•

Я смотрю на тебя и хочу молиться. Упасть на колени прямо там, посреди гулкого, залитого мертвенным люминесцентным светом больничного коридора. Схватить тебя за полы твоего накрахмаленного халата, прижаться лицом к твоим ногам и дышать тобой, вымаливая прощение за те мысли, что разъедают мой мозг. Ты — моя Мадонна. Икона, высеченная из самого холодного, самого безжалостного мрамора. В твоем взгляде — снисходительная чистота, в изломе твоих бровей — божественная неприступность. Я смотрю на твои руки, на эти тонкие, аристократичные запястья с проступающей голубой паутинкой вен, и во мне просыпается трепет. Я хочу целовать каждый миллиметр этой кожи с благоговением паломника, добравшегося до святыни. Я хочу беречь тебя, спрятать от этого грязного, смердящего мира, накрыть своим телом, как щитом, чтобы ни одна тень не посмела коснуться твоего лица. Но Господи… как же сильно, как мучительно я хочу тебя осквернить. В ту же самую секунду, когда я возношу тебя на пьедестал, зверь внутри меня скалит зубы, исходя голодной слюной. Моя святая Марина. Моя идеальная, ледяная девочка. Я хочу сорвать с тебя эту праведную маску. Я хочу разорвать в клочья твою броню, впиться пальцами в твои бедра так сильно, чтобы на них остались темные, лиловые синяки — мои клейма. Мои отметины. Чтобы каждый раз, принимая душ, ты видела их и вспоминала, кому ты принадлежишь. Это сумасшествие. Это сладкая, пульсирующая в висках шизофрения. Я хочу разложить тебя на жестком металле прозекторского стола, превратить его в наш грязный, порочный алтарь. Я хирург, Марина. Я привык резать плоть металлом, но твою плоть я буду вскрывать своими губами, своими зубами. Я хочу вгрызаться в твою шею, пока ты не закричишь, пока твоя аристократическая спесь не разобьется вдребезги, осыпаясь к моим ногам стеклянной крошкой. Я буду ласкать тебя, как нежную струну, самым изощренным, самым бесстыдным образом. Мой язык скользнет по твоему животу, спускаясь ниже, к самому источнику твоего скрытого, отрицаемого тобой огня. Я хочу раздвинуть твои колени и пить тебя. Жадно, захлебываясь, глотая твою сладкую, дурманящую влагу вместо причастия. Я хочу, чтобы мой рот был полон твоим вкусом, твоим мускусным, густым запахом разгоревшейся женской похоти. Я заставлю тебя извиваться подо мной, задыхаться от невыносимого удовольствия, пока твои ногти не взопьются в мою спину, оставляя кровавые борозды. Я хочу чувствовать, как ты сжимаешься, как твое нутро пульсирует, принимая меня — глубоко, до самого основания, до животной боли, переходящей в экстаз. Я буду вколачивать в тебя свою одержимость, с каждым толчком выбивая из тебя это твое холодное «нет», превращая его в скулящее, жалкое «еще». Я хочу видеть, как закатываются твои глаза, как твой идеальный рот кривится в гримасе порочного, почти уродливого в своей откровенности наслаждения. В этот момент ты не будешь неприступной богиней. Ты будешь просто женщиной. Моей. Распятой подо мной в своей беспомощной, влажной, дрожащей наготе. И в то же время, пока я буду с животной яростью брать тебя, стирая грань между нами, я буду шептать тебе молитвы. Я буду собирать губами твои слезы. Я буду гладить твои спутанные волосы с такой нежностью, от которой у меня самого будет сводить челюсти. Потому что даже в самой грязи, в самом разврате, ты остаешься моим божеством. Моим личным, персональным сортом героина. Я болен тобой, Марина. Я гнию заживо, когда тебя нет рядом, и сгораю дотла, когда ты проходишь мимо, обдавая меня шлейфом своих духов. Это не лечится. Это можно только вырезать — вместе с моим остановившимся сердцем. Я ставлю точку, и ручка с сухим скрежетом прорывает бумагу насквозь. Дыхание сбилось, в паху тяжелая, тянущая боль, а перед глазами — только твое лицо, искаженное страстью, которую я пока вижу лишь в своих воспаленных фантазиях. Я складываю этот лист. Мои пальцы, привыкшие ювелирно сшивать сосуды, сейчас подрагивают. Я прячу его в конверт без подписи. Завтра этот конверт ляжет на твой рабочий стол, прямо поверх историй болезни. Ты вскроешь его своим изящным канцелярским ножом. Ты пробежишься глазами по этим строчкам, и я клянусь, я почувствую через две стены, как краска зальет твои щеки, как собьется твой пульс, а внизу живота разольется предательское, горячее тепло. Ты будешь знать, что это я. И вместо того, чтобы с отвращением порвать это письмо, ты бережно спрячешь его у самого сердца. Потому что твой лед уже треснул, Марина, и ты сама до одури хочешь шагнуть в этот ад.