды, пачкая пальцы в серой пыли. Аксария чувствовала, как Гвейн за её спиной наконец разжал пальцы на её плечах. Его дыхание стало ровнее, но в нем слышался ужас. — Пойдем, — прошептал он ей в самое ухо. — Всё кончено, Аксария. Здесь больше не на что смотреть. Аксария не ответила сразу. Она коротко, почти официально кивнула Поллиане. Та стояла у крыла Минтаркс, всё еще окутанная ореолом власти и гари, и этот кивок был единственным мостом между их прошлым в Хайгардене и этим кровавым настоящим. Поллиана поняла — разговор будет позже. Сейчас нужно было просто убраться с этого раскаленного камня. Уходя, Аксария не выдержала. Она обернулась, чтобы найти взглядом Оберина. Принц Мартелл не рвал на себе волосы. Он не кричал и не падал на колени. Он стоял над горсткой серого пепла, чуть склонив голову набок, и разглядывал остатки Элларии так, будто перед ним был редкий вид ядовитого гриба или новый сорт сокола. В этом взгляде не было ни капли скорби — только холодное, почти научное любопытство. Он словно замерял температуру пламени по цвету нагара на мраморе. Аксария почувствовала, как к горлу подкатывает раздражение, сухое и колючее. Она выразительно закатила глаза, так, чтобы если он и поднял взгляд, то увидел всё её презрение к этому бесконечному дорнийскому театру теней. Она приподняла подол своего синего платья, стараясь не задеть черное пятно на камнях, и зашагала прочь с площади. Её шаги по мрамору звучали звонко и зло.  ——— Аксария сидела в глубоком кресле из ротанга, вцепившись пальцами в подлокотники так, что костяшки побелели. Перед ней на низком столике стоял нетронутый бокал с ледяной водой и тарелка с финиками, которые в этом мареве казались какими-то восковыми, несъедобными. Гвейн Хайтауэр мерил шагами узкое пространство террасы. Его сапоги глухо стучали по мозаичному полу, и этот ритм сводил Аксарию с ума. Он уже успел переодеться в чистый камзол, смыть с лица пыль площади, но в глазах всё ещё плескалось то самое рыцарское бессилие. — Мы не можем здесь оставаться, Аксария, — он остановился, глядя на неё сверху вниз. В его голосе была та самая густая, обволакивающая забота, от которой ей хотелось закричать. — Этот дракон... это безумие. Гарлан никогда не простит мне, если я позволю тебе превратиться в тень при дворе безумцев. — Гарлан далеко, Гвейн, — Аксария наконец подняла на него взгляд. Сухой, колючий, лишенный той нежности, которую он так привык в ней видеть. Гвейн дернулся, будто она его ударила. Он присел перед ней на корточки, поймав её ладонь. — Я люблю тебя, — прошептал он, и в этом признании сейчас было столько неуместной простоты, что ей стало почти физически больно. — Мы уедем в Старомест, к моему отцу. Там нет драконов, там только книги и море. Аксария смотрела в его глаза — прозрачные, как весеннее небо над Хайгарденом. Она любила его. Любила эти морщинки в уголках глаз, его рыцарскую прямолинейность, то, как он всегда заслонял её от ветра. Но сейчас это предложение — спрятаться в библиотеках Староместа — звучало как попытка укрыть её бумажным щитом от настоящего пожара. — Гвейн... — она нежно провела большим пальцем по его ладони, и на мгновение ей захотелось просто закрыть глаза и согласиться. Сбежать.— Ты не понимаешь.  Мы не можем просто... — Можем, — он сжал её руку сильнее, его взгляд стал настойчивым. — Мы должны. Твое сердце не для пепла. Тяжелая занавесь, отделяющая солярий от внутреннего коридора, колыхнулась. — Какая трогательная сцена. Почти как в тех балладах, которые так любят в Просторе, — раздался голос Оберина. Принц Мартелл вошел медленно, его шаги были бесшумными. Он выглядел так, будто ничего не произошло — ни казни, ни сожжения. В руках он держал небольшой, обитый темной кожей ларец. Гвейн мгновенно поднялся, не выпуская руки Аксарии, и загородил её собой. — Принц Оберин, — голос Гвейна вибрировал от сдерживаемого гнева. — Леди Аксарии нужно время, чтобы прийти в себя. Оставьте нас. Оберин даже не взглянул на Хайтауэра. Его взгляд был прикован к Аксарии, он прошивал её насквозь, игнорируя рыцаря, как досадную помеху на дороге. — Время — это то, чего у нас меньше всего, сир Гвейн, — произнес Оберин. — И я пришел не к вам. Он подошел к столику и с глухим стуком поставил на него ларец. Его пальцы задержались на крышке. Он щелкнул замком ларца. Внутри лежали свитки с тяжелыми печатями и массивное кольцо с печатью Тиреллов, которое должно было быть передано как знак завершения переговоров. — Вот ваши гарантии, Аксария Тирелл, — Оберин чуть склонил голову, и на его губах заиграла та самая, едва уловимая издевательская улыбка. — Вы получили то, за чем приехали. Он сделал шаг ближе, игнорируя напрягшегося Гвейна. — Завтра на рассвете ваши корабли должны выйти из гавани. Здесь больше нет места для розовых лепестков и рыцарских обетов. Вы увидели изнанку власти, и теперь вы для нас — либо союзница, либо опасный свидетель. Оберин посмотрел на их сцепленные с Гвейном руки и коротко хмыкнул, вкладывая в этот звук всю свою горечь и иронию. Аксария смотрела на него, и внутри неё боролись сотни противоречивых чувств. Страх, странное, липкое сострадание к этому «чудовищу» и жгучая обида на то, как легко он вышвыривает её из своей жизни после всего, что произошло в молельне. Она сжала руку Гвейна, но взгляд её был прикован к темным глазам принца. — Вы так спешите избавиться от свидетелей своего «мира», принц Оберин? — её голос прозвучал язвительно, с той самой фамильной горчинкой Тиреллов. — Боитесь, что пепел на моих подошвах расскажет правду, которую не запишешь в ваши хваленые договоры? Оберин лишь усмехнулся. Эта улыбка была похожа на шрам — тонкая, острая и лишенная тепла. Он медленно выпрямился, поправляя золотую застежку на своем плече. — Правда в Дорне — это то, что остается после того, как ветер уносит песок, Аксария. К завтрашнему утру вы уже будете лишь красивой легендой, которую я предпочту забыть за кубком крепкого вина. Он отвесил короткий, безупречно вежливый поклон, в котором не было ни капли уважения, лишь чистая, отточенная формальность. — Прощайте, сир Гвейн. Надеюсь, книги Староместа окажутся достаточно толстыми, чтобы вы могли за ними спрятать свою розу. С этими словами он исчез за тяжелым шелком занавеси, оставив после себя лишь звон тишины и тяжелый запах благовоний. Аксария стояла неподвижно, всё еще глядя на колышущуюся ткань. Гвейн резко развернулся, его плащ мазнул по ротанговому креслу. В его глазах горела лихорадочная решимость — он хотел содрать с Аксарии этот дорнийский морок, как грязную одежду. — Идем, — бросил он, хватая её за локоть, но тут же смягчая хватку, будто испугавшись собственной грубости. — Нужно собрать вещи. Служанки уже пакуют сундуки. Мы выйдем в море, как только солнце коснется горизонта, к черту Оберина и его рассветы. Аксария не шелохнулась. Она смотрела на свои руки, на которых всё ещё чудился холодный отблеск пламени Минтаркс. — Мне нечего отсюда брать, Гвейн, — её голос прозвучал пусто, безжизненно, как шелест сухой травы в пустыне. Она представила Хайгарден. Зеленые лабиринты, бесконечные чаепития с Оленной, где каждое слово — это скрытый кинжал, Алерия с её вечными причитаниями... И пустая комната Уилласа. Запах лаванды и старых свитков, которые теперь некому будет читать. Возвращение туда казалось ей возвращением в склеп, где её заживо заколотят в золоченый гроб её собственного титула. Гвейн замер. Он медленно подошел к ней и снова опустился на одно колено, заглядывая в лицо. — Аксария... — он бережно взял её за подбородок, заставляя посмотреть на него. — Прошу тебя, расскажи, что с тобой? Аксария нахмурилась. Она искренне не понимала, чего он от неё ждет. Она чувствовала себя выпотрошенной, как рыба на прилавке в порту, и его вопросы только раздражали, вонзаясь в кожу мелкими иглами. — Ты не похожа на себя, Акси, — Гвейн горько усмехнулся. — После смерти Уилласа... ты стала колючей, как эти дорнийские кактусы. Аксария резко вскинула голову, сбрасывая его руку со своего подбородка. — А должна быть похожа, Гвейн? — её голос вибрировал от сдерживаемой ярости. — Мой брат мертв. Какую «Акси» ты хочешь найти? Ту, что будет вышивать салфетки в Староместе? — Аксария… — он потянулся к её руке, но она спрятала ладони в широких рукавах синего платья. Ей было больно отталкивать его — человека, который был её солнцем четыре года, — но эта «новая» Аксария внутри неё просто не могла терпеть его чистоты. Гвейн выпрямился. В его позе появилось то самое мужское, рыцарское спокойствие, которое всегда заставляло её чувствовать себя защищенной. — Скажи мне всё, — произнес он твердо, глядя ей прямо в глаза. — Ты знаешь, что я буду слушать. Что бы ни случилось в этих проклятых стенах, я твой. Аксария горько усмехнулась, и этот звук был сухим, как треск ломающейся кости. — Меня убивает твоя надежда на меня, Гвейн. — она сделала шаг назад, подальше от его тепла. — То, что ты посчитал бы меня «грязной» от одной лишь мысли пойти в Теневой город одной. Без стражи. Без твоего меча. Без твоего одобрения. Гвейн нахмурился, в его глазах отразилось искреннее непонимание. Он приоткрыл рот, чтобы что-то возразить, но Аксария не дала ему вставить ни слова. — А я именно это и сделала, Гвейн. Вчера. Пока ты искал меня по коридорам и списывал моё отсутствие на горе по Уилласу. Она замолчала на мгновение, наслаждаясь тем, как тень подозрения ложится на его благородное лицо. — Знаешь, где я была? В трущобах. У старой гадалки, которая крушила мою жизнь своими песками и пророчествами. Я сидела в грязи и слушала, как мой мир рассыпается в прах. Я искала ответы там, куда ты бы меня ни за что не пустил, чтобы уберечь мою «честь». Гвейн замер. На его губах появилась странная, неверящая усмешка — такая бывает у людей, которые слышат нелепую шутку в разгар похорон. — В Теневом городе? — он коротко рассмеялся, качая форменной головой. — Да, Гвейн, — она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. Её глаза горели холодным вызовом. — Именно там. Гвейн замер. Его смех оборвался, лицо мгновенно потемнело, а желваки на скулах заходили ходуном. Он подошел к ней вплотную, возвышаясь над ней всей своей мощью. — Почему ты не сказала мне? — его голос стал низким, угрожающим. Он не спрашивал, он требовал ответа. Аксария вдруг резко, звонко хлопнула в ладоши. Звук эхом разлетелся по террасе, заставив Гвейна осечься. — Вот! — выкрикнула она, и на её губах заиграла горькая, торжествующая улыбка. — Вот он, Гвейн Хайтауэр! Ты спрашиваешь не «что я там узнала», а «почему я не спросила разрешения»! Твоя первая мысль — о чести твоего имени, а не о том, что разрывало меня изнутри! Гвейн тяжело дышал, его грудь вздымалась. Он сжал кулаки, борясь с желанием схватить её и затрясти так, чтобы вся эта дорнийская дурь вылетела из неё. — Хорошо, — он сделал глубокий вдох, стараясь вернуть себе самообладание, хотя в глазах всё ещё плескалась темная буря. — Стой. Подожди. Он сделал шаг назад, потирая переносицу, будто пытался стереть увиденную картинку. — Я не сказал, что я разочарован в тебе, Аксария, — произнес он тише, но с той же непоколебимой мужской уверенностью. — Я в бешенстве от того, что ты подвергла себя опасности. Я в ярости от того, что ты не доверяешь мне. Но разочарован? Нет.  Гвейн сделал шаг к ней, его ладони — большие, горячие, пахнущие кожей и сталью — обхватили её лицо. Он держал её бережно, но крепко, заставляя смотреть прямо в свои глаза, где за слоем ярости плескалась невыносимая, почти болезненная нежность. — Я не хочу посадить тебя на цепи, Аксария! — выдохнул он, и его большие пальцы коснулись её скул. — Боги, неужели ты так плохо меня знаешь? Я просто не могу понять... почему в такие моменты ты скрываешь это? Аксария чувствовала его тепло, и на мгновение ей захотелось просто прижаться к его груди и замолчать. Но слова Оберина, свист Минтаркс и запах озона всё ещё стояли в горле комом. Она резко высвободилась из его рук, отступая на шаг, и её голос полоснул по тишине солярия, как бритва. — Потому что я не хочу, чтобы ты ходил за мной по пятам, Гвейн! — выкрикнула она, и в её глазах вспыхнула колючая, злая искра. — Я не хочу быть твоей «маленькой розой», которую нужно прятать от сквозняков! Я не хочу, чтобы служанки входили ко мне и лепетали: «Сир Гвейн сказал вас не будить», когда прямо за моим окном Поллиана сжигает женщину! Она сделала паузу, прерывисто вдыхая раскаленный воздух, и добавила тише, но с ещё большей горечью: — Я не хочу видеть твоё недовольное, праведное лицо на площади, Гвейн. Твои поджатые губы, твой взгляд, полный укора... Ты смотришь на меня так, будто я совершаю грех, просто открывая глаза на правду. Твоя опека душит меня сильнее, чем дорнийская жара. Гвейн замер. Его руки, всё ещё поднятые, медленно опустились вдоль тела. Лицо его побледнело, а в глазах отразилось такое искреннее, глубокое непонимание, от которого Аксарии стало тошно. Он смотрел на неё как на человека, который внезапно заговорил на языке демонов. — Зачем тебе нужно было видеть это, Аксария?! — Гвейн сделал шаг вперед, его голос сорвался на рык, полный отчаяния. — Зачем тебе нужно было смотреть на то, как плоть превращается в угли? Ты думаешь, это сделает тебя сильнее? Или мудрее? Это только забирает у тебя свет, Акси! Я хотел, чтобы ты проснулась в тишине, чтобы ты не слышала криков этой несчастной женщины! Он ударил кулаком по ладони, и этот звук прозвучал как захлопнувшаяся крышка гроба. — Ты называешь это опекой? Я называю это любовью! Я пытаюсь сохранить в тебе то, что этот проклятый Дорн пытается сожрать! Зачем... зачем тебе это, Аксария?! Аксария открыла рот, чтобы выплеснуть правду. Чтобы прокричать ему в лицо слова Инисы о песках и крови, о том, что власть Таргариенов — это не только короны, но и пепел, который она обязана была вдохнуть. Она хотела сказать, что гадалка увидела в её будущем не тихую гавань Староместа, а тень драконьих крыльев. Что она смотрела на казнь Элларии не из жестокости, а потому что это — её новая реальность. Её судьба, в которой Гвейну с его честным мечом просто нет места. Но она посмотрела на его перекошенное от горя лицо, на его добрые глаза, в которых она четыре года была святыней, и слова застряли в горле. Сказать ему это сейчас — значило убить его на месте. Её гордость, острая и колючая, на мгновение дрогнула. Аксария сделала шаг вперед, сокращая то пугающее расстояние, которое сама же и создала. Она видела, как он вздрогнул, как напряглись его плечи, ожидая нового удара. Вместо слов она просто обвила его шею руками, притягивая к себе. Аксария поцеловала его — отчаянно, почти зло, заглушая этим поцелуем и его вопросы, и свои страхи. Это был поцелуй-прощание, поцелуй-мольба о прощении за то, что она уже никогда не будет той «Акси», которую он заслуживает. Гвейн на мгновение замер от неожиданности, его руки бессильно повисли вдоль тела, но уже через секунду он сгреб её в охапку с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Он отвечал ей с той самой безумной, собственнической страстью, вкладывая в этот поцелуй всю свою невысказанную боль и облегчение. Для него это было возвращением домой.  Для неё — попыткой в последний раз согреться у костра, который она сама же собиралась потушить. От него пахло родным домом и кожей, и на мгновение Аксарии захотелось разрыдаться прямо ему в плечо, умоляя спасти её от самой себя. Его ладони — широкие, мозолистые, пахнущие старым железом и кедром — скользнули выше, сминая ткань платья на её лопатках, прижимая её к себе до боли, будто он пытался вдавить её в свою грудь, спрятать внутри себя от этого проклятого города. Аксария зарылась пальцами в его густые волосы, оттягивая их назад, и чувствовала, как его дыхание, прерывистое и тяжелое, обжигает её кожу. На секунду Гвейн оторвался от её губ. Он тяжело дышал, его лоб упирался в её лоб, а глаза — темные, затуманенные страстью и тревогой — вглядывались в её лицо. Он приоткрыл рот, его челюсть дрогнула; он хотел спросить про Теневой город, про ту гадалку, про всё то безумие, что она только что выплеснула на него. Он хотел логики, хотел заверений, что это был просто дурной сон. — Гвейн, — прошептала она, едва касаясь его губ своими, не давая ему произнести ни слова. — Да... Мы не договорили. Позже. Не сейчас. Она знала его слишком хорошо. Знала этот складку между бровями, когда он собирался читать нотации, знала этот защитный жест, когда он хотел «разложить всё по полкам». Она перехватила его вопрос на лету, закрывая эту дверь своим шепотом. Гвейн замер. Он коротко, судорожно выдохнул, принимая это как капитуляцию. Он поверил ей — как верил всегда. Его руки переместились выше, обхватывая её лицо, большие пальцы нежно погладили её скулы, стирая следы напряжения.  Он снова приник к её губам, на этот раз мягче, глубже, вкладывая в этот поцелуй всё своё прощение и ту самую слепую надежду, которая убивала Аксарию. Внутри у неё всё перевернулось. К горлу подступил горький, горячий ком. Ей хотелось расплакаться навзрыд именно от этой мелочи — от того, как легко он считал её сигнал, как безошибочно подчинился её желанию. Они знали друг друга до каждого вдоха, до каждого жеста. Он был её домом, её тишиной, её Гвейном, который всегда понимал её без слов. Он был счастлив. Он думал, что спас её. А Аксария стояла в его руках, пустая и разбитая, слушая, как в порту кричат чайки — предвестники их скорого и вечного расставания. ——— [ 298 г. от З.Э. Солнечное Копье. Зал шахматных полов. ] Стук костяных фигурок о мраморную доску звучал в тишине зала как сухие щелчки кнута. Гвейн Хайтауэр сидел прямо, его камзол из плотного зеленого бархата едва заметно поскрипывал при каждом движении. Он передвинул «Слона» — тяжелую фигурку из слоновой кости, подбитую свинцом, — и посмотрел на Тристана. Взгляд Гвейна был спокойным, почти отеческим, но в глубине зрачков мерцал холодный расчет опытного турнирного бойца. — Вы слишком полагаетесь на маневренность своих коней, мой принц, — произнес Гвейн, и голос его, низкий и уверенный, заполнил пространство между ними. — В Дорне это, может, и работает, но железный строй Хайтауэров не так просто расколоть наскоками. Тристан Мартелл прикусил губу, его смуглые пальцы зависли над «Крепостью». Он не выглядел напуганным — скорее азартным. Смерть Элларии, которую он знал всю жизнь, оставила в нем странную пустоту, но сейчас, в этой игре, он искал спасения от мыслей о крови и пепле. — Железо ржавеет от морской соли, сир Гвейн, — парировал Тристан, наконец двигая фигуру. — А песок забивается в любые сочленения доспехов. Аксария наблюдала за ними вполуха, чувствуя, как шелк её платья неприятно липнет к коже на пояснице — дорнийская жара не щадила даже в тени манежа. Рядом, на соседней кушетке, Арианна Мартелл лениво перебирала четки из черного янтаря. Её доска для Цивасса стояла нетронутой. — Это был первый раз, когда вы видели пламя дракона, леди Аксария? — вдруг спросила Арианна. Её голос, густой и тягучий, как мед, заставил Аксарию вздрогнуть. Аксария медленно повернула голову. Она видела, как в зрачках Арианны отражаются блики от фонтана, и на мгновение ей показалось, что там всё еще пляшет то самое синее пламя Минтаркс. — Да... — Аксария сглотнула, чувствуя в горле фантомный вкус гари. — Это... это не похоже на обычный огонь. Оно не горит, оно стирает саму суть человека. Она сделала паузу, расправляя складку на юбке, и посмотрела на принцессу в упор. — А вы, принцесса? Вы смотрели на это так, будто... будто это обычное зрелище для ваших садов. Арианна коротко, злобно усмехнулась, обнажая ровные белые зубы. В этой усмешке не было радости — только старая, выдержанная, как крепкое вино, гордость Дорна. — Вы забываетесь, леди Тирелл, — Арианна откинулась на подушки, и её темные волосы рассыпались по шелку. — Вы привыкли, что Таргариены для вас — это сказки о королях и чинные визиты в Хайгарден. Обычно нас не чтут визитами принцесс с маленькими ящерками. Обычно к нам шлют Деймона Таргариена. Она резко сжала четки, так что костяшки пальцев побелели. — Конечно, мы все видели пламя Караксеса. Мой отец помнит тень Мелеис, а я... я помню, как небо над нашими перевалами становилось красным от чешуи их зверей. Драконье пламя — это язык, на котором они говорят, когда им нечего больше сказать. Сегодня Поллиана просто напомнила нам, чья кровь течет в её жилах. Аксария медленно выпрямила спину, чувствуя, как внутри закипает холодная, фамильная гордость. Она не отвела взгляда, когда Арианна прищурилась, ожидая покорного молчания. — Вы ошибаетесь насчет Хайгардена, — произнесла Аксария, и её голос прозвучал удивительно ровно, перекрывая даже сухой стук костяных фигур на доске. Арианна посмотрела на неё с искренним интересом, чуть склонив голову набок. Четки в её руках замерли. — Неужели? И в чем же наше заблуждение, леди Тирелл? — В том, что мы якобы живем в неведении, — Аксария едва заметно улыбнулась, но глаза её оставались холодными. — Я знаю, каков Деймон Таргариен, когда он прилетает. Каков блеск в глазах, который не гаснет даже на такой безобидной миссии, которую передали Поллиане. Мы соседи пламени, принцесса, а не случайные зрители. Арианна коротко, язвительно хохотнула, и этот звук был похож на хруст сухого листа. — Видимо, король помиловал нас в этом году, — она картинно приложила руку к груди, и золотые браслеты на её запястье звякнули. — Раз прислал нам принцессу с манерами леди, а не Порочного Принца с его мечом. Должно быть, Дорн хорошо себя вел этой зимой. Тристан, который до этого момента был полностью поглощен игрой, вдруг усмехнулся. Он передвинул свою «Крепость», загораживая путь коннице Гвейна, и мельком взглянул на сестру. В его взгляде не было злости, только усталая ирония человека, который слишком хорошо знает характер своих родных. — Арианна, устрой себе час тишины, — негромко произнес он, не оборачиваясь. — Сделай милость, чтобы не оказаться следующей на завтрашнем рассвете. Арианна вспыхнула, её ноздри гневно раздулись, но она промолчала, лишь сильнее вцепившись в свои четки. Гвейн, сидевший напротив Тристана, на мгновение замер. Он посмотрел на Аксарию — долгим, изучающим взглядом, в котором на долю секунды промелькнуло то самое осознание, от которого он так бежал.  Но он лишь мягко улыбнулся, накрыв своей ладонью руку Аксарии, которая лежала на подлокотнике кушетки. Он сжал её пальцы, и Аксария почувствовала его тепло — земное, надежное, такое правильное. Но слова Тристана о «следующей на рассвете» продолжали вибрировать у неё в голове, смешиваясь с образом Оберина, смотрящего на пепел. Аксария посмотрела на Гвейна. Он был так уверен в их завтрашнем дне. Он уже чувствовал запах соленого ветра на палубе корабля, который унесет их домой Арианна Мартелл замерла, её четки замерли на середине витка. Она подалась вперед, и её золотые серьги тихо звякнули, коснувшись ключиц. В её глазах не было больше насмешки — только жадное, острое любопытство человека, который хочет заглянуть в бездну чужими глазами. — И вы видели его? — спросила Арианна, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Вживую? Не по рассказам мейстеров и не в толпе на турнире? Вы видели Порочного Принца так же близко, как сейчас видите меня? Аксария почувствовала, как пальцы Гвейна на её руке непроизвольно сжались. Он не любил это имя. Для него, сына Отто Хайтауэра, Деймон был не героем баллад, а опасным безумцем, который угрожал благополучию его сестры-королевы и племянников. — Нет, принцесса, — ответила Аксария, и её голос прозвучал удивительно твердо. — Вживую я его не видела. Она солгала так легко, что сама удивилась. Она не видела его в Хайгардене, но она чувствовала его присутствие в каждом письме Поллианы, в каждом её жесте, в том, как Поллиана держала спину, когда дракон изрыгал пламя. Деймон был тенью, которая накрывала их всех, даже если его самого не было в комнате. Арианна медленно откинулась назад, и её губы тронула странная, почти мечтательная улыбка. — Оберин называет его единственным Таргариеном, у которого в жилах течет настоящий огонь, — произнесла принцесса. — Ваш дядя Оберин слишком ценит хаос, Арианна, — сухо перебил её Гвейн. Он наконец отпустил руку Аксарии и передвинул своего «Короля», завершая партию с Тристаном. — Порочный Принц — это пожар, который не разбирает, чьи поля жечь. Мы в Просторе предпочитаем созидать, а не смотреть на искры. Арианна лишь буркнула, повторяя под нос: «Чьи поля жечь...», и её взгляд, острый и темный, метнулся к Тристану. Гвейн поднялся, расправляя плечи, и его фигура заслонила собой свет из высокого окна. — Нам с леди Аксарией пора, — заметил Гвейн, и в его голосе прозвучало долгожданное облегчение. — Мы хотели провести этот вечер в садах, пока прохлада не сменилась ночной сыростью. Тристан тоже встал, отвесив ответный поклон. — Доброй прогулки, сир Гвейн. Леди Аксария. Надеюсь, завтрашний прилив будет к вам милостив. Аксария поднялась, чувствуя, как ноги немного затекли от долгого сидения. Она видела, как Гвейн протягивает ей руку — уверенно, по-хозяйски, с той самой непоколебимой верой в то, что этот вечер будет принадлежать только им. Она вложила свою ладонь в его, ощущая тепло кожи, и мельком оглянулась на Арианну. Когда они вышли из прохладного манежа, солнце уже висело низко, окрашивая башни Солнечного Копья в цвет запекшейся крови. Гвейн вел её по извилистым дорожкам сада, и его шаги были легкими, почти танцующими. Они шли молча, и только шорох гравия под их сапогами нарушал тяжелую тишину садов. Солнце Дорна, огромное и багровое, медленно опускалось за горизонт, окрашивая воду в бассейнах в цвет расплавленного золота. Здесь, у Змеиных Прудов, воздух был густым от запаха цветущего жасмина и влажного камня. Гвейн остановился у широкой мраморной скамьи, укрытой тенью плакучих ив. Он сел первым, широко расставив ноги, и потянул Аксарию на себя. Она не сопротивлялась. Она опустилась рядом, пристраивая голову у него на груди, чувствуя, как его сердце бьется ровно и сильно — как метроном, отсчитывающий последние часы их общей жизни. Гвейн обнял её одной рукой, его ладонь тяжело и уверенно легла ей на плечо. Другой рукой он лениво перебирал выбившиеся пряди её волос, глядя на то, как розовые лилии в пруду начинают закрывать свои чашечки. — Ты видела, как Арианна смотрела? — вдруг негромко спросил он, и его голос в этой тишине прозвучал удивительно буднично. — Каждый раз, когда звучало имя Деймона? Аксария прикрыла глаза, вдыхая запах его кожи — смесь кедрового масла и старого доброго Хайгардена. Она чуть приподняла голову, ловя его взгляд. — Она смотрела так, будто хотела либо убить его, либо сгореть в его пламени, — ответила она с легкой хрипотцой. — Но скорее первое. Гвейн коротко хмыкнул, и это движение отдалось вибрацией в его груди, на которой она лежала. — Неудивительно. История с той монетой... Тристан вчера за ужином рассказал всё Поллиане, пока ты была... Видимо, принц Дэймон считает, что за ночь с наследницей Дорна вполне достаточно одной золотой монеты с ликом его брата. Аксария не сдержала короткого смешка, уголки её губ дрогнули. Она представила лицо гордой Арианны в тот момент, когда она нашла этот «подарок» на своем столе. — И ты подслушал? — она посмотрела на него снизу вверх, в её глазах промелькнула искра прежней, озорной Аксарии. Гвейн склонился и мягко, почти невесомо поцеловал её в макушку, вдыхая аромат её волос. — Никто не был против, Акси. В Дорне секреты висят в воздухе так же густо, как пыль. К тому же, Поллиана не слишком старалась понизить голос. Думаю, ей доставило удовольствие знать, что её дядя оставил здесь такой... выразительный след. Аксария снова опустила голову ему на плечо, глядя на круги, которые пускала на воде какая-то мелкая рыбешка. — Деймон писал о ней в письмах Поллиане, — призналась она тихим, вкрадчивым голосом. — С такой издевкой, знаешь... Словно она была лишь забавным эпизодом. Мне всегда было интересно, что же на самом деле у них случилось. — Теперь знаешь, — Гвейн крепче прижал её к себе, и его рука скользнула по её волосам, замирая на затылке. — Случилась монета. Деймон Таргариен не умеет оставлять после себя ничего, кроме пепла или оскорблений. Он замолчал, и в этой паузе Аксария почувствовала, как его пальцы чуть дрогнули.  — Случилась монета, — повторил он тише, почти про себя. — Главное, чтобы в твоей жизни никогда не случалось таких подарков, Акси. Аксария зажмурилась, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Она хотела сказать, что её монета уже отчеканена, что её архивы уже сгорели, но только промолчала, сильнее вжимаясь в его теплый, такой надежный и такой «вчерашний» бок. — Гвейн, — тихо позвала она, не открывая глаз. — А если бы... если бы монета была не из золота? Если бы платой за власть был не пепел чужих свитков, а твой собственный покой? Ты бы... ты бы всё равно считал это оскорблением? Или это просто цена, которую Хайтауэры не привыкли платить? Она почувствовала, как тело Гвейна под ней мгновенно напряглось. Мышцы на его плече стали каменными, а рука, перебиравшая её волосы, на секунду замерла. Он понял. Этот «намек» для него прозвучал как удар колокола в Башне Хайтауэра. Он услышал в её вопросе не любопытство к истории Арианны, а приговор их общему будущему. — Цена покоя всегда выше, чем цена золота, Акси, — ответил он, и его голос стал глубже, утратив ту напускную веселость, которую он носил весь день в манеже. — Мы строим маяки, чтобы корабли не разбивались о скалы. А те, кто ищет плату в огне и пророчествах... Аксария приподнялась на локте, глядя на его профиль, застывший в фиолетовых сумерках. В её глазах отражалось небо, становясь почти черным. — Но иногда, чтобы построить что-то новое, нужно позволить старому догореть, не так ли? — прошептала она, и её пальцы невольно коснулись грубой ткани его камзола. — Даже если это старое было... самым дорогим, что у тебя было. Гвейн медленно повернул к ней голову. В его взгляде больше не было того безоблачного обожания — там была выжженная, горькая ясность. Он смотрел на неё так, будто запоминал каждую черточку, каждую тень на её лице, зная, что завтра это лицо будет принадлежать другому миру. Другой истории. Он не стал отвечать. Вместо этого он осторожно взял её за плечи и слегка отстранил от себя, заставляя сесть прямо. Его ладони скользнули к её лицу, обхватывая щеки. Гвейн смотрел на неё долго, почти мучительно, а затем подался вперед. Это не был поцелуй рыцаря, который вернулся с победой. Это был поцелуй человека, который прощается с самой важной частью своей души. Она чувствовала вкус его кожи, его отчаяние, его безмолвное «я всё знаю». Он целовал её так, будто пытался вдохнуть в неё остатки своего тепла, понимая, что это последний раз, когда их губы соприкасаются в этой жизни. Его руки дрожали, когда он притянул её ближе, вжимаясь в её тело так сильно, что она почувствовала каждую складку его одежды, каждый удар его сердца, которое кричало о боли. Аксария зажмурилась, всё ещё уверенная, что она ведет эту игру, что она — та, кто разбивает сердце. Она не видела, что Гвейн уже давно разбил своё сам, лишь бы дать ей этот последний, безупречный вечер. Когда он наконец отстранился, его глаза были сухими, но в них было столько горя, что Аксарии захотелось закричать. Она ждала, что он начнет спорить. Ждала, что он снова скажет про Старомест, про тихую жизнь, про то, как он всё исправит. — Я знаю, Аксария, — произнес он одними губами, так тихо, что она скорее угадала это движение, чем услышала. — Гвейн… — выдавила она, и её голос дрогнул, рассыпаясь на куски. — Я должна… я хотела сказать… — Я знаю, Аксария, — повторил он, и на этот раз его голос прозвучал отчетливо, с той самой мужской хрипотцой, от которой у неё по коже пошли мурашки. — Я всё знаю. Аксария замерла, её глаза наполнились слезами, которые мгновенно затуманили его лицо. Она не понимала.  — Я не слеп, — Гвейн горько усмехнулся, и эта усмешка была похожа на открытую рану. — Я видел, как это случилось с Алисентой. В Староместе она была сестрой, которая любила читать книги и боялась грозы. А потом… потом она стала королевой. И когда я приехал в Гавань, я не узнал её глаз. В них не было больше тепла, Акси. Только вечный страх за детей и жажда удержать то, что ей навязал отец. Он сделал глубокий вдох, и его пальцы чуть сильнее сжали её плечи. — Меняющийся в тех стенах человек не понимает, почему на него больно смотреть. Он думает, что он стал сильнее, а он просто… стал мертвым для тех, кто его любил. Аксария всхлипнула, пытаясь отвернуться, но он не позволил. — Я не стала Алисентой, Гвейн! — вырвалось у неё вместе со всхлипом. Она вцепилась в его запястья, пытаясь удержать это тепло, которое утекало сквозь пальцы, как песок в часах. — Я не она... Гвейн горько усмехнулся, и в этом звуке было столько изношенной, старой мудрости, что Аксарии стало страшно. Он медленно покачал головой, не разрывая зрительного контакта. — Не стала, — эхом отозвался он, и его голос надломился на её имени. — Но ты больше не сможешь смотреть на меня так, как в Хайгардене, Акси. Больше никогда. Между нами теперь стоит Вестерос и тайны, которые ты выбрала вместо меня. Ему было физически больно произносить это. Аксария видела, как напряглась его шея, как он сглотнул, пытаясь сдержать рвущийся наружу крик. Он смотрел на неё — на свою единственную любовь, на женщину, ради которой он был готов сжечь весь Простор, — и понимал, что защищать её теперь придется от неё самой. Аксария всхлипнула, её плечи затряслись в беззвучном рыдании. Она кивнула, признавая его правоту, потому что лгать сейчас, после его «Я знаю», было бы высшим предательством. Она прижалась лбом к его подбородку, пачкая его зеленый бархатный камзол своими слезами. — Но я люблю тебя, — прошептала она в его грудь, и это было самым честным, что она сказала за весь этот проклятый месяц в Дорне. — Гвейн, я правда тебя люблю. Клянусь всеми богами, старыми и новыми... Гвейн замер. Над Змеиными Прудами повисла такая тишина, что было слышно, как падает лепесток лилии на воду. И в этой тишине Аксария почувствовала, как на её щеку упала тяжелая, горячая капля. Она подняла взгляд. Гвейн Хайтауэр, рыцарь без страха, человек, который смеялся в лицо смерти на турнирах, плакал. Одна единственная слеза прочертила след по его щеке, теряясь в тени челюсти. — Я тебя тоже, Аксария, — ответил он, и в этом коротком «тоже» было больше верности, чем во всех клятвах Вестероса. — Больше жизни. Именно поэтому я не потяну тебя назад, в ту клетку, которую ты уже переросла. — Переросла?.. — эхом переспросила Аксария, и её голос сорвался, потонув в шуме фонтана. Она смотрела на него снизу вверх, её лицо было мокрым от слез, а пальцы всё еще судорожно сжимали его рукава. Гвейн медленно выдохнул, и этот звук был похож на шелест старой бумаги. Он не убрал руки с её головы, продолжая нежно, почти механически гладить её по волосам, баюкая её боль, как маленького ребенка. — Сколько мне лет, Аксария? — спросил он вдруг. Она открыла рот, чтобы ответить — цифра «двадцать семь» была выжжена в её памяти так же четко, как и день его именин, — но Гвейн лишь горько усмехнулся, прерывая её движением бровей. — Я знаю, что ты помнишь, Акси, — он мягко коснулся большим пальцем её виска, стирая соленую дорожку слезы. — Двадцать семь. В Вестеросе в этом возрасте мужчины уже ведут в бой сыновей или хоронят отцов. Он замолчал на мгновение, и его пальцы запутались в её локонах. Аксария усмехнулась — горько, сухо, чувствуя, как внутри всё выгорает. — Мы оба это знали, — продолжал Гвейн, и сталь в его голосе теперь мешалась с невыносимой нежностью. — Если бы это было возможно, Аксария, мы бы поженились еще три года назад. Мы бы обменялись плащами в септе Староместа и забыли бы о королях и драконах. Но ты ведь тоже понимала... Мы просто не хотели об этом думать. Он чуть наклонился к ней, и его дыхание коснулось её лба. — Когда ты любишь кого-то так долго, ты строишь вокруг себя стену из иллюзий. Ты убеждаешь себя, что завтра не наступит, что политические браки — это для других, для чужих людей. Но мы с тобой — не «другие». Мы — Хайтауэры и Тиреллы. И для каждого из нас всегда была припасена «партия получше». Аксария всхлипнула, прижимаясь щекой к его ладони. Она вспомнила все те вечера, когда они шептались о будущем, старательно обходя острые углы долга перед семьями. Они жили взаймы у времени, и сегодня Дорн пришел собирать долги. — Я видел, как ты смотрела на Поллиану, — прошептал Гвейн, и его слеза, наконец, скатилась по щеке, упав на её воротник. — Ты смотрела на неё как на возможность. Как на дверь, в которую ты всегда хотела войти, но боялась оставить меня на пороге. Он бережно отстранил её лицо от своей груди, заставляя посмотреть на него. — Не вини себя за то, что ты выросла из нашего счастья, Акси. Это было неизбежно.  Аксария закрыла глаза, и новая порция слез обожгла её щеки. Она чувствовала себя предательницей, но в то же время — впервые за долгое время — она чувствовала, что её понимают. Гвейн не просто отпускал её. Он давал ей разрешение быть той, кем она стала. — Прости меня... — выдохнула она, уткнувшись ему в ладони. — Боги, Гвейн, прости меня за то, что мне этого мало. — Не за что прощать, — ответил он, и в его голосе теперь была только тихая, мертвая пустота.  Солнце окончательно скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь узкую, багровую полосу, похожую на свежий порез на небе. Тень ив накрыла их плотным саваном, и в этой наступающей темноте Аксария чувствовала себя маленькой и совершенно потерянной. Она рыдала в его объятиях — надрывно, до икоты, вцепившись пальцами в дорогую ткань его камзола, будто пытаясь врасти в него, спрятаться от того будущего, которое сама же себе нагадала. Гвейн не шевелился, он просто держал её, прижимая её голову к своему плечу, и его подбородок тяжело покоился на её макушке. — Мне страшно... мне так страшно, что я совершаю ошибку. — её голос прерывался судорожными вдохами, слова вылетали рваными клочьями. — Я не представляю... я не представляю жизни без тебя, Гвейн… Она подняла на него лицо, исчерченное мокрыми дорожками, её глаза опухли от слез. — Если эта гадалка... вдруг это всё просто дым? А я теряю тебя. Настоящего. Гвейн, скажи мне, что я дура! Скажи мне остаться, и я... я, клянусь, я взойду на тот корабль до Староместа! Она ждала, что он воспользуется этой минутой слабости. Что он схватит её за плечи и встряхнет, приказывая выбросить из головы всё это драконье безумие. Но Гвейн лишь горько усмехнулся, и в этой усмешке было столько любви, что Аксарии захотелось завыть. Он медленно протянул руку и стер большим пальцем слезу с её губы. Его пальцы слегка дрожали, но голос был пугающе ровным. — Ты представляешь, Акси. Именно потому, что ты уже всё представила, ты сейчас плачешь здесь, а не пакуешь сундуки в Старомест. — он прижался своим лбом к её лбу, закрывая глаза.  Он глубоко вздохнул, впитывая запах её кожи в последний раз. — Если я сейчас скажу тебе «останься», ты останешься. Из благодарности. Из вины. Из старой памяти. Но через год, глядя на море в Староместе, ты будешь видеть в нем не воду, а то, что ты упустила. И ты начнешь ненавидеть меня, Аксария. А я лучше умру на стене, чем увижу ненависть в твоих глазах. Он чуть отстранился, заглядывая ей в самую душу. Аксария всхлипнула, чувствуя, как его слова бьют в самую цель, лишая её последней возможности спрятаться за собственным страхом.  — Ты не совершаешь ошибку, — прошептал он, целуя её в кончик носа. — Ты совершаешь выбор. А за выбор всегда страшно, любовь моя. Только мертвым не страшно. Он медленно начал разжимать объятия, и Аксария почувствовала, как между ними вползает ночной холод Дорна, окончательно вытесняя тепло Хайгардена. Каждое движение давалось ему с таким трудом, будто он разрывал собственную плоть. Аксария чувствовала, как его пальцы судорожно цепляются за ткань её платья в последнем, неосознанном порыве, прежде чем окончательно соскользнуть. Он смотрел на неё, и в этом взгляде было столько невыносимого, черного горя, что воздух вокруг, казалось, загустел. Он из последних сил держал лицо, выпрямляя спину. Но маска трещала. Его губы дрогнули, а в уголках глаз снова скопилась влага, которую больше невозможно было сдерживать старой хайтауэровской гордостью. — Я люблю тебя... Аксария Тирелл, — произнес он, и конец фразы сорвался в хриплый, надрывный полушепот. На её имени его голос окончательно подвел его, превратившись в ломаный звук человека, который захлебывается в собственной крови. Еще две тяжелые слезы сорвались с его ресниц, прочертив блестящие дорожки в глубоких тенях его лица. Аксария стояла, не в силах пошевелиться, захлебываясь собственными слезами. Она видела, как он борется с желанием снова сгрести её в охапку, спрятать в своих руках от всего мира и никогда не выпускать. Она видела, как его пальцы сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не потянуться к ней снова. По одному только этому взгляду — долгому, жадному, запечатлевающему её образ в вечности — она поняла: он не уйдет первым. Гвейн будет стоять здесь, в этой дорнийской темноте, неподвижной статуей своего горя, пока её силуэт не скроется за поворотом. Он ни за что не оставит её здесь одну, среди змей и теней, пока не убедится, что она дошла до безопасности замка. Даже сейчас, когда она разбила его вдребезги, он оставался её щитом. Эта ответственность — уйти первой — легла на неё неподъемным грузом. Она должна была нанести этот последний удар. Аксария сделала шаг назад. Первый, самый трудный. Земля под ногами казалась зыбучим песком. Гвейн не шелохнулся, он только провожал её глазами, и этот взгляд жег ей кожу сильнее полуденного солнца. Она развернулась. Каждый шаг по гравию отдавался в голове набатом. Она чувствовала его спиной — он стоял там, в тени плакучих ив, высокий, одинокий и бесконечно верный. Она не оглядывалась. Она знала, что если обернется хоть на секунду, если увидит, как он стоит там, раздавленный этим закатом, она упадет на колени и приползет обратно. Каждый хруст гравия под ее ногами звучал как удар милосердия, вырывающий куски живой плоти из их общего «вчера», а его последний, сорвавшийся в хрип возглас «Я люблю тебя» продолжал вибрировать в ее костях, превращаясь в клеймо, которое не смоет ни власть, ни время.