Пролог

Первое, что она увидела в доме, была фотография. Снимок стоял на маленьком столике у входа, в простой чёрной рамке, без стекла. Бумага старая, уголки побелели от времени. На снимке — женщина у окна. Солнце из-за спины, волосы светятся. Она смеялась: рот приоткрыт, голова откинута. Так смеются, когда не знают, что их снимают. — Положите. Майя вздрогнула. Она не слышала, как он подошёл. Только что в холле было пусто, темно, пахло деревом и пылью — и вдруг голос. Негромкий, даже тихий. Но с интонацией, от которой хочется немедленно послушаться. Она положила рамку на столик. Перевернула лицом вниз, хотя он не просил переворачивать. Просто ей вдруг показалось неправильным, что она разглядывала чужой смех без разрешения. Он стоял у лестницы. Высокий силуэт в полумраке. Лица было почти не видно — только линия плеч, прямая спина, руки вдоль тела. Он не двигался. Она тоже. Тишина длилась секунд пять. Потом он пошёл к ней. Не спеша. Остановился в паре шагов. Теперь она видела его лицо. Мужчина за сорок. Сухие черты, тёмные волосы с проседью на висках, глубокие складки у рта. Чисто выбрит. Одет в тёмные брюки и рубашку без галстука, рукава закатаны до локтей. На запястье — часы, дорогие, но без крикливой роскоши. От него пахло мылом и нагретой тканью. Никакого парфюма. Он смотрел на неё. Переводил взгляд с её лба на скулы, со скул на подбородок. Задержался на губах. Не потому что хотел. Потому что сверял. — Вы Майя. Не спросил. Констатировал. — Да. — Повернитесь. Она повернулась. Спиной к нему было неуютно, но она заставила себя стоять ровно. Он молчал. Она представила, что он видит: не очень новое пальто, влажные после дождя волосы, сутулые плечи. Она всегда сутулилась. Мама говорила «распрямись», а она забывала. — Плечи ниже, чем нужно, — сказал он. — Она держала спину иначе. Походку будем ставить. Она ходила от бедра. Вы... стараетесь не занимать много места. Она не ответила. Он был прав. — Вы будете жить в её комнате, — продолжил он. — Носить её одежду. Пользоваться её духами. Читать её книги. Я дам записи: видео, дневники. Будете учиться. Это работа. Я плачу за работу. — У меня вопрос. — Слушаю. — Почему вы думаете, что я справлюсь? Он помолчал. — Потому что вы уже здесь. И пошёл к лестнице. Не оглянулся. Шаги затихли наверху. В доме снова стало тихо. Где-то гудела вода в трубах, и дождь шуршал по окнам. Она нашла свою комнату на втором этаже, в конце коридора. Дверь была приоткрыта. Внутри пахло жасмином — густо, сладко. На туалетном столике стоял флакон духов, тяжёлый, хрустальный. Она взяла его в руки, прочитала этикетку, поставила обратно. На кровати лежало тёмно-синее платье. Шёлк, бархатный пояс. Рядом — записка от руки: «Наденьте к ужину. Она надевала его в нашу последнюю встречу. Даниил». Она села на кровать. Платье пахло жасмином и чем-то ещё — старой пудрой, чужим телом. Она подумала: «Я буду носить вещи мёртвой женщины. Спать в её постели. Пользоваться её духами. И мне за это заплатят больше, чем я заработала за всю жизнь». Потом подумала: «Мама сказала бы — не смей. Это неправильно». Но мама была далеко. Долги — близко. Обратного билета она не покупала. Она встала, подошла к зеркалу, приложила платье к плечам. Шёлк лёг точно. Почти точно. За окном шёл дождь. Где-то в доме сидел человек, который ждал, что его мёртвая жена войдёт в столовую, сядет напротив и улыбнётся. Майя смотрела в своё отражение и молчала.