Глава 3. Лаборатория

***

Глава 3. Лаборатория

***

Лаборатория внутренней речи располагалась на третьем этаже старого корпуса университета на Васильевском. Лев подошёл к зданию за пятнадцать минут до трёх и остановился на противоположной стороне улицы, чтобы считать объект. Здание было построено в шестидесятых — функциональная коробка из серого кирпича с плоской крышей и узкими окнами. Четыре этажа плюс цоколь. Третий этаж слева — три окна, крайнее правое приоткрыто на два сантиметра. Форточка. Остальные закрыты. На подоконнике правого окна — горшок с засохшим растением. Стебли поникли под углом сорок градусов, листья скручены, крайние пожелтели до состояния пергамента. Растение не поливали минимум неделю — ещё до исчезновения Ветровой. Лев пересёк улицу. Входная дверь была тяжёлой, деревянной, с облупившейся коричневой краской. Петли смазаны недавно — маслянистый блеск на металле, капли на полу. Он толкнул дверь и вошёл в вестибюль. Внутри пахло так, как пахнут все старые учебные здания: смесь меловой пыли, нагретой проводки, сырости из подвала и слабого дезинфектанта. Четыре запаха, которые Лев разложил мгновенно, как раскладывают карточную колоду. К ним примешивался пятый — табачный дым, несвежий, впитавшийся в одежду вахтёра. Вахтёр сидел за стеклянной перегородкой и читал газету. При появлении Льва он поднял голову, осмотрел с ног до головы и вернулся к чтению. За тридцать лет работы он научился отличать студентов от нестудентов и чужих от тех, кто пришёл по делу. Лев прошёл без вопросов. Лестница была широкой, с вытертыми до бетона ступенями. Перила — деревянные, отполированные сотнями ладоней. Лев поднимался, считая ступени машинально: двенадцать до первой площадки, поворот, ещё двенадцать до второй. На третьем этаже — длинный коридор с линолеумным полом и лампами дневного света. Четыре двери. На третьей — табличка: «Лаборатория когнитивной лингвистики. Зав. — проф. Ветрова М. В.» Вера ждала его у двери. Она переоделась: вместо утреннего пальто — тёмно-зелёный свитер с высоким горлом и джинсы. Горло закрывало шею до подбородка. Лев отметил это: в помещении было плюс двадцать, не меньше. — Вы рано, — сказала она. — Всего на десять минут. — Я привыкла ждать худшего. Она достала ключ — связка из трёх, один длинный с двойной бородкой, два плоских — и открыла дверь. Замок щёлкнул с задержкой, как будто внутри что-то заедало. — После полиции замок стал туже, — пояснила она. — Может, повредили, когда вскрывали. Лев вошёл следом. Лаборатория оказалась больше, чем он ожидал. Примерно сорок квадратных метров, разделённых перегородкой на две зоны. В первой — письменный стол, два стула, книжный шкаф до потолка, компьютер на столе, монитор покрыт тонким слоем пыли. Во второй, за перегородкой, угадывалось оборудование: кресло с подголовником, стойка с наушниками, какой-то пульт. Медицинская лампа на гибкой ноге, направленная на пустое кресло. Лев остановился на пороге и дал пространству войти в него. Первое: свет. Верхний плафон не горел, работала только настольная лампа — Вера включила её, войдя. Свет падал жёлтым конусом на стол, оставляя углы в полумраке. Второе: воздух. Сухой, спёртый, слой пыли в нём был плотнее, чем в коридоре. Но под пылью — слабый, едва уловимый запах озона. Так пахнет работающая электроника. Что-то в лаборатории продолжало работать. Третье: звук. Вентиляция гудела на частоте пятьдесят герц — низкий, почти инфразвуковой фон. К нему примешивался ещё один звук — высокочастотный писк, который Лев скорее ощущал кожей, чем слышал ушами. Источник где-то за перегородкой. — Здесь ничего не трогали? — спросил он. — Полиция осматривала. Но я не знаю, что именно они трогали. Я забрала только личные вещи и диктофон. — Диктофон лежал на столе? — Да. Вот здесь. — Вера указала на левый угол стола, рядом с клавиатурой. — Он был включён на запись. Я думаю, она ждала звонка. Или хотела записать что-то. — Что-то или кого-то? Вера не ответила. Её пальцы сжали ремешок сумки — привычный жест, который Лев уже распознал как паттерн тревоги. Он подошёл к столу и начал осмотр. Стол был завален бумагами, но порядок в них был особого рода — не хаос, а рабочая система, понятная только владельцу. Слева — стопка распечатанных статей, скреплённых скобами. Справа — блокноты в кожаных обложках, три штуки, пронумерованные римскими цифрами. В центре — ежедневник, раскрытый на странице с датой четырёхдневной давности. Последняя запись: «10:00 — Советов, 12:30 — зав. каф., 19:00 — М.». И всё. — Кто такой М.? — спросил Лев. — Не знаю. Я просматривала ежедневник — там больше нигде нет этого сокращения. Лев перевернул страницу. Следующий день был пуст. Пусты были и все последующие дни — до конца ежедневника. Ветрова не планировала ничего на неделю вперёд. Это могло означать, что она знала: планов не будет. Или что она перестала их записывать. Он открыл первый блокнот. Римская цифра I. Страницы были заполнены мелким, убористым почерком — тем же, что и первая фраза в записке. Формулы, графики, подчёркнутые термины. «ВР» — внутренняя речь. «ВР+» — индуцированная внутренняя речь. «ВР-» — анэндофазия. Лев задержал взгляд на этом слове. Буквы были написаны с сильным нажимом, почти продавлены насквозь. Рядом — знак вопроса и ещё одно слово, обведённое в круг: «Ключ?». — Ваша мать изучала людей, у которых нет внутреннего голоса, — сказал он вслух. Вера удивлённо подняла брови. — Откуда вы знаете? — Прочитал её статью. И вижу здесь. — Он указал на страницу. — Вы знали об этом? — Знала, что она изучает внутреннюю речь. Она говорила — это её главная тема. Но про людей без голоса... — Вера запнулась. — Нет. Она не рассказывала. Лев продолжил листать. Второй блокнот — II — оказался дневником наблюдений. Даты, инициалы испытуемых, краткие пометки. «А. К. — сессия 4, устойчивая реакция, ВР формируется фрагментарно, нужна корректировка паттерна». «Д. Л. — сессия 7, побочные эффекты, деперсонализация, временная приостановка». «М. С. — сессия 2, уникальный случай, отсутствие ВР с рождения, идеальный кандидат для импланта». М. С. — Марк? Совпадало с инициалами, которые он позже найдёт в архиве. Лев не знал ещё фамилии, но мозг уже держал зацепку. Третий блокнот — III — был исписан только наполовину. Почерк в нём отличался: тот же человек, но писавший в состоянии сильного стресса или усталости. Буквы мельче, строки съезжали вниз, нажим неравномерный. На последней заполненной странице — всего одна фраза, написанная красной ручкой: «Оно работает. Но я не знаю, кто теперь говорит — я или голос». Лев поднял блокнот и показал Вере. — Что это значит? Вера взяла блокнот, прочитала. Её лицо побледнело — отток крови от поверхности кожи занял примерно полторы секунды. Губы сжались. Она покачала головой. — Я не знаю. — Голос её стал тише на пять децибел. — Она не говорила мне о таком. Никогда. — Она лечилась у психиатра? — Я... да. Полгода назад начала. Но она не говорила, что у неё... что она слышит голоса. Лев ничего не сказал. Он забрал блокнот, положил на стол и продолжил осмотр. За перегородкой обнаружилось то, что он ожидал увидеть: экспериментальная установка. Кресло с датчиками в подголовнике — энцефалограф или что-то похожее. На стойке — наушники высокого класса, с мягкими амбушюрами и маркировкой «Л» и «П». Рядом — пульт с кнопками и ручками регулировки. Но внимание Льва привлёк другой прибор: небольшой чёрный ящик размером с книгу, стоявший отдельно на металлическом столике. От него тянулись провода к наушникам и к какому-то устройству, похожему на внешний жёсткий диск. На корпусе ящика горел зелёный светодиод. — Эта штука включена, — сказал Лев. — Я не знаю, что это. Трогать не стала. Лев наклонился и рассмотрел ящик. Никаких опознавательных знаков, кроме серийного номера на нижней панели. Светодиод мигал с интервалом примерно в две секунды — устройство находилось в режиме ожидания. Он выпрямился и обвёл взглядом комнату ещё раз. Теперь он искал не предметы, а отсутствие предметов — пустоты в пространстве, которые могли что-то значить. И он нашёл: на стене над столом висела пробковая доска, на которой обычно крепят заметки и фотографии. Доска была пуста, но на ней остались следы от кнопок — восемь штук, расположенных двумя вертикальными рядами. Сюда что-то прикалывали. И это что-то сняли. — Здесь что-то висело, — сказал он. — Вы не знаете, что? Вера подошла ближе, прищурилась. — Нет. Никогда не обращала внимания. Может, какие-то графики или таблицы. — Или фотографии. Она резко повернулась к нему. — Какие фотографии? — Не знаю. Но следы от кнопок парные — так крепят снимки или карточки. Он обошёл стол и открыл ящики. Верхний — канцелярия, бумага, скрепки, флеш-накопители. Средний — папки с надписями: «Гранты», «Отчёты», «Конференции». Нижний ящик был заперт. — У вас есть ключ? Вера покачала головой. — Только от двери. Лев осмотрел замок — простой язычковый, врезной. Он достал из кармана перочинный нож, подцепил язычок и через три секунды открыл ящик. Внутри лежала только одна вещь: толстая тетрадь в чёрной обложке, без опознавательных знаков. Он достал её и открыл. Это был дневник. Но не рабочий, как блокноты на столе, а личный. Записи велись от руки, датированные, часто с перерывами в несколько дней или недель. Почерк — Ветровой, но более свободный, без академической сухости. Лев пролистал до последних страниц. Записи обрывались за три дня до исчезновения. Он пробежал глазами по строчкам. «Оно становится громче». «Я уже не уверена, что это мой голос». «Сегодня он сказал мне сделать это. Я сопротивлялась. Но я не знаю, сколько ещё смогу». «Чистое зеркало почти готово. М. не справляется. Но это единственный способ». — Вы что-то нашли? — голос Веры за спиной прозвучал глухо, как через подушку. — Дневник, — ответил Лев. — Ваша мать писала о ком-то или о чём-то, что она называла «Чистым зеркалом». И о некоем «М.», который не справляется. — Можно мне? Он протянул ей дневник. Вера взяла его обеими руками — осторожно, как хрупкую вещь, — и начала читать. Лев наблюдал за её лицом: пока она читала, зрачки расширились на миллиметр, дыхание участилось, верхняя губа приподнялась, обнажая зубы. Страх. И узнавание. — Я знаю, кто такой «М.», — сказала она тихо. — Марк. Марк Сенин. Он был её пациентом. Вернее, испытуемым. — Почему вы сразу не сказали? — Я не думала, что это важно. Он просто... был. Приходил раз в неделю. Мама говорила, что у него редкое расстройство и она пытается ему помочь. Я видела его пару раз — тихий, странный. Неразговорчивый. — Она подняла глаза от дневника. — Вы думаете, это он? — Я пока ничего не думаю. Но мне нужно с ним поговорить. Где он живёт? — У мамы в кабинете должен быть файл с адресами испытуемых. — Вера подошла к шкафу, открыла дверцу и начала перебирать папки. Пальцы её дрожали. — Вот. Личное дело Сенина. Она протянула папку Льву. Он открыл. На первой странице — анкета: Сенин Марк Александрович, 29 лет, образование среднее специальное, не работает. Адрес — улица Достоевского, дом 14, квартира 7. В графе «диагноз» — «приобретённая анэндофазия, посттравматическая форма». Ниже — примечание размашистым почерком Ветровой: «Уникальный случай. Внутренняя речь отсутствует с 14 лет. Идеальный кандидат для протокола "Чистое зеркало"». Лев перечитал последнюю фразу дважды. Внутренняя речь отсутствует. Как у него. Только у него — с рождения, а у Сенина — с четырнадцати лет, после травмы. Идеальный кандидат. Для чего? — Я возьму это, — сказал он, закрывая папку. Вера кивнула. Она всё ещё держала дневник матери, прижимая его к груди, и по её щекам текли слёзы — она даже не заметила, когда они потекли. Лев видел, как влага собирается на подбородке, как капли падают на обложку дневника и растекаются тёмными пятнами. Он не знал, что сказать. Слова утешения были для него пустыми кнопками, а сейчас ему не хотелось нажимать кнопки. — Я найду её, — сказал он просто. Вера подняла глаза. В них была благодарность — не словесная, а та, что видна в расслаблении мышц вокруг глаз и в том, как уголки губ чуть-чуть, на миллиметр, приподнимаются вверх. — Спасибо. Он кивнул и вышел из лаборатории, унося с собой дневник, личное дело Сенина и запах озона — тот самый, который продолжал сочиться из чёрного ящика за перегородкой, и который, как он теперь понимал, был запахом работающей машины по производству чужих голосов. На лестнице он остановился и достал телефон. Набрал номер информационной службы. — Мне нужен адрес Сенина Марка Александровича, улица Достоевского, четырнадцать, квартира семь. Подтвердите актуальность. Оператор попросил подождать. Лев смотрел в окно на серое питерское небо и считал гудки. На восьмом гудке оператор вернулась. — Адрес подтверждён. Квартира семь. — Кто ещё прописан по этому адресу? — Сенин Марк Александрович, одна запись. Других жильцов нет. Лев поблагодарил и отключился. Он не знал ещё, что квартира семь на улице Достоевского будет пуста, а её стены окажутся исписаны одной и той же фразой. Он не знал, что «М.» в ежедневнике Ветровой — это не Марк, и что истинный кукловод сидит гораздо ближе, чем кажется. Но он чувствовал — не мыслью, а тем самым безмолвным знанием, которое заменяло ему мысли, — что дело Ветровой только начинается и что его собственная тишина будет иметь в нём значение, которого он пока не понимает. Он вышел на улицу. В кармане пальто лежал дневник женщины, которая слышала голоса. В нагрудном кармане — адрес человека, который, как и он, не слышал ничего. Где-то между этими двумя полюсами лежала разгадка. До улицы Достоевского было двадцать минут пешком. Лев поднял воротник и пошёл сквозь ветер, который пах мокрым асфальтом и надвигающимся дождём.