Глава 2. Деяние

В тот злополучный вечер мир вокруг потерял чёткость, словно кто‑то накинул на реальность мутную пелену, пропитанную страхом и отчаянием. Звуки стали глухими, будто доносились сквозь толщу воды, цвета — тусклыми, выцветшими, как старая фотография, а время растянулось, превратившись в тягучую, вязкую массу, которая то замедлялась до полной остановки, то вдруг ускорялась, пронося мимо целые куски реальности. Мои руки не слушались меня — они двигались сами, будто жили отдельной жизнью, подчинённой какой‑то жуткой, нечеловеческой логике. Они подхватили тело мамы — тяжёлое, безвольное, ещё недавно полное жизни, — и понесли его в ванную. Её голова безжизненно болталась, и я старался не смотреть, но взгляд то и дело цеплялся за это ужасное зрелище, врезаясь в память, как раскалённое клеймо. Первым делом мне пришлось обезглавить её. Это решение пришло не из жестокости — оно было продиктовано отчаянием, попыткой спастись от самого себя. Каждый раз, замечая лицо убитой родительницы, я чувствовал, как внутри всё сжимается, а голова разрывается от шумов — не внешних, а внутренних, с примесью её тяжёлого голоса. Он звучал не как воспоминание, а как присутствие — будто её душа, не находя покоя, осталась здесь, рядом, и не собиралась меня прощать за содеянное. Голос шептал, обвинял, напоминал — он был везде: в скрипе половиц, в капле воды, падающей из крана с монотонной регулярностью, в тени на стене, которая, казалось, шевелилась, принимая очертания знакомых черт. Я работал механически, будто робот, запрограммированный на выполнение этой кошмарной задачи. Движения были резкими, но неуверенными — пальцы скользили, руки дрожали, дыхание сбивалось. Через какое‑то время от тела остались лишь части, аккуратно разделённые и уложенные в плотные чёрные пакеты, которые остались с маминого хобби – проводить субботники. Слив ванны был практически полностью забит кусками разорванных тканей — они застряли там от моей торопливости, дрожи и ошибок. Руки дрожали так сильно, что один из пакетов выскользнул из пальцев, глухо ударившись о кафель. Звук этот, короткий и глухой, отозвался в груди тупой болью. Я стоял над ним, не в силах пошевелиться. В ушах гудело, дыхание сбилось, а перед глазами плыли тёмные пятна, то сгущаясь, то рассеиваясь, как туман над болотом. Остатки жидкости в ванне, мутные, с примесью крови, медленно уходили в засоренный слив, оставляя на стенках тёмные разводы, похожие на следы какого‑то древнего алтаря с жертвоприношением. Я посмотрел на свои руки. Они были в чём‑то липком, холодном, но я не чувствовал ни холода, ни запаха, ни даже собственной кожи. Они будто принадлежали кому‑то другому — тому, кто всё это сделал, но не мне. Я смотрел на них, как на чужие, и не мог поверить, что эти пальцы ещё недавно держали мамину руку, гладили её по волосам, помогали ей нести сумки из магазина, вытирали слёзы, когда она плакала из-за мелодрамы. В голове снова зазвучал её голос: «Ты особенный». Он не обвинял. Он просто был — тихий, ровный, почти ласковый. И от этого становилось ещё хуже. Меня трясло, тошнило, дёргало — мышцы то сжимались, то расслаблялись, будто тело пыталось отторгнуть само себя. Но я не мог оставить это на полпути. Я принялся убирать следы собственных деяний, двигаясь на автомате, как заведённая кукла, чьи шестерёнки скрипят, но продолжают вращаться. Кровь, и без того тёмная, начала высыхать и стала почти чёрной — вязкой, трудновыводимой, въедающейся в каждую пору дерева, в каждую трещинку кафеля, в мельчайшие неровности поверхности. Она проникала всюду, как живое существо, стремящееся оставить свой след. Снарядившись перчатками и тряпками, я приступил к оттиранию пола. Грубая, вязкая масса с кусками мозга оттиралась ужасно — она размазывалась, прилипала к тряпке, снова падала на пол, будто сопротивляясь. Каждый раз, когда я проводил тряпкой по полу, она издавала противный, влажный звук, напоминавший мне что‑то забытое, но от этого не менее пугающее. Возможно, дело было в том, что прошло уже более двух часов — хотя ощущалось, словно прошло всего полчаса. Время пролетало незаметно из‑за адреналина в моей крови, из‑за этого странного оцепенения, когда сознание будто отделяется от тела и наблюдает со стороны, как кто‑то другой совершает эти жуткие действия. Я покончил со всем ближе к середине ночи. Каждый шаг давался с трудом — ноги подкашивались, спина ныла, а руки, несмотря на перчатки, горели от контакта с чем‑то липким и холодным. Пальцы немели, суставы ломило, а в голове пульсировала одна мысль: «Закончить. Убрать. Скрыть». Загрузив пакеты в машину, я поехал с мамой на дачу. Дорога казалась бесконечной — фары выхватывали из темноты деревья, столбы, дорожные знаки, но я видел только одно: чёрный силуэт на заднем сиденье, прикрытый брезентом. Он покачивался при каждом повороте, и мне казалось, что под тканью что‑то шевелится, будто отделённое на части тело пытается срастись и вернуться к жизни. Я знал, что там, на даче, есть жидкость для розжига — та самая, которую мы использовали для мангала летом. Я знал, что там есть слепые от людей зоны — заброшенный участок за садом, куда никто не ходит. Я знал, что сожгу расчленённый труп собственной матери. Но я не осознавал тяжесть того, что делаю. Я делал это по инерции, потому и был «особенным» — так говорила мама. Я хорошо ориентировался в стрессовых ситуациях, никогда не останавливался, не поддавался панике. Это было моё проклятие — способность действовать, когда другие теряют сознание, способность выполнять задачи, даже если разум кричит: «Остановись!» Я покончил с её телом, но не с душой. Она была здесь — в каждом шорохе, в каждом отблеске пламени, в запахе гари, который теперь навсегда въелся в мою одежду, кожу, волосы. Осознавая, что мне будет отвратительно и погано, я хотя бы создал своё алиби из пропажи матери. Я действовал, как маньяк со стажем — методично, расчётливо, без эмоций. Даже написал жене сообщение: «Искал её в квартире и на даче. Нигде нет. Что делать?» — и отправил, стараясь, чтобы буквы не дрожали, чтобы текст выглядел естественно. Пальцы скользили по экрану, буквы расплывались перед глазами, но я заставил себя напечатать каждое слово чётко, без ошибок. В раннее утро, когда небо только начинало светлеть, окрашивая облака в бледно‑розовые тона, я оставил заявление в полиции о пропаже матери. Полицейский за стойкой смотрел на меня с сочувствием, кивал, записывал данные, обещал «разобраться». Его голос звучал спокойно, буднично, будто речь шла о потерянных ключах, а не о пропавшем человеке. Я знал, что её не найдут. Знал, что никогда не вернут домой. Знал, что огонь сделал своё дело — пепел развеялся по ветру, а земля приняла то, что осталось. Монстр, укравший жизнь самого родного самому себе человека, не получил наказания за ту жестокость, что проявил, но и не жил с того момента. Он дышал, чувствовал некоторые эмоции — страх, вину, пустоту, — но его никогда не отпускало чувство вины за то, что он не убил себя следом за ней. Он существовал — ходил на работу, разговаривал с людьми, ел, спал, — но внутри была только тьма, густая и холодная, как тот апрельский вечер, когда всё началось. Она заполняла каждую клетку тела, вытесняя всё человеческое, оставляя лишь оболочку, которая двигалась, говорила, улыбалась — но была мертва. Этим монстром был я.