Часть 1

Глава 1. Холодный свет софитов Скайл ненавидел эти моменты. Те самые, когда Рейн обводил взглядом съёмочную площадку, как хищник — вверенную ему саванну. Взгляд режиссёра мог быть обманчиво мягким, когда он разговаривал с осветителями или хвалил костюмера, но стоило ему дойти до Скайла, как в зрачках загорался лёд. — Нет, — говорил Рейн, и это слово звучало как приговор. — Не так. Ты здесь не на подиуме, Скайл. Ты — человек, у которого разбито сердце. А у тебя лицо, будто ты забыл текст на двадцать секунд. Ещё дубль. Скайл сглатывал ком обиды, кивал и возвращался в «точку». Ему казалось, что режиссёр специально ждал его ошибок, наслаждался его неуверенностью. В перерывах Рейн беззаботно смеялся со вторым оператором, хлопал по плечу звукорежиссёра, но, проходя мимо Скайла, всегда смотрел сквозь него. Иногда — хуже. Иногда он останавливался и молча, пристально, как за штифтом в микроскопе, вглядывался в лицо актёра, пока у того не начинали гореть уши. Он меня ненавидит, — думал Скайл, сидя вечером в трейлере и растирая застывшие мышцы лица. — Считает бездарностью. Моделью, которой не место в настоящем кино. Он почти поверил в это. Почти смирился с ролью вечного неудачника в глазах холодного, гениального Рейна. Глава 2. Пьяный шепот Всё перевернулось в последний съёмочный день перед коротким перерывом. Праздновали  сцену, ради которой мучились две недели. Стол ломился от еды в гримёрке Рейна, которую он редко кому открывал, но сегодня почему-то пригласил всех. Скайл пришёл последним, втиснулся в уголок у батареи и наблюдал, как его мучитель разливает виски. Рейн пил жадно, не закусывая, и его идеальная режиссёрская броня начала давать трещины. К полуночи компания рассосалась: кто уехал, кто уснул на диване. Скайл остался, потому что его куртка застряла под чьим-то стулом, и он возился с ней, стоя на четвереньках. — Все ушли? — раздался хриплый, другой голос. Скайл выпрямился и столкнулся нос к носу с Рейном. Тот стоял слишком близко. Галстук съехал набок, в глазах вместо льда плескалось что-то мутное, тёплое и очень опасное. — Рейн, вы… — начал Скайл. — Рейн, — эхом повторил режиссёр, наклоняясь так, что запах виски и горьковатого табака окутал Скайла. — Ты даже «Рейн» выговариваешь так, будто извиняешься. Не надо. Твои скулы… чёрт… Скайл замер, не дыша. Рейн медленно, словно во сне, поднял руку и провёл подушечкой большого пальца по его щеке — от скулы к подбородку. — Золотые, — прошептал Рейн, глядя на него так, как никогда не смотрел на софиты. — Я целую неделю монтировал твоё лицо, кадр за кадром. Знаешь, как это сводит с ума? Когда идеальная линия скулы ловит свет? Я бы… я бы нашёл ей лучшее применение. Чем камера. Скайл открыл рот, но голос пропал. Рейн приблизился вплотную, уткнулся лбом в его плечо и выдохнул, почти неразборчиво: — Ты даже не знаешь, как я… Он не договорил. Скайл почувствовал, как тяжелеет тело режиссёра — тот просто отключился, обессиленный алкоголем, и начал сползать на пол. Скайл подхватил его, усадил на диван, укрыл пледом, а сам до утра просидел в кресле напротив, не в силах уснуть. В голове пульсировало: «Я бы нашёл ей лучшее применение». Это не было ненавистью. Глава 3. Проснуться в неведении Утром Рейн проснулся с таким видом, будто его переехал грузовик с декорациями. Он долго моргал, щупал затылок, а потом увидел Скайла, сидящего в кресле с красными глазами. — Ты чего здесь? — буркнул режиссёр, натягивая плед выше. — Вчера, кажется, хорошо накатили. Ничего не помню. Извини, если нёс чушь. Скайл почувствовал, как ледяной ком в груди сменяется странным, щемящим жаром. Он мог бы сказать. Мог бы спросить. Но вместо этого аккуратно улыбнулся — той самой улыбкой, которая на экране заставляла зрителей рыдать. — Ничего особенного. Вы уснули под «Выпьем же». Рейн неловко хохотнул, потянулся и уже через минуту снова стал прежним — собранным, холодным, идеальным. Но Скайл отныне видел трещину. Он наблюдал весь следующий съёмочный день с новым, жадным любопытством. И замечал то, чего раньше не видел: как Рейн поправляет свет, чтобы тот падал именно на левую скулу Скайла. Как просит повторять дубль не потому, что тот сыграл плохо, а потому, что в третьем дубле его губы чуть дрожали. Как взгляд режиссёра задерживается на полсекунды дольше, чем нужно. Он меня не ненавидит, — понял Скайл на пятый день, когда Рейн в очередной раз отчитал его за неровную линию челюсти в кадре, но после съёмок оставил на его гримёрном столике горячий чай с мёдом — такой, как Скайл любил, но никогда не заказывал. — Он просто боится. Глава 4. Игра без правил Следующий вечер пересъёмок затянулся. Скайл намеренно сделал вид, что забыл ключи от гримёрки, и вернулся в павильон. Рейн сидел за монтажным столом, положив голову на руки. Увидев актёра, он вздрогнул и надел маску ледяного спокойствия. — Что тебе нужно? Сцена уже в корзине, можешь быть свободен. — Рейн, — позвал Скайл, и режиссёр дёрнулся от того, как мягко прозвучало его имя. — Ты помнишь, что говорил мне в ту ночь? Про скулы? Краска отхлынула от лица Рейна, а затем прилила обратно — он покраснел так, как не краснел ни один заснятый им закат. — Я… это всё алкоголь. Забудь. — Ты сказал, что искал бы моим скулам лучшее применение, чем камера, — спокойно сказал Скайл, делая шаг в полумрак монтажной. — И что я выговариваю твоё имя так, будто извиняюсь. Ты просил извинений, Рейн? Режиссёр встал, опрокинув стул. Они смотрели друг на друга через разделяющий их стол — как через баррикаду. — Перестань, — глухо сказал Рейн. — Я твой начальник. Это неправильно. — Ты придирался ко мне восемь месяцев. Игнорировал. Смотрел так, что у меня кожа плавилась. Это тоже было «неправильно»? — Скайл обошёл стол. — Или это был единственный способ быть рядом, не признаваясь? Рейн молчал. Его руки дрожали. Он смотрел в пол, и Скайл вдруг увидел не режиссёра-тирана, а человека, который годами запирал себя в клетку из приказов и расстояния. — Ты прав, — выдохнул Рейн, поднимая глаза. В них больше не было льда. Только растерянность, жар и то самое пристальное, разрывающее душу внимание. — Ты прав. Я не выносил… не тебя. Я не выносил того, что ты заставляешь меня чувствовать. И да, я врал, что не помню. Я помню каждое своё слово. Скайл медленно, давая шанс отстраниться, поднёс ладонь к щеке Рейна, повторяя его жест из той пьяной ночи. — Тогда сейчас трезвый? — тихо спросил он. — Трезвый, как никогда. И ужасно напуганный, — ответил Рейн и впервые за всё время не отвёл взгляда. Они поцеловались посреди пустого павильона — под выключенными софитами, на фоне монтажного стола, заваленного раскадровками, где каждый кадр всё это время был криком молчаливого «я здесь, посмотри же на меня». И Рейн, наконец, посмотрел. --- Эпилог. Новый дубль На следующий день на площадке Рейн снова был строг. Но теперь, когда он говорил «ещё дубль», Скайл видел, как его губы чуть заметно кривятся в улыбке. А когда камера выключалась, режиссёр подходил к актёру, поправлял ворот его рубашки и шептал на ухо не замечания, а что-то совсем иное. Актёры шептались. Осветители делали вид, что ничего не видят. Но главное знали только двое: иногда ненависть — это всего лишь любовь, которая боится назвать себя по имени. И чтобы увидеть правду, достаточно одного пьяного шёпота и одного человека, который согласится слушать. Глава 5. Игры без правил В павильоне повисла та редкая тишина, которая бывает только между дублями, когда вся съёмочная группа разбегается по своим делам — кто на обед, кто покурить, кто вон к тем трём кофейным автоматам у выхода. Скайл вышел из своей гримёрки, всё ещё в костюме персонажа — белая рубашка расстёгнута на две пуговицы, рукава закатаны до локтей, открывая рельефные предплечья. Он был высок — на голову выше большинства присутствующих — и знал, как использовать этот рост. Он знал также, где искать Рейна. Режиссёр стоял у монитора, пересматривая последний дубль, и его тонкие пальцы нервно перебирали наушники. Скайл замер в дверях склада реквизита, откуда открывался идеальный обзор. Рейн был сегодня в чёрной водолазке, облегающей его неширокие, но удивительно жилистые плечи. Тёмные волосы вечно падали на лоб, и он машинально откидывал их назад. Как же он красив, — подумал Скайл с лёгкой, почти хищной улыбкой. — И даже не знает об этом. Рейн почувствовал взгляд раньше, чем увидел. Поднял голову, встретился с зелёными глазами Скайла — и его собственные карие расширились. На одно мучительное мгновение он замер, как кролик перед удавом, а потом резко схватил папку со сценарием и двинулся к противоположному выходу. — Рейн, — позвал Скайл негромко, но в пустом павильоне голос прозвучал как выстрел. Режиссёр ускорил шаг. Скайл — тоже. Три шага, и его длинная рука легла на плечо Рейна, разворачивая его. Но тот вывернулся, почти выскользнул, и тогда Скайл сделал то, что делал уже десятки раз за последние две недели, — поймал его за талию. О боже, эта талия. Узкая, твёрдая, обманчиво хрупкая на вид — но Скайл знал, что под водолазкой скрываюется худощавое но в меру твердое мужское тело, которое годами носит тяжёлую камеру и не признаёт слабости. Он притянул Рейна к себе, и режиссёр упёрся ладонями ему в грудь. — Отпусти, — тихо, сквозь зубы сказал Рейн. — Сейчас кто-нибудь придёт. — Никто не придёт, — Скайл склонил голову, его светлые волосы упали на лоб, и он смотрел сверху вниз с терпеливым, почти скучающим интересом. — У всех перерыв сорок минут. Он не сжимал сильно — только держал. Но рука у него была тяжёлая, и выбраться из этого захвата было невозможно, как из стального обруча. Рейн дёрнулся раз, второй, третий — Скайл только улыбнулся краем губ. — Чёрт тебя возьми, Скайл… — прошептал режиссёр, и щёки его начали наливаться цветом — сначала лёгким розовым у скул, потом ярче, до самых ушей. Это было самое прекрасное зрелище на свете. Этот холодный, придирчивый, идеально собранный человек превращался в сбивчивый комок смущения в его руках, и Скайл готов был молиться на каждую секунду такого зрелища. — Отпусти, пожалуйста, — попробовал Рейн другим тоном, более вежливым. — Скайл, серьёзно. Это непрофессионально. — А мне нравится, — спокойно ответил блондин и чуть сильнее сжал пальцы на его талии, чувствуя, как под тканью напряглись мышцы живота. — Мне нравится, как ты краснеешь. Ты знал, что уши у тебя розовеют первыми? Рейн замер. Его дыхание сбилось. Он попытался отвести взгляд, но Скайл свободной рукой перехватил его подбородок — большим и указательным пальцами, почти невесомо, но непреклонно — и повернул лицо к себе. — Посмотри на меня, — не попросил, приказал Скайл, и голос его сел на полтона ниже. Карие глаза метнулись, остановились, расширенные зрачки съели почти всю радужку. Рейн смотрел с такой смесью страха, желания и отчаянной мольбы, что у Скайла пересохло во рту. — Пожалуйста, — выдохнул режиссёр в третий раз, и это «пожалуйста» было уже не об освобождении. Оно было о чём-то совсем другом, о чём Рейн не мог сказать вслух. Скайл видел это. Читал это в каждом вздрагивании его ресниц, в том, как кончик языка коснулся нижней губы, — нервно, быстро. И в том, как Рейн… перестал сопротивляться. Не сдался. Нет. Этот человек никогда не сдавался. Но он затих в кольце чужих рук, его ладони всё ещё упирались в грудь Скайла, но уже не толкали, а просто лежали — чувствуя, как бьётся сердце под тканью рубашки. — Скажи «нет», — тихо сказал Скайл, наклоняясь так, что их губы разделяли считанные сантиметры. — Скажи, и я отпущу. Рейн открыл рот — и не произнёс ни звука. И тогда Скайл поцеловал его. Сначала мягко — пробуя, спрашивая разрешения. Губы Рейна были горячими, сухими и дрожали. Он издал придушенный звук — что-то между «не надо» и «пожалуйста, не останавливайся», — и его руки, наконец, соскользнули с груди Скайла на его плечи, вцепились в рубашку. Скайл углубил поцелуй. Он чувствовал, как Рейн всё ещё пытается сопротивляться — отстраняется на миллиметр, тут же возвращается, кусает его нижнюю губу, царапает ногтями сквозь ткань. Это была битва, которую Рейн проигрывал с каждой секундой всё очевиднее — и с каждой секундой отдавался этому поражению всё слаще. Блондин прижал его плотнее, и спина Рейна упёрлась в холодную стену склада. Одной рукой Скайл держал его за талию, второй — забрался под водолазку, на голую кожу, провёл по позвоночнику, чувствуя каждый позвонок, каждое биение пульса под пальцами. Рейн выгнулся дугой, всхлипнул в поцелуй, и его голова откинулась назад, открывая длинную шею — уязвимую, бледную, с едва заметной пульсирующей жилкой. Скайл оторвался от его губ, чтобы посмотреть. Это было важно — смотреть. Режиссёр, который сводил его с ума полгода, стоял перед ним с мокрыми, припухшими губами, растрёпанными чёрными волосами и таким выражением лица — смесь стыда, наслаждения и паники, — что Скайл почувствовал, как кровь ударила в пах. — Посмотри на меня, — снова попросил он, и Рейн послушался — впервые без принуждения. В его карих глазах стояли слёзы. Не от боли — от избытка. От того, как долго он это сдерживал. — Ты же знал, — хрипло сказал Рейн. — Ты всё это время знал. И издевался. — Догадывался, — поправил Скайл, проводя большим пальцем по его скуле, стирая непролитую слезу. — Но должен был убедиться. — В чём? — В том, что тебе это нужно так же сильно, как мне. Он снова поцеловал его — жёстче, настойчивее, с языком, с покусыванием нижней губы, от которого Рейн простонал прямо ему в рот. И тогда Скайл позволил себе улыбнуться в поцелуй — хитро, довольно, потому что этот стон был самой честной вещью, которую Рейн когда-либо произносил. Рука Скайла скользнула ниже, с талии на поясницу, с поясницы — ещё ниже, сжала ягодицу сквозь джинсы, и Рейн дёрнулся уже по-настоящему — но не чтобы вырваться, а чтобы прижаться ближе, вжимаясь бёдрами в бедро блондина. — Скайл… — выдохнул он, и это был уже не приказ, не мольба, не просьба. Это было имя, произнесённое как молитва. Скайл вжал его в стену, приподнял — так легко, будто Рейн весил не больше микрофона на стреле, — и режиссёр инстинктивно обхватил его ногами за пояс. Они замерли так на несколько секунд: высокий блондин с горящими зелёными глазами и темноволосый мужчина в его руках, побеждённый и сдавшийся, счастливый и напуганный одновременно. — И что теперь? — прошептал Рейн. — А теперь, — Скайл поцеловал уголок его губ, щеку, висок, — ты перестанешь от меня бегать. А я перестану делать вид, что мне нужны только хорошие дубли. — Ты — невыносимый… — Знаю, — Скайл сжал его бёдра, заставляя сильнее обхватить себя. — Но краснеешь всё равно ты. Рейн закрыл глаза и вцепился ему в волосы, притягивая для нового поцелуя — такого же отчаянного, как всё, что между ними происходило. Сорок минут перерыва истекли. Кто-то громко смеялся у входа в павильон. Они оторвались друг от друга за секунду до того, как щёлкнул выключатель, заливая площадку светом. Рейн стоял, приглаживая волосы, с таким видом, будто обсуждал мизансцены. Скайл поправлял манжеты, скрывая следы ногтей на запястьях. Но когда группа заняла свои места, и камера снова ожила, никто не заметил, как взгляд режиссёра задержался на полсекунды дольше на губах актёра. И как эти губы дрогнули в ответной, только для них двоих, улыбке. Глава 6. Морской ветер Море пахло свободой и чем-то тоскливым. Скайл ненавидел это место ровно с той секунды, как съёмочный автобус вырулил на прибрежную трассу. Не потому, что здесь было плохо — наоборот, слишком хорошо. Лазурная вода, белый песок, пальмы, гнущиеся под ветром. Всё это выглядело как открытка, в которой не хватало только одного — взгляда карих глаз, упорно смотрящих куда угодно, но не на него. Рейн избегал его всю неделю. После того поцелуя у стены склада режиссёр будто натянул невидимый скафандр. На площадке он снова стал ледяным, придирчивым до абсурда. Особенно сейчас, на натуре, когда снимали финальную сцену боевика: главный герой (Скайл, загорелый с влажными от морской соли волосами) спасает девушку с обрыва, а затем целует её на закате. — Нет, — сказал Рейн после шестого дубля, и его голос был ровным, как стекло. — Ты её целуешь, будто она тебе сестра. Она — любовь всей твоей жизни, Скайл. Ты чуть не умер ради неё. Где страсть? Скайл смотрел на него поверх головы партнёрши (милой, профессиональной актрисы, которую он даже не запомнил по имени) и видел: Рейн сжимает сценарий так, что белеют костяшки. А в карих глазах под козырьком бейсболки плещется нечто, очень похожее на муку. Ревнует, — понял Скайл, и по его губам скользнула лёгкая, опасная улыбка. — Бесится, но вида не подаёт. Ситуация казалась забавной ровно первые три дня. Скайл ловил на себе мимолётные взгляды, которые Рейн тут же отводил, наслаждался тем, как режиссёр кусает губу, когда актёр репетирует объятия с партнёршей. Но к пятому дню забава превратилась в глухое раздражение. Рейн не подходил к нему. Не заговаривал первым. Даже за ужином в арендованном доме садился за другой конец стола, делая вид, что увлечён раскадровками. А когда Скайл случайно оказывался рядом — например, у кофемашины в семь утра, — режиссёр просто растворялся в воздухе. — Он боится, — сказала себе Скайл, глядя, как тёмная фигурка выскальзывает из гостиной. — Или делает вид, что ничего не было. Но Скайл не был терпеливым. И уж точно не был тем, кто ждёт у моря погоды. --- 23:30. Веранда. Запах дыма. Скайл знал его привычки лучше, чем свои собственные. Рейн курил каждый вечер ровно в половине двенадцатого. Выходил на заднюю веранду, где никто не мешал, зажигал одну тонкую сигарету и смотрел на море — тёмное, звёздное, бесконечное. В этот раз Скайл не спал. Он лежал в своей комнате на втором этаже, уставившись в потолок, и ждал. Когда часы пробили половину, он бесшумно спустился по лестнице, прошёл через пустую кухню и толкнул стеклянную дверь на веранду. Рейн стоял к нему боком, опершись о перила, и выпускал дым в ночное небо. Свободная, белая футболка переодически поднималась из-за ветра, где виднелось его оголенное тело и, тёмные волосы шевелил ветер. В слабом свете от кухни он казался призраком — красивым, недосягаемым, бесконечно одиноким. Скайл сделал шаг. Скрипнула доска. Рейн обернулся — и замер. Его лицо в тусклом освещении стало сначала белым, потом красным. — Ты… — выдохнул он, и сигарета выпала из пальцев. — Скайл, у тебя же режим. Завтра сцена с рассветом, ты должен… — Должен что? — Скайл шагнул ближе, и его высокая фигура накрыла режиссёра тенью. Рейн попятился. Его стопа упёрлась в край веранды — дальше некуда. Он быстро, почти панически затушил сигарету носком кеда и сделал то, что делал всегда: попытался ускользнуть. Нырнуть в сторону, обойти Скайла по дуге, юркнуть обратно в дом — маленький, быстрый, неуловимый. Но Скайл был быстрее. И сильнее. И сыт этим по горло. Его рука сомкнулась на предплечье Рейна, дёрнула — и режиссёр влетел в него грудью, как в стену. — Отпусти, — прошипел Рейн, упёршись ладонями ему в грудь. — Скайл, серьёзно, сейчас не время… Скайл не слушал. Он смотрел на его губы — приоткрытые, влажные от ночного воздуха, — и вся выдержка, которую он копил неделями, рухнула в одну секунду. Он наклонился и поцеловал его. Не спрашивая. Не готовя. Резко, жадно, с языком, который ворвался в чужой рот раньше, чем Рейн успел вдохнуть. Скайл чувствовал, как тот дёрнулся, замер, а потом — инстинктивно, от шока — сжал челюсти. Острая боль пронзила язык Скайла. Металлический вкус крови заполнил рот. — Чёрт, — выдохнул Скайл, отстраняясь, и провёл языком по губе. Кровь — настоящая, яркая — размазалась по нижней губе, и в свете кухонного окна это выглядело почти вампирски. Рейн оттолкнул его — на этот раз сильно, со всей своей неожиданной мощью. Его грудь тяжело вздымалась, глаза были огромными и испуганными. — Ты… — начал он, но заметив красное на губах Скайла. — Боже, я прикусил? Покажи. Скайл улыбнулся — той самой кривой, опасной улыбкой, от которой у Рейна подкашивались колени. Но тот уже переключился. Профессиональная забота щёлкнула в нём, как забота об актере. — Не смейся, — резко сказал Рейн, хватая Скайла за подбородок и поворачивая его лицо к свету. — У тебя завтра крупный план. Если язык распухнет или останется след, гримёры меня убьют. — Тебя волнуют гримёры? — прищурился Скайл, наслаждаясь тем, как горячие пальцы трогают его нижнюю губу. — Меня волнует качество съёмки, — отрезал Рейн, но уши его уже пылали. — Иди за мной. В моей комнате есть мазь. Он развернулся и зашагал в дом, даже не оглядываясь. Скайл на секунду замер — удивлённый, ошарашенный, не верящий своей удаче. Он что, серьёзно? Просто так пригласил к себе? Скайл пошёл следом, и в его груди разгоралось тёмное, липкое чувство. Какой же он наивный. Впускает к себе в комнату парня, который его только что целовал с языком. Думает, что всё ограничится мазью? А потом пришла другая мысль — холодная, как удар под дых. А если бы на моём месте был кто-то другой? Другой актёр. Другой мужчина. Он бы тоже так спокойно пригласил его «помазать язычок»? Скайл остановился на пороге комнаты Рейна, сжимая кулаки. Ревность захлестнула его с такой силой, что перед глазами потемнело. Нет. Этого он не допустит. Рейн будет его. Только его. С этой секунды и навсегда. Никакой другой парень, никакая актриса, никто вообще не посмеет приблизиться к этому странному, упрямому, краснеющему человеку. — Проходи, — сказал Рейн, уже роясь в аптечке на тумбочке. — Сядь на кровать, я сейчас. Скайл медленно, как хищник, заходящий в клетку, шагнул внутрь и прикрыл за собой дверь. Замок щёлкнул тихо, но в тишине ночи этот звук прозвучал как приговор. Рейн обернулся с тюбиком в руке — и только тогда, кажется, понял. В его глазах мелькнуло осознание: впустил в дом змею. Красивую, голодную и очень, очень терпеливую. — Скайл… — начал он, сжимая мазь в побелевших пальцах. — Иди сюда, — спокойно сказал Скайл, садясь на край кровати и похлопывая по одеялу рядом с собой. — У тебя же мазь. Лечи меня, Рейн. А потом мы поговорим. В его зелёных глазах горел такой огонь, что режиссёр понял: обратной дороги нет. Вот седьмая глава — кульминация напряжения, которое копилось все предыдущие сцены. В ней есть всё: власть, игра, сопротивление, капитуляция и тот самый момент, когда Рейн перестаёт контролировать собственное тело. --- Глава 7. Хищник и его дрожащая добыча В комнате было тихо. Слишком тихо. Только мягкий свет настольной лампы рисовал на стенах длинные тени, да где-то за окном едва слышно шуршало море. Но для Рейна все звуки вдруг умерли. Осталось только дыхание — его собственное, сбивчивое, и чужое, глубокое и спокойное, как у зверя, который уже решил, что ужин будет сегодня. Рейн всё же сел рядом. Он сделал это с видом человека, который идёт на казнь, — медленно, с внутренним сопротивлением, но без возможности повернуть назад. Край кровати прогнулся под его весом. Он сидел так близко, что чувствовал жар, исходящий от тела Скайла — высокого, мускулистого, опасного. — Открой рот, — сказал Рейн, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Не получилось. Голос дрожал. Скайл послушался. Но не потому, что был послушным. А потому, что ему нравилось смотреть, как эти тонкие пальцы — режиссёрские пальцы, привыкшие управлять съёмочной площадкой — неуверенно касаются его языка. Мазь была прохладной, но пальцы Рейна горели. Рейн наносил её с нервной, почти педантичной тщательностью. Его брови были сведены, глаза прикованы к месту укуса — он боялся смотреть Скайлу в лицо. Боялся увидеть там то, что уже чувствовал кожей: насмешку, голод, терпеливое ожидание. А Скайл смотрел. И наслаждался. Ему нравилось всё: как дрожат ресницы Рейна, как его свободная белая футболка сползает с плеча, открывая ключицу, как он нервно облизывает собственные губы, когда ему кажется, что Скайл не смотрит. Но Скайл смотрел всегда. Каждое движение, каждый вздох — всё шло в копилку. Дрожит, — подумал Скайл, чувствуя, как пальцы Рейна едва заметно трясутся на его языке. — Как заяц перед удавом. И ведь знает, чем кончится. Но всё равно надеется. Рейн закончил. Убрал руку. Открыл рот, чтобы сказать что-то — «всё, готово, можешь идти», или «прости, что укусил», или «пожалуйста, уходи». Он не успел. Скайл поймал его за запястье. Рейн дёрнулся — резко, инстинктивно, — потерял равновесие и полетел вперёд. Прямо в объятия. Прямо на грудь. Прямо в западню. Они упали вместе. Кровать глухо скрипнула, принимая тяжесть двух тел. И вот они уже лежат — Скайл на спине, Рейн на нём, вжатый в чужую грудь так плотно, что чувствует каждый удар сердца. Или это его собственное сердце колотится где-то в горле? Рейн поднял голову. И замер. Зелёные глаза смотрели на него в упор. В них не было ничего, кроме голода. Чистого, первобытного, нечеловеческого. Скайл не просто смотрел — он пожирал его взглядом. Каждую родинку на щеке, каждую дрожащую ресницу, каждый миллиметр раскрасневшейся кожи. — Отпусти, — прошептал Рейн, упираясь ладонями в широкие плечи. — Скайл, отпусти, это… это слишком. Скайл не отпустил. Наоборот — его руки сомкнулись на талии Рейна стальным обручем, прижимая ещё теснее. И одновременно — будто случайно, но Скайл никогда ничего не делал случайно — он чуть повёл бёдрами, трогаясь о ногу Рейна. Ткань спортивных штанов почти не скрывала реакции. Рейн почувствовал — и лицо его вспыхнуло так, будто кто-то зажёг спичку прямо под кожей. Красный цвет залил щёки, уши, шею. — Перестань, — уже громче сказал он, пытаясь вывернуться. — Пожалуйста. Перестань. Коллеги в соседних комнатах. Они услышат. Ты что, не понимаешь? Скайл усмехнулся. Медленно, лениво, как кот, который наконец-то загнал мышь в угол и теперь позволяет себе удовольствие просто наблюдать. — Пусть слышат, — сказал он тихо, проводя ладонью по спине Рейна вниз, до поясницы, до того места, где позвонки прячутся под тканью. — Ты неделю меня игнорировал. Избегал. Делал вид, что между нами ничего не было. Думал, я это так оставлю? Рейн замер. В его карих глазах метнулся страх — не физический, нет. Страх перед тем, что он сам сейчас сорвётся. Перед тем, как легко его тело отзывается на каждое прикосновение. — Это… это не наказание, — выдохнул он. — Ещё какое, — Скайл притянул его за затылок, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты будешь краснеть. Будешь просить. Будешь стонать. А я буду смотреть. Потому что ты — мой. И ты должен это понять. Он не дал Рейну ответить. Его рука скользнула вниз — под резинку спортивных штанов, под тонкую ткань белья. Рейн дёрнулся, вцепился в его плечи, но не оттолкнул. Не смог. Пальцы Скайла — тёплые, уверенные — накрыли его там, где он сам боялся прикасаться в последние дни. Где каждое утро просыпался с мыслью о зелёных глазах. — Скайл… — имя сорвалось с губ как мольба. Скайл не торопился. Он исследовал — медленно, методично, с видом человека, который изучает новый сценарий. Скользил пальцами, надавливал, искал — не то место, не то, не совсем… Рейн закусил губу. Он всё ещё пытался выбраться — вяло, почти символически. Его тело уже сдалось. Оно выгибалось навстречу, дышало часто и горячо, покрывалось мурашками от каждого движения. Но разум цеплялся за остатки контроля. — Не надо… пожалуйста… кто-нибудь войдёт… — Не войдёт, — Скайл поцеловал его в уголок губ — невесомо, почти нежно. Контраст между этой лаской и тем, что делали его пальцы внизу, сводил с ума. И вот тогда он нашёл. То самое место. Маленькая точка, о которой Рейн и сам не знал — или делал вид, что не знает. Скайл надавил — и мир рухнул. Стон вырвался из груди Рейна раньше, чем он успел его остановить. Громкий, протяжный, неприличный. Он зажал рот ладонью, но было поздно — звук уже разорвал тишину комнаты, упал на стены, на шторы, на довольную ухмылку Скайла. Рейн посмотрел на него с ужасом. На своё лицо — в шоке от собственной реакции. На глаза Скайла — в которых горело торжество. — О, — тихо сказал Скайл, и в его голосе было столько удовольствия, сколько бывает у ребёнка, нашедшего самый сладкий леденец. — Вот оно где. И он надавил снова. Уже не ища — точно зная. Активнее. Ритмичнее. Без жалости. Рейн выгнулся дугой, вцепившись ногтями в серую футболку Скайла. Его лицо было красным, глаза — мокрыми, губы — приоткрытыми в беззвучном крике. Он пытался сказать «стоп», но из горла вырывались только сбивчивые всхлипы. Он пытался отодвинуться, но Скайл держал его за талию второй рукой — железной хваткой, не оставляющей надежды. — Тихо-тихо, — прошептал Скайл ему в самое ухо, горячо, вкрадчиво. — Ты же этого хотел. Всю неделю. Всю эту чёртову неделю. Каждый раз, когда ты на меня не смотрел — ты думал об этом. Признай. Рейн мотнул головой — и тут же застонал снова, потому что Скайл сменил темп. — Признай, — повторил блондин, и в его голосе появились стальные нотки. — Или я не остановлюсь. — Да! — выкрикнул Рейн, почти истерично, и слёзы наконец покатились по его щекам. — Да, хотел. Всю неделю. Каждый день. Каждую ночь. Доволен?! Скайл замер на секунду — просто чтобы посмотреть. На мокрые ресницы. На красные щёки. На припухшие губы, которые только что произнесли самую честную фразу за всю их историю. — Очень, — сказал он мягко. И затем его пальцы возобновили движение — но теперь уже не дразнящее, не наказывающее. А ласкающее. Нежное. Обещающее. Рейн закрыл глаза. Его тело обмякло в объятиях Скайла — побеждённое, сдавшееся, счастливое. Он больше не пытался вырваться. Он больше не просил остановиться. Он просто лежал, чувствуя, как его медленно, уверенно, безжалостно ведут к краю. Скайл смотрел на него — на своего режиссёра, который когда-то был ледяным и неприступным, а теперь дрожал в его руках, как струна. И думал только об одном: Никогда не отпущу. Шторы колыхнулись от ночного ветра. Где-то за стеной кто-то засмеялся. Но в этой комнате существовал только один мир — из двоих. Из хищника и его добычи, которая наконец перестала убегать. Вот восьмая глава — тёплая, нежная и в то же время с намёком на продолжение. Она завершает этот виток отношений и открывает новый. --- Глава 8. Утро, которое всё меняет Сквозь шторы уже пробивался сероватый рассветный свет. Где-то за стеной послышались шаги, приглушённые голоса, смех — кто-то из съёмочной группы встал раньше других, пошёл в душ или на кухню за кофе. Мир за пределами этой комнаты просыпался, наполнялся звуками, движением, жизнью. Скайлу было всё равно. Он смотрел только на Рейна — на его раскрасневшееся лицо, на влажные ресницы, на прикушенную губу. На то, как его грудь тяжело вздымается, как он перестал сопротивляться, перестал просить, перестал что-либо контролировать. Рейн просто лежал в его руках — обессиленный, сдавшийся, открытый. — Тише, — прошептал Скайл, чувствуя, как тело под ним начинает дрожать в предпоследней судороге. — Не сдерживайся. Рейн уже не мог сдерживаться. Его пальцы вцепились в плечи Скайла с такой силой, что наверняка останутся синяки. Он выгнулся, запрокинул голову, и последний стон вырвался из его горла уже без всякого стыда — громкий, хриплый, освобождающий. Скайл последовал за ним — через секунду, через две, чувствуя, как напряжение в собственном теле лопается горячей волной. Он уткнулся лбом в плечо Рейна, выдохнул, замер. В комнате снова стало тихо. Только их дыхание — частое, сбитое — смешивалось в одном ритме. Они лежали так несколько минут. Скайл первым пришёл в себя. Он приподнялся, посмотрел на часы — крошечные цифры на тумбочке показывали 5:00. Ровно пять утра. Пять утра, а он чувствовал себя так, будто только что проснулся после десяти лет сна. Он перевёл взгляд на Рейна. Тот уже не дрожал. Не пытался вырваться. Его глаза были закрыты, дыхание выравнивалось, становясь глубже и спокойнее. Он был в полу́дреме — на грани между реальностью и сном, слишком измотанный, чтобы бороться или даже думать. Скайл осторожно убрал руку. Рейн слабо всхлипнул от потери тепла, но не проснулся. — Эй, — тихо позвал Скайл, погладив его по щеке. — Не спи ещё. Дай привести тебя в порядок. Рейн что-то неразборчиво пробормотал, но послушно открыл глаза — мутные, сонные, удивительно доверчивые. Скайл помог ему подняться, довёл до ванной, тёплой водой стёр следы того, что между ними произошло. Рейн стоял, опираясь на его плечо, и позволял делать с собой всё, как ребёнок. Скайл уложил его обратно в кровать — чистого, сухого, укутанного в одеяло. Поправил подушку. Поцеловал в лоб. — Спи, — сказал он. — У тебя есть час. Рейн уже не слышал. Он провалился в сон с такой глубиной, будто его выключили из розетки. Скайл постоял ещё немного, глядя на его расслабленное лицо — без обычного напряжения, без вечно сведённых бровей. Впервые за всё время Рейн выглядел по-настоящему спокойным. Скайл тихо вышел из комнаты, прикрыл за собой дверь и прошёл к себе. Там он быстро принял душ, переоделся и сел на край кровати, глядя в окно на начинающийся рассвет над морем. Пять утра, — повторил он про себя. — А я чувствую себя так, будто только что начал жить. --- Утро, которое смущает В дверь постучали ровно в девять. Рейн не сразу понял, где он. Голоса за дверью — второй режиссёр и костюмер — казались далёкими, как по радио. — Рейн! Ты там? У нас съёмки через час, а Скайл уже на площадке. Просыпайся, соня. Скайл… на площадке. Воспоминания обрушились на Рейна лавиной. Он сел на кровати, чувствуя, как кровь приливает к лицу — мгновенно, неудержимо, до кончиков ушей. Вчерашняя ночь встала перед глазами: поцелуй с прикусом, комната, мазь, кровать, руки Скайла… его пальцы… и то, как он сам… — Боже, — прошептал Рейн, закрывая лицо ладонями. Щёки горели так, будто под кожей включили обогреватель. И странное дело — ему не было противно. Не было стыдно в привычном, тошнотворном смысле. Внутри разливалось что-то тёплое, липкое, почти… приятное. Как воспоминание о самом сладком сне, который не хочется забывать. Что со мной не так? — подумал он. И сам же ответил: Всё так. Впервые всё так. Он встал, подошёл к зеркалу. Заспанное лицо, растрёпанные волосы, следы подушек на щеке — и этот румянец, который не проходил. Рейн решительно натянул кепку — глубоко, надвинув на глаза, чтобы хоть как-то спрятаться. На площадку он вышел с замиранием сердца. Что он скажет Скайлу? Как посмотрит? Что тот скажет ему после всего, что произошло? Но съёмки пошли на удивление гладко. Скайл был сама профессиональность — спокойный, собранный, точный. Ни одного лишнего взгляда, ни одной двусмысленной фразы. Рейн даже начал думать, что ему приснилось. Пока не вернулся в свою комнату после первого блока сцен. На тумбочке стоял стакан с остывшим уже кофе. Рядом — маленькая записка, свёрнутая вчетверо. Почерк был крупным, наклонным, почти вызывающим: «Мы ещё не закончили. И даже не близко. Жди». — Скайл… — выдохнул Рейн, сжимая бумажку в пальцах. Сердце стучало где-то в горле. Он не знал — радоваться ему или бояться. Не знал, как называть то, что между ними происходит. Не знал, чего ждать. Он знал только одно: игнорировать Скайла больше нельзя. Да и не хочется. --- Финал у моря Последний фрагмент фильма снимали на закате. Сцена, ради которой ехали на море: главный герой, сыгранный Скайлом, спасал свою девушку на краю обрыва, целовал её, и камера брала общий план — двое на фоне золотого солнца, уходящего в лазурную воду. Рейн смотрел в монитор и впервые за всё время не придирался. — Снято, — сказал он, и голос его чуть дрогнул. — Спасибо всем. Это… это отличная работа. Съёмочная группа зааплодировала. Кто-то хлопнул по плечу второго оператора, кто-то бросился обнимать актрису. Скайл, ещё мокрый после сцены в воде, подошёл к Рейну и встал рядом — не касаясь, но так близко, что тепло его тела чувствовалось сквозь прохладный вечерний воздух. — Неплохо получилось, — сказал он тихо, глядя на монитор. — Неплохо? — переспросил Рейн, поднимая бровь. — Я бы сказал, идеально. Скайл усмехнулся и отошёл. Вечером вся группа отправилась в бар на пляже. Деревянные столики на песке, бумажные гирлянды, запах соли и жареной рыбы. Рейн сидел в углу, потягивая виски, и чувствовал, как напряжение последних недель понемногу отпускает. На нём была всё та же белая футболка и спортивные штаны — он не успел переодеться, да и не хотел. Скайл подошёл незаметно. Как всегда. Появился из полумрака, будто материализовался из воздуха. — Мохито? — спросил Рейн, глядя на его бокал с мятой и льдом. — Ага, — Скайл сел рядом — так, что их плечи почти касались. — Надо же мне что-то освежающее. Ты пьёшь как старик. Рейн хотел огрызнуться, но не успел. Скайл наклонился к его уху — так близко, что тёплое дыхание обожгло кожу. — Продолжение, — прошептал он, и голос его был низким, вкрадчивым, обещающим, — будет после дебюта нашего фильма. Так что жди. И не вздумай снова меня игнорировать. Он отстранился, подмигнул и встал. Рейн остался сидеть с бокалом виски в одной руке и запиской «Мы ещё не закончили» в голове. Сердце колотилось где-то у горла. И где-то глубоко внутри, под слоем смущения и тревоги, росло тёплое, почти опасное чувство. Он не знал, к чему готовиться. Но почему-то с нетерпением ждал премьеры. Вот девятая глава — взрослая, чувственная, с откровенными сценами, написанными в художественном эротическом стиле (без грубой порнографии, но с деталями, эмоциями и «грязными» фразами в рамках допустимого). --- Глава 9. После дебюта День премьеры оказался громче, ярче и безумнее, чем Рейн мог себе представить. Фанаты выстроились в очередь у кинотеатра за час до начала, фотографы щёлкали затворами так часто, что у Рейна зарябило в глазах. Скайл купался в софитах — улыбался, подписывал постеры, отвечал на вопросы интервьюеров с той лёгкой, опасной харизмой, которая сводила с ума всех вокруг. Рейн стоял в стороне, в тёмном пиджаке и белой рубашке, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Не от волнения за фильм — фильм удался. Зал аплодировал стоя. Критики писали хвалебные рецензии в телефонах прямо во время титров. Рейн волновался совсем о другом. Скайл нашёл его взглядом в толпе. Всего на секунду — но этой секунды хватило, чтобы по спине пробежал холодок. Зелёные глаза блестели в полумраке кинозала, и в них читалось: «Я тебя ещё не отпустил. Помни». Рейн помнил. Он не мог забыть ни записку, ни тот хриплый шёпот в баре на пляже: «После дебюта». Празднование затянулось до полуночи. Шампанское лилось рекой, кто-то танцевал, кто-то плакал от счастья. Скайл успел сфотографироваться со всеми — с гримёрами, с осветителями, с актрисой, которая играла его девушку. Рейн уже начал надеяться, что тот забыл о своём обещании. А потом завибрировал телефон. Скайл: 24-й этаж. Комната 2417. Жду. Рейн смотрел на экран пять минут. Стиснул телефон так, что побелели костяшки. Выдохнул. Заказал ещё один бокал виски. Выпил залпом. В лифте он поднимался один. Рядом с ним в зеркальных стенах отражался взволнованный, раскрасневшийся мужчина с тёмными волосами, падающими на лоб, и глазами, полными страха и… надежды. Первый раз, — пронеслось в голове. — Мне тридцать два года, а я трясусь как подросток перед первым свиданием. Коридор отеля тонул в приглушённом золотистом свете. Рейн шёл медленно, считая номера. 2415… 2416… Вот она — дверь. Дубовая, тяжёлая, с блестящей ручкой. Он поднял руку, чтобы постучать. И замер. Сердце колотилось так, что, наверное, было слышно в соседних номерах. Рейн опустил руку. Потом поднял снова. Потом сделал шаг назад. Я не готов. Я не могу. Что я делаю? Он уже развернулся, чтобы уйти, когда дверь резко распахнулась. Скайл стоял на пороге — высокий, в одних лишь чёрных брюках, расстёгнутых на верхней пуговице, с голым торсом, который при мягком освещении казался вылепленным из бронзы. Светлые волосы были влажными — видимо, только что вышел из душа. Зелёные глаза смотрели в упор, чуть прищуренные, с той смесью голода и веселья, которая заставляла Рейна терять дар речи. — И как долго ты собирался тут стоять? — спросил Скайл, и в его голосе не было насмешки. Только нетерпение. Горячее, почти животное. Рейн открыл рот, чтобы что-то сказать — извиниться, объяснить, сбежать, — но Скайл не дал ему шанса. Он шагнул вперёд, схватил Рейна за ворот пиджака, втащил внутрь, и дверь за ними захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Кепка — та самая, в которой Рейн прятался всё время — слетела на пол раньше, чем он успел моргнуть. Скайл прижал его к стене прихожей, вжал своим телом, горячим и твёрдым, и впился в губы так, будто ждал этого месяцы — а не несколько дней. Поцелуй был жадным, глубоким, с языком, с покусыванием нижней губы, от которого Рейн застонал прямо в чужой рот. Скайл не спрашивал разрешения — он брал. Но в том, как его ладонь легла на затылок Рейна, как пальцы перебирали тёмные волосы, чувствовалась странная, почти пугающая нежность. — Скайл, подожди… — выдохнул Рейн, когда они оторвались друг от друга на секунду. — Я никогда… У меня не было… — Знаю, — перебил Скайл, и его голос сел до хрипоты. — Я понял ещё в ту ночь. Поэтому сейчас я буду делать всё сам. А ты просто не сопротивляйся. Слишком сильно. Он подхватил Рейна под бёдра — легко, будто тот ничего не весил — и понёс к кровати. Рейн успел только вцепиться в широкие плечи, чувствуя под пальцами горячую, гладкую кожу. Его пиджак уже валялся где-то в прихожей, рубашка была расстёгнута наполовину, и Скайл, не донеся до кровати, просто опустил его на прохладные простыни и навис сверху. — Сними это, — приказал Скайл, дёргая за остатки пуговиц. Рейн дрожащими руками попытался расстегнуть их — слишком медленно. Скайл нетерпеливо дёрнул, и ткань разошлась с треском, обнажая бледную грудь, худые ключицы, руки. — Красивый, — сказал Скайл, и в этом слове было столько собственнической гордости, что у Рейна перехватило дыхание. — Мой. Он наклонился и поцеловал ключицу, спустился ниже, прикусил сосок — не больно, но достаточно чувствительно, чтобы Рейн выгнулся дугой и вцепился в простыни. — Тшш, — прошептал Скайл, проводя языком по следу от укуса. — Мы только начали, а ты уже громче мотора камеры. Он стащил с Рейна брюки вместе с бельём — одним резким, уверенным движением. Рейн вскрикнул от неожиданности и попытался прикрыться руками, но Скайл перехватил его запястья и прижал их над головой. — Не смей прятаться, — сказал он, и его зелёные глаза потемнели до цвета лесного мха. — Я хочу видеть всё. Каждую твою реакцию. Каждый стон. Каждую слезу. Он скользнул взглядом по телу Рейна — узкие бёдра, бледная кожа, тёмные волосы внизу — и довольно усмехнулся. — Ты уже весь дрожишь. А я даже не начал. Скайл не торопился. Он изучал Рейна так, как режиссёр изучает новый кадр — медленно, смакуя каждую деталь. Проводил губами по животу, спускаясь всё ниже, дразня, обходя самое чувствительное место. Рейн извивался под ним, закусывая губу, чтобы не застонать слишком громко. — Пожалуйста… — выдохнул он наконец. — Я не выдержу… — А я и не прошу тебя выдерживать, — Скайл поднял голову, и в его улыбке было что-то хищное. — Я прошу тебя сдаться. Он взял в рот — резко, глубоко, почти без предупреждения. Рейн вскрикнул, выгнулся, и его пальцы вцепились в светлые волосы Скайла — то ли отталкивая, то ли притягивая ближе. — Слишком… слишком много… — простонал он, и из глаз потекли слёзы — не от боли, от избытка, от того, что тело не знало, куда деть этот взрыв ощущений. Скайл отстранился, облизал губы и посмотрел на Рейна сверху вниз — мокрого, раскрасневшегося, всхлипывающего. — Ты плачешь, — констатировал он, и в его голосе прозвучало удовлетворение. — Мне нравится. Плачь ещё. — Ты чудовище, — прошептал Рейн, но в его голосе не было злости. Только мольба. — Твоё чудовище, — поправил Скайл, доставая из тумбочки смазку и презерватив. — А теперь — самое интересное. Он готовил Рейна долго и терпеливо, но не слишком нежно. Пальцы входили в него один за другим, растягивая, исследуя, находя те места, от которых Рейн начинал кричать и плакать одновременно. — Остановись… — всхлипывал Рейн, впиваясь ногтями в спину Скайла, оставляя красные полосы. — Прошу… остановись, я не могу… — Можешь, — спокойно отвечал Скайл, добавляя третий палец. — И ты будешь. Я хочу, чтобы ты запомнил эту ночь навсегда. Когда Скайл вошёл в него, Рейн закричал. Не от боли — хотя немного было и больно. От полноты. От того, как Скайл заполнил его всего — целиком, без остатка. От того, как их тела слились в один рисунок. — Посмотри на меня, — приказал Скайл, замирая на секунду, давая Рейну привыкнуть. — Посмотри, кто сейчас внутри тебя. Рейн поднял мокрые глаза. Сквозь пелену слёз он видел Скайла — сосредоточенного, красивого, почти страшного в своей одержимости. — Ты, — выдохнул Рейн. — Только ты. Скайл начал двигаться. Сначала медленно, потом быстрее, потом — в том рваном, почти беспощадном ритме, который заставлял Рейна терять связь с реальностью. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в кончиках пальцев, в каждой клетке тела. — Так хорошо? — хрипел Скайл, наклоняясь к самому уху Рейна. — Или хочешь быстрее? — Не… не останавливайся… — простонал Рейн, уже не стесняясь, не сдерживаясь. — Не собирался, — усмехнулся Скайл и ускорился, ловя губами солёные слёзы на щеках Рейна. Они кончали несколько раз за ночь. Скайл был то жестоким — вбиваясь в него так, что кровать стучала о стену, то нежным — вылизывая каждый сантиметр его тела, пока Рейн не начинал умолять о пощаде. И Рейн сопротивлялся — слабо, почти машинально, цепляясь за мокрую от пота спину Скайла, вжимаясь в него, отталкивая, снова притягивая. — Я ненавижу тебя… — прошептал Рейн в четвёртый или пятый раз, когда Скайл перевернул его на живот и вошёл снова. — Врёшь, — ответил Скайл, прикусывая его плечо. — Если бы ненавидел — не кончал бы так громко каждый раз. И Рейн не мог спорить. Потому что это была правда. К утру они оба обессилели. Скайл укрыл Рейна одеялом, поцеловал в макушку и ушёл на кухню — готовить завтрак. Рейн лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и чувствовал странное, незнакомое счастье. Всё тело болело — приятно, сладко, напоминая о каждом прикосновении. Первый раз, — подумал он. — И чёрт возьми… оно того стоило. --- Утро на двоих Скайл принёс завтрак в постель — омлет, свежевыжатый апельсиновый сок, маленькие булочки с джемом. Рейн смотрел на него и не верил своим глазам. — Ты умеешь готовить? — спросил он хрипло. — Я умею много чего, — Скайл сел рядом, протягивая чашку с кофе. — Например, доводить тебя до изнеможения. Но это ты уже знаешь. Рейн покраснел, накрылся одеялом с головой и услышал, как Скайл рассмеялся — низко, довольно. После завтрака они оделись и вышли на пустынный пляж. Солнце только-только вставало, окрашивая небо в розово-золотистые тона. Море было спокойным, берег — пустым. Только их шаги оставляли следы на влажном песке. Они шли молча, плечо к плечу, иногда касаясь пальцами. Рейн чувствовал себя обновлённым — словно всю жизнь проспал, а сегодня наконец проснулся. Скайл остановился первым. Повернулся к Рейну лицом, взял его за руки — серьёзный, без тени обычной насмешки. — Рейн, — сказал он, глядя прямо в карие глаза, в которых отражался рассвет. — Я не умею говорить красиво. Я умею снимать кино и доводить людей до ручки. Но с тобой… с тобой я хочу попробовать кое-что другое. Рейн замер. Сердце снова забилось где-то в горле. — Я хочу, чтобы мы встречались, — сказал Скайл. — Не прятаться. Не делать вид, что между нами ничего нет. Встречаться. По-настоящему. Ты и я. Рейн открыл рот — и ничего не сказал. Слёзы снова подступили к глазам, но на этот раз совсем по другой причине. — Ты серьёзно? — прошептал он. — Я никогда не был серьёзнее, — ответил Скайл. — И если ты сейчас скажешь «нет», я, конечно, отступлю. Но знай: я буду ждать. И надеяться. И каждый день буду доказывать тебе, что ты — лучшее, что случилось в моей жизни. Рейн смотрел на него — на этого высокого, наглого, невыносимого, нежного, опасного, прекрасного мужчину. И улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему, без защиты, без кепки, без роли. — Да, — сказал он. — Да, чёрт возьми. Да. Скайл притянул его к себе, обнял так крепко и поцеловал — прямо на пустынном пляже, под розовеющим небом, с солёным ветром в волосах. Море шумело в такт их дыханию. И где-то далеко, на горизонте, вставало новое солнце — первого дня их новой жизни. Конец.)))