Часть 14. Сундук

Время летело быстро — уже месяц, как Каллен уехал. Райлен не должен был там стоять. Просто шёл мимо — из кухни, кажется, или из приюта, уже не помнил, — и голоса в дальней комнате заставили его замедлить шаг. Не подслушивал. Просто замер в дверном проёме, опершись плечом о косяк, и замер — надолго, сам не зная, зачем. Они сидели на полу — Мия и Мэв, — и вокруг них, насколько хватало глаз, лежали детские вещи. Крошечные рубашки, вязаные чепчики, пелёнки, сложенные вчетверо. Старый сундук с потускневшей латунью стоял раскрытым настежь, и от него тянуло сухой ромашкой — запахом заботы, запахом ожидания. В комнате было тихо, только шелест ткани да негромкие голоса. Мэв сидела, скрестив ноги, уперев живот в колени — большой, круглый, уже по-настоящему тяжёлый, — и перебирала крошечные носочки. Она не улыбалась, но в её лице был тот особенный, глубинный покой, который Райлен видел у неё всё чаще. Она гладила живот — не машинально, а так, как гладят что-то бесконечно дорогое. Как будто слушала. Как будто отвечала. — Это всё деревенские принесли, — говорила Мия, перебирая вещи. — Кто что. Старая Герда связала три пары носочков. — Мягкие, — сказала Мэв, ощупывая вязку. — Очень мягкие. — Она всегда хорошо вязала. Ещё моим младшим вязала, когда мы были детьми. Брансон свои до дыр заносил, а потом жалел — говорил, таких больше никто не делает. Мэв отложила носочки и взяла крошечный чепчик, вышитый по краю мелкими цветами. Поднесла к лицу, разглядывая стежки. — Каллену бы понравился, — сказала она тихо. И всё. Просто три слова. Райлен услышал в них всё, что ему нужно было знать. Она скучала. Мия подняла голову, посмотрела на Мэв. Ничего не сказала. Просто протянула руку и поправила край пледа, который свесился с её колен. Движение было простым, почти машинальным. Сестринское, молчаливое понимание. Райлен почувствовал себя лишним. Он стоял в дверях и смотрел. Мия сидела на полу, скрестив ноги, и перебирала крошечные вещи — медленно, одну за другой, без суеты. Её пальцы касались ткани с той осторожностью, с какой касаются лепестков — невесомо, почти нежно. Она не улыбалась. Но в её лице было что-то, чего он никогда не видел при свете дня. Какая-то глубокая, спокойная мягкость. Та, что бывает у женщин, когда они не защищаются. Когда они просто есть. Он стоял в дверях и смотрел, и не мог насмотреться. Там, где всегда жило желание — острое, горячее, требующее, — теперь разливалось что-то другое. Тихое. Глубокое. Он смотрел, как она расправляет крошечную рубашку, как её пальцы скользят по шву, как она, не глядя, поправляет край пледа, сползший с колен Мэв. Вечерний свет лежал на её волосах, на её плечах, на её пальцах, перебиравших детские вещи. Сундук дышал ромашкой. Мэв что-то говорила — он не слышал. А потом Мия подняла голову. Их глаза встретились. Она не отвела взгляд. Не заледенела. Не спряталась. Просто смотрела — долго, спокойно, — и в этом взгляде не было ни вопроса, ни ответа. Было что-то другое. То, что он не мог разобрать, но что отозвалось в нём самом — там, под рёбрами, где теперь жило это новое, тихое, огромное. Мэв сказала что-то ещё. Мия моргнула. Отвернулась. Мгновение кончилось. Он отлепился от косяка и пошёл на кухню. Там было пусто. Сел за стол. Сложил руки. За окном догорал закат. Он не думал ни о чём. Просто сидел. И внутри было тихо. Давно уже так тихо не было.