Друзья

Где-то вне времени. Кухня. Смерть сидел за столом, который не существовал в физическом смысле, но был вполне реален для него — массивный, дубовый, с выжженными на столешнице символами, значение которых знали только он и ещё одно существо во вселенной. За окном — сегодня это был вид на осенний Кёльн — моросил дождь. На плите, которая тоже не существовала, но работала исправно, закипал чайник. Настоящий, медный, с витиеватой ручкой и замысловатой гравировкой. Смерть любил старые вещи. Они помнили прикосновения рук, которых уже нет, и это делало их настоящими. Напротив него, закинув ноги на соседний стул, сидела Война. Сегодня она была в мирной форме — подросток лет шестнадцати, две косички с яркими заколками в виде черепов, толстовка с надписью «Make Love Not War» (она носила её из чистого сарказма), обувь на высокой платформе. Она пила какао — очень горячее, с маршмэллоу, — и болтала без остановки. — ...и тогда я говорю Люциферу: «Слушай, а ты вообще когда-нибудь влюблялся?» А он смотрит на меня своим коронным взглядом — ну ты знаешь, как будто я спросила, какая у него любимая марка стирального порошка, — и говорит: «Война, я устал». Представляешь? Я ему про любовь, а он мне — «я устал». Он на всё так отвечает. Но я всё равно считаю его своим другом. Он хороший. Просто очень, очень уставший. Смерть молча слушал. Чайник закипел, и он встал, чтобы заварить чай — чёрный, с бергамотом, в старом фарфоровом чайнике с трещиной на боку. Трещина была склеена золотом по японской технике кинцуги. Смерть находил это символичным: сломанное становится красивее, если его починить с любовью. — Ты вообще меня слушаешь? — Война постучала ложкой по столу. — Слушаю, — ответил Смерть, разливая чай. — Ты назвала Люцифера другом. В пятый раз за этот разговор. — Потому что он мой друг! Как и ты. Как и Голод, и Чума. Как и Астарот — хотя он вечно спит. Как и Задкиил — она такая милая, я бы её обняла, но она такая хрупкая, что страшно. Как и Михаил — ну, мы не то чтобы друзья, но я его уважаю. Как и несколько Жнецов — особенно тот, который всегда носит с собой запасную цепь на случай, если первая порвётся. Как и один человек в Монголии — он меня не видит, но всегда оставляет лишнюю чашку кумыса на столе, и я думаю, это гостеприимство должно считаться дружбой, даже если он не знает, что я существую. Как и... — Ты называешь другом всех, — перебил Смерть мягко. Война замолчала на секунду. Потом пожала плечами. — Ну и что? Друзей много не бывает. Смерть сел обратно, взял чашку в руки — тонкий фарфор, почти прозрачный, с рисунком в виде часов смерти, стрелки которых всегда показывали без пяти двенадцать, — и задумался. Друзья. Война использовала это слово щедро, как ребёнок разбрасывает конфетти на празднике. Для неё «друг» — это почти любой, с кем она провела больше пяти минут и не начала войну. И в этом была своя правда — Война была существом открытым, несмотря на свою разрушительную природу. Она любила людей, демонов, ангелов, Жнецов, Всадников. Она любила всех, даже когда убивала. Возможно, поэтому она и была Войной — потому что только тот, кто любит человечество целиком, способен уничтожать его без угрызений совести. Но Смерть был устроен иначе. Он поставил чашку на стол, откинулся на спинку стула и заговорил. Его голос звучал низко, размеренно, как бой далёких часов. — Ты хочешь знать, считаю ли я тебя своим другом. — Ну да, — Война перестала болтать ложкой и посмотрела на него. Её серые глаза — сегодня они были серыми, как расплавленный свинец, — стали серьёзными. — Ты никогда не говоришь об этом прямо. Ты вообще редко говоришь о чувствах. — Я Смерть, — он чуть улыбнулся. — У меня нет чувств. — Врёшь. — Вру, — согласился он. — Но ты не перебивай. Война сделала жест, будто застёгивает рот на молнию. — Да, — сказал Смерть. — Я считаю тебя своим другом. Война просияла. Она подалась вперёд, едва не опрокинув своё какао. — Правда? — Правда. И не только тебя. Голод. Чума. Все Всадники. Я считаю вас своей семьёй — настолько, насколько это слово применимо к таким существам, как мы. Мы связаны. Не кровью, не клятвами — чем-то более глубоким. Мы — четыре ноты одного аккорда, который прозвучит в конце времён. Мы — четыре грани одного креста. Когда вас нет рядом, я чувствую отсутствие. Когда вы рядом, я чувствую полноту. Думаю, это и есть то, что люди называют семьёй. Он сделал глоток чая. — Голод — мой брат. Он молчалив, пугающ, и люди боятся его улыбки, хотя он не желает им зла. Он просто голоден — всегда, вечно. Я помню, как он впервые попробовал человеческую еду. Это было в Древнем Египте, кто-то оставил лепёшку на алтаре. Он съел её — и улыбнулся. И эта улыбка была такой искренней, такой радостной, что я понял: он не монстр. Он просто очень, очень хочет насытиться. И никогда не сможет. Война слушала, подперев голову рукой. Она редко бывала такой тихой. — Чума — моя сестра. Она хитра, умна и любит играть в свои игры. Иногда я не понимаю её мотивов. Иногда она пугает даже меня — а меня мало что может напугать. Но она — часть нас. Когда мир погружается в болезни и страх, она танцует в эпицентре, и в этом танце есть своя красота. Она — напоминание о том, что жизнь хрупка, и это делает её ценной. Мы с ней пьём чай по четвергам. Она предпочитает зелёный с жасмином. Говорит, он напоминает ей о китайских эпидемиях XII века. — А я? — спросила Война. — Что я? — Ты — моя младшая сестра, — сказал Смерть. — Самая шумная. Самая надоедливая. Самая... живая. Из всех нас ты больше всего похожа на человека. Ты любишь, ненавидишь, радуешься, злишься. Ты носишь яркую одежду и слушаешь громкую музыку. Ты задаёшь вопросы, на которые нет ответа. Ты называешь другом каждого встречного. Ты — наше сердце. Без тебя мы были бы просто функциями. Ты делаешь нас настоящими. Война опустила глаза. Её щёки — обычно бледные, как у всех Всадников — чуть порозовели. — Ты никогда мне такого не говорил, — тихо сказала она. — Ты не спрашивала. Она помолчала. Потом улыбнулась — широко, открыто, почти по-человечески. — Значит, мы семья. Круто. А кто тогда папа? Бог? Смерть усмехнулся. — Спроси у Него при встрече. — Обязательно спрошу. Но ты не закончил. Ты сказал про нас. А что насчёт других? Ты дружишь с кем-то ещё? Смерть снова взял чашку. Чай уже остыл, но он не замечал этого — температура напитков была для него делом вкуса, а не необходимости. — Задкиил, — сказал он. — Я часто с ней общаюсь. — О-о-о, — Война хитро прищурилась. — Задкиил. Тихая ангелица. Она тебе нравится? — Она мне симпатична, — поправил Смерть. — Это другое. — Ага, конечно. — Война. — Молчу, молчу. Смерть вздохнул. С Войной спорить было бесполезно — она всё равно додумает то, что хочет додумать. — Задкиил никогда не говорит, — продолжил он, — но она слушает. Это редкое качество. Большинство существ — люди, ангелы, демоны — только и ждут своей очереди заговорить. Они не слушают. Они просто паузируют. Задкиил слушает. Когда я говорю с ней, я чувствую, что мои слова не уходят в пустоту. Она слышит не только смысл, но и то, что за ним. Она понимает без объяснений. Это... ценно. — Вы друзья? — Думаю, да. Я не спрашивал у неё прямо. Но когда мы сидим вдвоём — она в своём белом платье, босая, со звёздами в волосах, — и молчим, я чувствую покой. Это не тот покой, который я даю умирающим. Это покой для меня. Я не знаю, бывает ли такое у других. Но для меня это, пожалуй, и есть дружба. Война кивнула. Потом спросила: — А демоны? Ты упоминал Астарота и Люцифера. — С ними иначе. Астарот — единственное существо, которое устало почти так же сильно, как я. Когда мы встречаемся — это случается редко, раз в несколько столетий, — мы не говорим. Мы сидим в тишине, и эта тишина наполнена пониманием. Ему не нужно объяснять, что такое вечность. Ему не нужно рассказывать, каково это — видеть, как всё проходит. Он знает. И я знаю. Мы как два старых дерева, которые растут на разных континентах, но чувствуют один и тот же ветер. Думаю, это тоже дружба. Только очень тихая. — А Люцифер? Смерть помедлил. — Люцифер сложнее. Он устал иначе — не как Астарот, не как я. Его усталость — это усталость от разочарования. Он был первым. Самым любимым. Самым светлым. А потом он пал — не потому, что хотел зла, а потому, что не согласился. Не согласился с порядком вещей. И теперь он носит это несогласие в себе, как старую рану, которая не заживает. Когда мы говорим, мы говорим о людях. О музыке. О поэзии. О том, что создано смертными и что прекрасно именно своей смертностью. Мы никогда не говорим о Боге. Это единственная запретная тема. — Но ты считаешь его другом? — Я считаю его равным, — сказал Смерть. — Равным в одиночестве. Равным в понимании того, что мир устроен иначе, чем нам бы хотелось. Этого достаточно. Война задумалась. Она крутила в руках пустую кружку из-под какао, и на её лице отражалась работа мысли — процесс, который у Войны происходил нечасто, но всегда приводил к интересным результатам. — Ты сказал про ангелов, — наконец произнесла она. — Что с ними хуже. Почему? Смерть посмотрел в окно. За окном шёл дождь — мелкий, осенний, кёльнский. — Ангелы — это иерархия, — сказал он. — Они мыслят в терминах порядка, долга, подчинения. Я вне этой иерархии. Я не подчиняюсь Михаилу. Я не следую протоколам Небесной канцелярии. Я не являюсь частью их системы. И это создаёт напряжение. Они не знают, как со мной обращаться. Не как с врагом — я не враг. Не как с другом — я не друг. Я — Смерть. И этого достаточно, чтобы они держали дистанцию. — Сариил? — Война хитро прищурилась. — Ты с ней общался? — Сариил — исключение. Она сама вне системы, хотя и принадлежит ей. Она не любит меня. Но она уважает. И я уважаю её. Она единственная из архангелов, кто не боится смотреть мне в глаза. Это чего-то стоит. — А Михаил? — Михаил меня терпит. Это максимум, на который он способен. Война хмыкнула. — Бог? На кухне стало тихо. Чайник перестал кипеть. Дождь за окном, казалось, на мгновение замер. Смерть долго молчал. Потом поставил чашку на стол — аккуратно, без единого звука. — Бог, — сказал он. — Это самый сложный вопрос. — Потому что Он твой брат? Или потому что Он твой друг? Или потому что Он ушёл? — Всё сразу. Смерть поднялся и подошёл к окну. Его фигура — высокая, в чёрном костюме, с тростью в руке — отражалась в стекле, но отражение почему-то отставало на долю секунды. — Я не знаю, создал ли Он меня. Я не помню момента своего сотворения. Возможно, я был всегда. Возможно, Он просто... обнаружил меня. Дал мне работу. Мы не брать. Определил мою роль. Мы никогда не говорили об этом. За всё время — а мы встречались нечасто, но каждая встреча длилась дольше, чем человеческая жизнь, — мы ни разу не коснулись этой темы. Он помолчал. — Мы общаемся. Иногда. Редко. В последний раз это было... не помню когда. Время для меня течёт иначе. Но когда мы говорим — а мы говорим не словами, ты знаешь, — я чувствую, что я не один. Он понимает меня так, как никто другой. Потому что Он — единственный, кто видит картину целиком. Не часть, не фрагмент, не одну душу за раз. Он видит весь узор. И я — часть этого узора. И Он знает, зачем я нужен. Даже если я сам не всегда это знаю. — Так вы друзья? — тихо спросила Война. Она редко говорила тихо, и это означало, что она действительно понимает важность момента. Смерть повернулся к ней. Его разноцветные глаза — чёрный с белым зрачком, белый с чёрным — были спокойны. — Пожалуй, — сказал он, — можно считать нас равными. Единственными равными существами в мироздании. Он — начало. Я — конец. Он создаёт. Я завершаю. Он говорит «да будет». Я говорю «довольно». Мы — две половины одного дыхания. Вдох и выдох. В этом смысле мы даже не друзья — мы часть друг друга. Он вернулся к столу и сел. — Когда я приду за Ним — а я приду, рано или поздно, — это не будет враждой. Это не будет наказанием. Это будет завершением. И Он знает это. И я знаю. И в этом знании — самое глубокое понимание, которое только возможно между двумя существами. Война смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Ты сейчас описал что-то большее, чем дружбу, — сказала она. — Да, — согласился Смерть. — Но я не знаю слова для этого. В человеческих языках нет такого слова. Может быть, поэтому я и говорю на смеси из семи языков — чтобы выразить то, что нельзя выразить ни на одном из них по отдельности. Они помолчали. Дождь за окном продолжал моросить. Где-то далеко зазвонили колокола Кёльнского собора. — Значит, у тебя есть друзья, — подвела итог Война. — Я, Голод, Чума, Задкиил, Астарот, Люцифер, Бог. И, наверное, ещё кто-то, о ком ты не сказал. — Наверное. — Это много. Для Смерти — очень много. — Да, — Смерть улыбнулся. — Видимо, я не очень хорошая Смерть. Война рассмеялась — звонко, по-подростковому, запрокинув голову. — Ты лучшая Смерть, которая могла бы быть! — заявила она. — Потому что ты не просто забираешь жизни. Ты слушаешь. Ты спрашиваешь. Ты помнишь. Ты дружишь. Какая ещё Смерть на это способна? — Никакая, — признал Смерть. — Но я и не знаю других Смертей. Только себя. — И этого достаточно, — Война встала и потянулась. — Ладно, мне пора. В Южном Судане назревает конфликт. Ничего крупного, но я должна быть там. Присмотреть, чтобы всё шло по плану. — Конечно. Она направилась к двери — хотя «дверь» была понятием условным в этом месте, — но остановилась на пороге. — Смерть? — Да? — Спасибо. За разговор. За то, что сказал, что я твоя сестра. Это... важно для меня. Смерть кивнул. — Я знаю. Война ушла. На столе осталась пустая кружка из-под какао и фарфоровая чашка с остывшим чаем. За окном по-прежнему шёл дождь. Смерть сидел один и смотрел, как капли стекают по стеклу, оставляя извилистые дорожки. Он думал о друзьях. О Войне, которая называет другом каждого встречного, и в этой щедрости — её сила. О Голоде, чья улыбка пугает людей, хотя он не желает им зла. О Чуме, которая танцует в эпицентре эпидемий и пьёт зелёный чай по четвергам. О Задкиил, чьё молчание говорит больше, чем любые слова. Об Астароте, уставшем так же сильно, как он сам. О Люцифере, который носит своё несогласие как старую рану. О Боге, который сказал «ты нужен» и больше ничего — но этого оказалось достаточно. Он думал о том, что быть Смертью — это не только забирать жизни. Это ещё и помнить. И заботиться. И слушать. И дружить. Это было странно. Но это было правдой. Он взял дневник, лежащий на краю стола, и сделал короткую запись. --- Из дневника Смерти: Сегодня Война спросила, считаю ли я её своим другом. Я сказал «да». Это было несложно. Гораздо сложнее было объяснить, что я считаю её не просто другом, а сестрой. Что все Всадники — это нечто большее, чем коллеги или соратники. Мы — семья. Мы связаны не кровью, а чем-то более прочным: общей судьбой, общим предназначением, общим концом, который однажды наступит для всех. Я никогда не говорил им этого раньше. Наверное, стоило. Ещё я думал о Задкиил. О её молчании. О том, как она сидит рядом и ничего не говорит, но её присутствие наполняет тишину смыслом. Это и есть дружба? Или что-то другое, для чего у меня нет названия? Я думал об Астароте и Люцифере. О двух демонах, которые устали от зла. Ирония в том, что я понимаю их лучше, чем большинство ангелов. Может быть, потому что мы все трое знаем, каково это — быть вечным в мире, который постоянно меняется. Я думал о Боге. О том, что мы равны — хотя я никогда не произносил этого вслух. О том, что Он — начало, а я — конец, и мы нужны друг другу, как вдох и выдох. Когда-нибудь я приду за Ним. И это будет не предательство. Это будет последний дар. Последняя дружеская услуга. Война ушла. На столе осталась её кружка. Я не убрал её. Пусть стоит. Иногда мне кажется, что я слишком привязан к другим. Что Смерть не должна иметь друзей, семью, привязанности. Что это противоречит самой сути моей работы. Но потом я вспоминаю, что я не просто Смерть. Я — личность. Я существую. Я мыслю. И если я существую, я имею право на чувства — пусть даже они отличаются от человеческих. Завтра четверг. Придёт Чума. Будем пить зелёный чай с жасмином. Я расскажу ей о сегодняшнем разговоре. Она улыбнётся своей хитрой улыбкой и скажет что-нибудь вроде: «Я всегда знала, что ты сентиментален». И будет права. Я — Смерть. И у меня есть друзья. Разве это не удивительно? С.