I

      Человек — это шар, а душа — это нить, говоришь. В самом деле глядит на тебя неизвестный малыш. Иосиф Бродский       Липкие и сладко пахнущие пальцы Рекса тянутся к вспотевшей ладони брата. В этом нет ничего мерзкого или неприятного, хоть их руки и моментально склеиваются от сока. Если б так всё и оставалось, оба не возражали бы. Весеннему запаху никак не удавалось перебить душный аромат сиреневой воды (какой иногда опрыскивают постельное бельё в санатории для пенсионеров, не долечивших пищевое расстройство), сандала и чего-то похожего на ладан. Последняя нота подсказывала, что облако, от которого так кружилась голова и мутило похлеще, чем от аммиака, парило не над кустами с настоящими бледно-лиловыми соцветиями, а над невысокой фарфоровой гейшей, шествующей впереди них. Эта гейша усердно притворялась англичанкой. Строгий блестящий пучок, из которого каким-то колдовским образом не выбивалась ни одна прядь — можно было даже заподозрить, что он накладной. Пиджак и юбка из твида цвета стали. На стройных не по возрасту ногах — туфли с каблуком-рюмочкой. Под мышкой зажата тонкая сумочка, больше смахивающая на деловую папку.       Впереди появляется зелёная калитка. Подойдя ближе, гейша достаёт из кармана платок, встряхивает его, расправляет. Сжимает прут и тянет на себя. Калитка поддаётся, простонав жалобу на отсутсвие смазки с того дня, как её повесили. Рекс и Макс безропотно идут следом, не забыв, впрочем, отколупнуть куски рассохшейся краски с кованого декоративного цветка и испачкать ногти. По старой привычке. Мелкие разноцветные камни, вросшие в землю, прозрачно намекают на возраст дорожки. Близнецы смотрят только на неё, сжимая и поглаживая внутреннюю часть запястья друг друга — то был единственный буёк, держащий их на плаву в бушующем море. Их унесло давно. Так давно. Глаза лезут на лоб от духов бабушки, и в парных лёгких растекается что-то густое, но искусственное, как и всё, что так или иначе было с ней связано. Благо, терпеть это оставалось недолго.       Никто не говорил, что возвращение станет праздником. Когда они оказались здесь впервые, Дом представлялся не таким. На самом деле, вообще никаким. От стен этого места несло чем-то неопределённым — не детьми, в летнее время их здесь почти не оставалось. Пожалуй, всего лишь свежей побелкой. Таково было первое впечатление. Близнецы боязливо поднимают головы и сильнее вжимаются острыми плечами друг в друга. У крыльца стоит человек и раздувает пепельно-красный огонёк на кончике сигареты, придерживая её чёрной перчаткой из чего-то, как казалось, бархатного или замшевого. Он курит, как курят возле публичной библиотеки или поликлиники. Не в удовольствие, а для «подумать».       Сопровождающая останавливается. На сумочке появляются складки от чрезмерного прижатия аксессуара к туловищу.       — Простите?       Человек переводит взгляд на гейшу.       — Мгм. Сейчас. — Делает две быстрые затяжки, бросает окурок под ноги и давит носком ботинка — всё это так неохотно, словно его застукал, по меньшей мере, бывший классный руководитель, — затем суёт руки в карманы джинс и спустился по ступеням. Медленно подходит к тройке. — Слушаю.       — А вы…       — Воспитатель, — кивает он. От близнецов не укрывается, что к этому слову человек ещё привыкает, оттого и в тоне его сквозит лёгкое беспокойство: «Точно? Это ведь я?»       — Не припоминаю вас, — замечает гейша.       — Месяц как проработал.       — Вам не кажется, что вы выбрали не лучшее место для курения? — вкрадчиво говорит она.       — Нет, не кажется.       Тщательно выщипанные и нарисованные заново брови ползут вверх.       — Вот как?       — Именно так.       — А как же, позвольте узнать, быть со здоровьем детей? На это вам, вероятно, всё равно?       Незнакомец передёргивает плечами:       — Было б лучше, если б я делал это при них? Я же курю снаружи, а не внутри. Поверьте, они сами дымят похлеще, чем… — Человек запинается, кажется, наконец догадавшись, что говорит что-то не то и уж точно не тому, кому следует. Его глубоко посаженные глаза вдруг упираются в две маленькие фигурки, прячущиеся в тени представительной дамы. — Вы… — он секунду колеблется, как и любой мужчина, которому приходится навскидку определять возраст женщины, — …родитель?       Замешательство от былой неучтивости исчезает: женщина одаривает человека официальной любезной улыбкой, сахара в которой было ровно столько, чтобы понравиться, но не вызвать чрезмерного интереса.       — О, нет-нет! Отнюдь нет. Я из службы опеки.       — Службы опеки, — повторяет человек медленно. — Этих, что ли, — он кивает на Рекса и Макса; те моментально отвечают ему неприязненным прищуром из-под рваных, как клочья паутины после веника, чёлок, — опекаете? Они покидали интернат?       — Да. Видите ли, у них часто случается боль в суставах. Хрупкие кости. В детстве перенесли серьёзную операцию, а вы должны понимать, это сказывается… на детском организме. К тому же у них анемия.       Воспитатель продолжает смотреть только на близнецов.       — Сплошные болячки у вас, м? Просто ужас.       В его тоне звучит нечто отдалённо напоминающее участие. Братья делают шаг назад.       — Они не говорят, — поясняет женщина.       — В четыре-то года? Что, ещё и задержка в развитии к букету?       — Вы не поняли. Они не говорят с посторонними. Только друг с другом.       — Ясно. Тогда нам придётся непросто. — Его рот кривится в усталой, почти неразличимой ухмылке.       Отчего-то Макс и Рекс уже знают, что с этим проблем они не оберутся. Близнецы сильно задирают голову. Незнакомец отличается пусть не великанским, но довольно-таки высоким ростом. Его черты — высокий лоб с выпуклостью ближе к переносице, широкий прямой нос, губы, испорченные белым шрамом от заячьей губы, — хранят отпечаток беспощадной несочетаемости и будто нарочно лишены природой возможности демонстрировать теплоту или расположение. Нелегко жить с таким лицом, думают сиамцы. А Рекс отдельно, от себя, решает: да, лицо дрянь, а вот цепочка на шее красивая. С тонкими серебристыми звеньями, переплетёнными колосом. Может, и сплав, но хороша. Слишком хороша для обладателя. Ещё стащит. Нужно только выбрать момент. Пусть этот знает, что чужим тут не рады.       На крыльцо Дома выходит Лось и, не задерживаясь, спускается к гостям и коллеге.       — Рад вас видеть. — Он склоняет голову перед гейшей в какой-то полу-устаревшей манере и совсем иначе, задорно, протягивает руку братьям. Те отвечают: дают «пять» по очереди. — Как доехали? Надеюсь, всё успешно?       — Благодарю, вполне, — отвечает дама. — У меня тут некоторые документы. Полагаю, мне нужно обсудить это с вами. И с директором, желательно.       — Конечно. Я вас провожу. Вот только ребят…       — Я их отведу, не трепыхайся, — предлагает чёрный человек.       Лось удивляется этой инициативности.       — Спасибо, Ральф.       Ральф морщится на собственное имя. Идёт к входу в Дом, командуя, чтобы Макс и Рекс шли следом.       В коридоре им навстречу несётся странная парочка: девочка лет двенадцати с воспаленными малиновыми щеками и какой-то хилый долговязый мальчишка в бандане. Заметив Ральфа, они немного сбавляют шаг.       — Здрасьте! — одновременно выплёвывают они. Мальчик — вполголоса. Его спутница — звонко, не переставая хихикать и стричь чёрными глазищами.       — На улицу.       Ральф отходит в сторону.       — Как скажете! — Они бегут дальше. Девчонка успевает подмигнуть близнецам. Максу и Рексу чудится, что черепа на повязке второго делают то же самое.       Комната, которую они вскоре будут делить с ещё тремя ребятами, производит впечатление просторной. Из-за светлой мебели и большого окна с низким подоконником, на каком, вероятно, удобно сидеть в зимние вечера, наблюдая за крупой первых снегопадов. Видно, что ремонт делали недавно.       Сиамцы сбрасывают звякающие, доверху набитые рюкзачки на пол и ждут, когда воспитатель уйдёт. Но Ральф не спешит.       — Так, — тянет тот, — я буду неподалёку. Если потребуется помощь. Помощь, понимаете? Вы всегда можете меня позвать. Мой кабинет на третьем этаже. Первый справа. Считать умеете?       Близнецы кивают. С затаённым оскорблением ждут. Рекс теребит на шее верёвку с нанизанным мизинчиковым ключиком от разбитой музыкальной шкатулки: бесполезным, но трепетно хранимым, как и всякое безвозвратно ушедшее воспоминание. Он не сразу замечает, что Ральф глядит уже именно на него, а не на них с братом.       — Ещё не порвалась? Верёвки быстро изнашиваются, — сообщает зачем-то. От злорадства, не иначе.       Рекс молчит, криво прикусив нижнюю губу. Макс тоже. А этот делает нечто неожиданное. Нечто до того абсурдное, что пространство Дома искривляется, как зеркало дьявола, поднятое слишком высоко над землёй. Ральф присаживается на корточки и, быстро проведя рукой по шее, снимает цепочку. Протягивает Рексу. Серебристые звенья переливаются редкими белыми искрами. Искушают. А страх гнездится внутри, убеждая, что рука смазана ядом.       — Бери-ка. Дважды не предлагаю.       Он верит. Вырывает цепочку и полностью прячет в кулачке. Теперь не отберёт.       Ральф не дожидается «спасибо». Он и не рассчитывал на подобную милость. Просто поднимается.       — Ладно. Что ж.       Помявшись, Ральф оставляет их в одиночестве. Никаких сюсюканий и стандартных добрых слов напоследок.       Близнецы отдирают ладони друг от друга и падают на застеленную кровать. На потолке нарисованы маленькие канареечные звёзды.       «Никогда, да, Рекс?»       «Никогда. Зачем нам это?» — раздражённо повторяет он, ощупывая подушечками пальцев металлическую змейку. Зачем. Как мало толку в этом «зачем». Так ведь можно спросить и про ключик от музыкальной шкатулки. И про чересчур щедрый подарок. Но разве Рексу хватит отчаянья признаться в эту минуту, что с его дикой, детской и половинчатой душой, похожей на клубок из паучьей пряжи и крапивы, что-то не так. Её расплели, выдернув тонкую нить и протянув до кабинета на третьем этаже.       Теперь новый воспитатель нравится Рексу ещё меньше. А это значит, что и Максу тоже. Он напоминает, что настала его очередь держать цепочку.