Лапидарность — это уже из разряда надгробных надписей...

      — Квинтэссенция, квинтэссенция... Задумчивое бормотание — рокот сосредоточенного автора. Писатель чесал висок, пытаясь вычленить из потока мыслей самую суть, которая будет понятна читателям. И было неясно, метафорически он это делал или взаправду. Ещё раз макнул пальцы в чернильницу и толстыми, кривыми следами зачеркнул лишнюю вставную конструкцию. Чуть поморщился — он будто бы вычеркнул себя вместе с текстом. Где-то над головой ухнула труба, аккурат в такт биению беснующихся в голове мыслей. Автор макнул ещё раз, выводя, выводя, выводя... не только текст на бумаге, но и свой рассудок из себя. О слух разбивалось шуршание и склизкие всхлипы чернил. Квинтэссенция... Нет, теперь это слишком кратко, можно сказать, вульгарно... Труба ухнула ещё раз и в практически пустую чернильницу с громким хлюпом вывалился материал. Вязкий, с комочками случайно залетевших через щели трубы чужих мыслей и идей. Автор всегда брезгливо выбрасывал их в сторону, давил каблуком. Но в этот раз он, воровато оглянувшись, зажал меж пальцев совсем маленький обрывок и начал размазывать его тонким слоем по поверхности продукта его души. Это было совсем не комильфо, да и автор тут же пожалел об этом — чужие эмоции вошли в диссонанс с его предложениями, некоторые запятые перевернулись, а в углах работы остался неприятный налёт несогласия. Дотошный редактор или заумный читатель точно вычитает эту оплошность. И припомнит. Талмудом по голове. К слову о талмудах: на "не-рабочем месте" автора лежала какая-то полненькая — подкинувшая эту подлянку глупая писака-копирайтер вечно говорила "дебелая" — книжонка с засаленным переплётом, блистающая пепельно-черными буквами "СЛОварь НЕ заУМных сЛОВ для ФИЛоЛОГов". Бесполезная дребедень, которая одним своим невинным видом выводила из себя — автор никогда бы не признался, что ему бы не помешало эту книжку хотя бы пролистать. Учитывая его третий, архаично-грузный деепричастный оборот в очередном злосчастном предложении. Он уже пожалел, что поднял взгляд, но, вдруг замерев, понял, что взгляд не поднимал — подлое воображение само нарисовало проклятую книгу во всех её красочных — от этого не менее одиозных — подробностях, пока горе-писатель автоматически пытался стереть ластиком чернила. Это было безнадёжно с самого начала. Крутанувшись на своём стуле — когда-то именуемом "роскошное кресло" — автор защёлкал пальцами:       — Эй, муза! Подай бумаги! Он так давно не открывал рот, что даже немного испугался душного воздуха, коснувшегося сухого — по его мнению скудного — языка. Муза не отреагировала — она всё так же дремала на полу, прислонившись спиной к борту чана с бумагой. Она была единственным постоянным читателем, даже порой заходила в редакцию, но лишь для того, чтобы понаблюдать из-за плеча или полистать чужие книжки. Пришлось вставать на ноги. Автор поднялся, а пол резко отдалился вниз, затрепещал, и, жмурясь от резкого перепада давления, автор недовольно затопал к чану. Он без разбора начал загребать в руки бумаги — там были как и чистые листы, так и документы, которые никто не хотел просто так выбрасывать, поэтому все писали на обратной, чистой стороне листа. И между строк. Писатель беззастенчиво заглянул в книжку на коленях музы и скривился — это был какой-то вырвиглазно-яркий журнал претенциозного художника. В нём даже нет никакой художественной ценности. А может быть писатель просто не умел рисовать. Как бы то ни было, он отпружинил от шатких половиц пыльного пола — не подпрыгивая, а просто приподнимаясь — и в пару шагов вновь оказался у своего "не-рабочего места". Автор уже забыл, на чём остановился. Он поднял глаза на проекцию своих мыслей и идей — звучит пафосно, но на деле с трудом работает — и узрел на экране этого низенького, обёрнутого в сутану персонажа. Он переминался с ноги на ногу и неловко улыбался, будто бы смущался копошения писателей вокруге. Автор нахмурился. Какая же это сутана? Это самый настоящий плащ! Сутана увеличилась, преобразовалась, а персонаж вытянулся и вызывающе оттянул ворот, прикрывая половину лица, как самый настоящий стереотипный вампир. Нет, это никуда не годится! Автор щёлкнул по дряблому столу, будто бы пытаясь этим щелчком устаканить поток сознания в голове, и снова окунул пальцы в чернильницу — из-за неосторожности на половину — и начал вновь выводить, выводить, выводить... Рядом на стол свалился, блистая глянцевой бумагой, тот самый журнал. Муза потирала щеку и с бездумной полуулыбкой пробегалась глазами по нестройным, чересчур длинным штабелям слов. От этого спина писателя напряглась — ему всегда тяжело писать, когда кто-то стоит над душой и смотрит прямиком в бумагу. Особенно если этот "кто-то" — муза. "Штабеля" слов стали слишком неловкими, неповоротливыми.       — Это слишком ве...велеречиво даже для тебя, — муза слегка запнулась на неуместном по смыслу слове — вероятнее всего, она выучилась ему от автора, но так и не удосужилась открыть словарь. Её пальцы потянулись к виску автора — как будто бы она могла найти там хоть что-то стоящее — и, немного покопошившись, — практически не шевеля пальцами — она выудила тонкую полоску мыслей из его головы. От такого вмешательства даже немного замутило. Муза бросила мысль на бумагу. Это было лаконично, нет, даже лапидарно, и если эти строки одарить рифмой, то они будут ничем не хуже окончания Шекспировских сонетов. А муза уже ушла, оставив на столе недочитанный журнал — скорее, не пролистанный, так как там читать нечего. Автор откинулся на спинку стула, не отводя от бумаги взгляд. Мысль была слишком чиста, но не казалась чежуродной для его разума. От неё вокруг даже стало немного просторней, словно он вынырнул из-под толстого слоя чернил. Скрип чужих перьев, стук пальцев по столу, шелест и бормотание писателей — всё было реально, как никогда. С экрана пропал несуразный, непонятный персонаж — теперь там ничего не было. А может быть было. Очертание музы.