Часть 1

— А помнишь качели, на которых я едва «солнышко» не сделал? — раздается приглушенный голос хозяина. — Да ты его и сделал, Сережа! Хорошо, что Степан тебя поймал! У меня чуть сердце не остановилось! — голос Елены Николаевны чуть дрожит, словно снова видит перед собой маленького сына, падающего с высоты. Владимир неуверенно останавливается возле приоткрытой двери комнаты хозяина. Сергей сидит на полу возле кровати, листая пачку фотографий. Елена Николаевна, судя по всему, заглянула к сыну и отвлеклась. Она поднимает голову и видит его в проёме. — Владимир! Заходите, — она открывает дверь пошире, — засиделась я тут, а у меня пирог в духовке! Женщина стремительно уходит. Сергей улыбается, глядя на дива. — Хочешь посмотреть на меня в детстве? — он хлопает ладонью рядом с собой. Владимир опускается на пол. — Сколько вам тут? — показывает он на фото в руках хозяина. Забавный мальчишка с чуть вьющимися отросшими волосами сидит на земле, демонстрируя дырку от выпавшего зуба. — Шесть, — Сергей хмыкает, — я тогда яблоко грыз, ну и зуб застрял. Дернул, и он выпал. — Больно было? — Нет, он же молочный, — Сергей улыбается. Владимир переводит взгляд с фото на колдуна. Если не считать полного комплекта зубов, улыбка хозяина не изменилась. — Вы ведь не в Петербурге в то время жили? — Нет. Папа военный, мы часто переезжали. Вот он, смотри, — Сергей протягивает карточку. Владимир аккуратно берет её в руки. Молодой мужчина держит на руках малыша лет трех. Взрослый Сергей очень похож на отца. Улыбка на лице хозяина сменяется тихой грустью. — Мне его не хватает. Владимир не знает, что сказать, но поддержать хозяина хочется. Он аккуратно касается плеча колдуна. — Ваш отец гордился бы вами. Сергей моргает. Владимир замечает, как увлажнились его глаза. — Спасибо. Они сидят еще некоторое время. Видеть хозяина, когда он был маленьким, непривычно, ведь этот измазанный вареньем карапуз спустя двадцать лет превратится в сильного колдуна. — А завтра ведь День отца, — задумчиво говорит Мончинский, — на службу завтра с мамой пойдем, а потом на кладбище. — Сергей Дмитриевич, можно мне пойти с вами? — тихо спрашивает Владимир. — Да, — легко соглашается колдун, — конечно, почему нет? Владимир некоторое время молчит, ведь он-то знает причину, по которой хозяин должен сказать «нет». Дивам нельзя заходить в церковь, нельзя причащаться, исповедоваться, ставить свечи. То ли Мончинский не знает этого, то ли в силу возраста считает просто предрассудком. Честно говоря, последний вариант кажется более вероятным. На следующий день они поднимаются довольно рано — нужно успеть на службу. Елена Николаевна покрывает голову тёмным платком, Сергей облачается в чёрный костюм. Владимир неуверенно косится на своё отражение в зеркале — подойдет ли форма Управления для посещения церкви и кладбища? — Померь этот, — говорит Сергей, протягивая диву костюм на вешалке. Хороший костюм, не новый, но почти неношеный. Помедлив, Владимир быстро и аккуратно одевается. Сергей оглядывает его. — Тебе идёт. — Сергей Дмитриевич, но ведь это костюм вашего отца. — Откуда ты знаешь? — удивляется Мончинский. — Он на мужчину выше вас ростом. — Да, — Сергей чуть улыбается, — мама говорила, что отец был выше. Вы с ним одного роста, наверно. Но этот костюм он надевал раза два, не больше. Хочешь, возьми себе, насовсем. Владимир качает головой. — Я не могу, Сергей Дмитриевич. — Возьми, — упрямо повторяет колдун, — что он в шкафу пылится. А у тебя мало одежды. Если тебе он нравится, конечно. Владимир снова смотрит на своё отражение. Костюм сидит хорошо, ровного кроя и хорошей ткани. — Спасибо, хозяин, — слегка наклоняет он голову. Мончинский касается его локтя. — Идём? Елена Николаевна садится на заднее сидение машины, Владимир за руль, а Сергей рядом с ним. Они едут в полной тишине. Владимир, поглядывающий в зеркало заднего вида, замечает отрешенный взгляд всегда улыбчивого лица Елены Мончинской. Она явно до сих пор горюет о погибшем супруге. А каково хозяину? Он ведь был еще ребенком, когда не стало отца. Как, собственно, и его сиятельству графу Аверину с братом. Они тоже потеряли родителей еще будучи детьми. Как же хрупки люди! И как они живут всю жизнь с болью потери? Владимир попросился поехать вместе не только ради поддержки хозяина. У него есть еще одна причина, личная. У дивов нет родителей. Они не рождаются, а появляются в ямах во льдах Пустоши. Но в мире людей некоторым из них везет встретить людей, к которым они по-настоящему привязываются. У дивов нет родителей. Биологических. Но в долгой и тяжелой жизни Владимира был человек, которого он ценил примерно так, как человек ценит свою семью. Афанасий Васильевич Репин. Вот и каменная ограда кладбища, над которой возвышается луковка церквушки, увенчанная крестом. Владимир паркует автомобиль, помогает выйти Елене Николаевне и чувствует, как тонкая женская рука на мгновение аккуратно сжимает его руку. Они приехали вовремя. Елена Николаевна отходит, чтобы купить свечи, а Сергей отводит Владимира в уголок. — Здесь постоим, — говорит он тихо, и Владимир молча с ним соглашается. Никто их из церкви, разумеется, не выгонит, но Владимиру меньше всего хочется видеть на себе осуждающие взгляды. Вернувшаяся Елена Николаевна протягивает им обоим по большой свече. — Берите, мальчики, — шепчет она. Владимир неуверенно берет из её руки свечу. Елена Николаевна мягко улыбается ему и поворачивается к алтарю, возле которого уже появляется батюшка. Начинается служба. Звонкое многоголосье певчих льётся к высокому расписанному потолку. Владимир осторожно оглядывается. Людей, несмотря на воскресенье, немного. Судя по всему, пришли прихожане. Сергей ходит в церковь только по большим праздникам. Служба заканчивается. Часть людей выстраивается на исповедь, другие расходятся к иконам и канунам, чтобы поставить свечи. Он чувствует прикосновение к плечу. — Пойдём, мама хочется к иконе приложиться, а мы свечи поставим, — шепчет Сергей. Они отходят к квадратному столу. Сергей зажигает свечу, некоторое время смотрит на распятие, осеняет себя крестом и ставит свечу. Владимир медлит. Он див, чёрт по-старому. Можно ли ему перекреститься? Раньше он только ставил свечу и уходил. Сергей, чуть отошедший, чтобы не мешать ему, словно стоит на страже. Наконец Владимир решается — медленно осеняет себя крестом, шепчет про себя имя Афанасия Васильевича и ставит свечку. — Пожалуйста, пойдемте на улицу, — просит он еле слышно. Сергей бросает на него взгляд и кивает. Они выходят, чтобы дождаться Елену Николаевну. — Как ты? — спрашивает колдун обеспокоенно. Владимир хочет ответить. Но горло словно сжимает спазмом. Он только чуть опускает голову. Сергей из природной чуткости не настаивает на ответе. Они медленно идут по узкой дорожке вдоль могил. Владимир скользит равнодушным взглядом по именам и фотографиям. Родился-умер, родился-умер… И вся жизнь умещается этом тире. А у Афанасия Васильевича нет даже могилы. Нет даже этого чертового тире. Владимир спотыкается буквально на ровном месте. И тут же чувствует, как крепкая рука удерживает его за локоть. — Спасибо, хозяин. Колдун останавливается и пристально смотрит ему в лицо. — Владимир, ты не должен идти, если тебе некомфортно. Вот как хозяин определил для себя его задумчивость! — Нет, Сергей Дмитриевич, дело не в этом. Сергей внимательно смотрит на него, ожидая продолжения. Но Владимир, пытающийся подобрать слова, так ничего и не находит. Взгляд его голубых глаз на мгновение становится по-детски беззащитным. Мончинский мягко берет его за руку. — Я рад, что ты со мной, — говорит он и идёт дальше. Елена Николаевна догоняет их через несколько минут. Они втроем подходят к невысокой ограде. С могильного камня, увенчанного крестом, на Владимира смотрит уже знакомое лицо — отец Сергея. Елена Николаевна подходит к могиле сбоку и опускается коленями прямо на сырую землю. — Вот и мы, Дима, — шепчет она, с какой-то болезненной нежностью касаясь пальцами лица мужа на фото. Сергей останавливается с другого боку, а Владимир, чтобы им не мешать, остается в изножье. Елена Николаевна кладет свежий букет цветов, тут же не задумываясь вырывает мелкие сорняки с могилы, платочком протирает памятник. Сергей сидит возле могилы отца. Глаза его закрыты, голова опущена. Только губы еле шевелятся. Молится? Или разговаривает? Владимир моргает, пытаясь понять, что именно его так беспокоит. Он, безусловно, жалеет хозяина и его мать, ощущает эмоции колдуна. Но это не то… Он переводит взгляд с лица Сергея на фото его отца, и внезапно его осеняет. Фотография! Несмотря на потерю, у Сергея и его матери есть фотографии! Они могут смотреть их, видеть застывший во времени образ любимого отца и мужа! А что есть у Владимира? Афанасий Васильевич не заказывал своих портретов, а фотографий тогда не было. И только лишь стопроцентная память дива не даёт стереть его образ. Никто из ныне живущих не знает и не помнит Афанасия Васильевича Репина. Ни детей, ни потомков у него не было. А значит, он жив лишь в памяти Владимира. Больно. Владимир моргает и внезапно осознает, что его ресницы мокрые от слез. Он поспешно отворачивается, надеясь, что его состояние осталось незамеченным. И тут же начинает думать о работе и отчетах, чтобы его эмоциональное состояние не почувствовал хозяин. Не хватало еще в такой момент давить на него своими чувствами. Наконец Елена Николаевна поднимается, отряхивает колени. — Ну вот и побыли, — говорит она спокойным голосом. Сергей встаёт следом, еще раз бросает взгляд на могилу и кивает. — Да, идемте. Что-то я замерз. Они идут обратно к машине. Елена Николаевна держится за локоть сына, и они вспоминают прошлое. Владимир идет следом, не вслушиваясь в их разговоры. Дома Владимир первым делом снимает подаренный костюм и аккуратно вешает его на вешалку. Не хочется испортить столь дорогую вещь для хозяина, это память об отце. Сергей приобрел для него домашнюю одежду, и гардероб Владимира потихоньку пополняется. Елена Николаевна зовет пить чай с пирогом. За столом Владимир поддерживает беседу, но скорее из вежливости. Поблагодарив, он первым встает из-за стола и вызывается мыть посуду. Елена Николаевна собирается навестить подругу, а Сергей уходит в свою комнату. — Сергей Дмитриевич, если я вам больше не нужен… — Что значит «больше не нужен»? — тут же с легким возмущением спрашивает хозяин, — Владимир, ты чего? — Я думаю, что в такой день вы хотели бы провести время с матерью. — Мама, как видишь, ушла в гости. А я не собираюсь тебя выгонять, выброси эти мысли из головы! — Сергей вдруг смотрит на дива с тревогой, — ты в порядке? Плохо, хозяин всё-таки почувствовал. У них уже образовалась сильная связь, и скрыть чувства от колдуна не вышло. — Сейчас уже да, — Владимир не может солгать, глядя колдуну в глаза. — Сейчас, — повторяет Мончинский, — а два часа назад? На кладбище. Владимир, ты знаешь… Это не мое дело, но мне кажется, тебе нужно поговорить. — Поговорить? Но мы сейчас разговариваем, хозяин. — Нет, я не про это, — Сергей залезает с ногами на кровать и жестом показывает Владимиру присоединиться. Он опускается на край кровати, опустив руки на колени. — Когда грустно, лучше всего помогает поговорить о своей боли с кем-то, кому доверяешь. Выговориться. Не носить это в себе, а поделиться. Тогда и самому становится легче. По крайней мере, у людей это так, — мягко говорит Сергей. — Разделить… боль? — неуверенно уточняет Владимир, — я не понимаю. Мончинский вздыхает. — Давай сразу проясним ситуацию. Я не настаиваю на разговоре. Если тебе не хочется говорить, скажи. Просто я хочу тебе помочь. — В чём? — Владимир непонимающе смотрит на хозяина. — В том, что тебе очень… грустно, — тихо говорит Сергей, — ты чувствуешь утрату, да? Я тоже её чувствую. Но у людей со временем боль… притупляется. Она не проходит до конца, но становится не такой острой. А у вас память устроена так, что вы ничего не забываете. Ты рассказывал мне… о своем хозяине. О том, которого ты… поглотил. Чтобы его не забрали в богадельню. — Афанасий Васильевич Репин, — глухо говорит Владимир, и его лицо на мгновение искажается судорогой боли. — Он ведь был для тебя не просто хозяином, да? — Он был для меня всем. В комнате повисает тишина. Затем Сергей вдруг двигается вперед и обнимает Владимира одной рукой за пояс, а другой прижимает его голову к своей груди. — Прости меня, — шепчет колдун, — я знаю, что это больно. Потому что я ведь тоже потерял отца. Как ты. Отца. Владимир моргает. — Он всегда со мной, — говорит он вдруг тихо, — и я могу увидеть его лицо в зеркале так часто, как вы можете увидеть лицо отца на фотографиях. Сергей мягко гладит его по волосам. Это успокаивает. Правда, Владимир не до конца понимает, кого именно — его самого или хозяина. — Каким он был? — Очень… сильным. Не только из-за силы. Мне кажется, он ничего не боялся. И всегда знал, как поступить правильно. Он спас мне жизнь несколько раз, рискуя своей. Меня всегда это поражало. Это ведь неправильно. Див должен защищать колдуна, а не наоборот! Губы Сергея чуть трогает улыбка. Владимир всегда так говорит. И всегда приходит в замешательство, когда для него делают что-то хорошее. — Вы тоже… спасли мне жизнь. С Афанасием Васильевичем вы совсем не похожи, но ваше безрассудство всегда сбивало меня с толку. Мончинский пропускает сквозь пальцы короткие светлые волосы. Удивительно, что Владимир всё-таки решил поговорить. Значит, действительно наболело. — Ты… ты можешь мне его показать? — тихо спросил колдун, — я не настаиваю. Владимир в его руках напрягся. Сергей уже начал мысленно ругать себя, но див вдруг кивнул. — Покажу. Он отстраняется и окидывает взглядом свою домашнюю одежду. — Афанасий Васильевич никогда бы такое не надел. — Вряд ли я найду дома костюм конца восемнадцатого века, — задумчиво говорит Сережа, — послушай, так ведь можно взять костюм напрокат! Владимир растерянно смотрит на колдуна. — Зачем? — У меня возникла совершенно безумная идея. Что, если ты примешь его облик, наденешь костюм, а потом я тебя сфотографирую? И у тебя всегда будет фотография Афанасия Васильевича, — говорит Мончинский и вдруг замирает, — прости. Что-то я… — Когда Афанасий Васильевич впервые заговорил со мной о… В общем, я испугался и сказал про душу. Но Афанасий Васильевич сказал, что душу убить нельзя. И что он… — голос Владимира вдруг срывается, он вздрагивает и совсем тихо добавляет, — он будет приглядывать за мной. Острая боль сжимает сердце Мончинского. «Я никому об этом не рассказывал». Никому и никогда. Какое колдунам дело до переживаний дива? «Мне есть дело», — думает Сергей. Некоторое время они ищут магазин, где можно взять костюм напрокат. Еще больше времени тратя на то, чтобы найти подходящий костюм. Владимир забирает несколько и уходит в примерочную. Судя по ощущениям, которые испытывает Сергей, Владимир сменяет облик на личину. Что ж, так даже лучше. Наконец он выходит и показывает колдуну один из костюмов. — Этот. — Берем, — тут же кивает Мончинский. Они не откладывают съемку. В тот же вечер Владимир преображается, и Сергей впервые видит лицо человека, который не просто спас Владимира, а фактически сделал его таким, какой он есть. Человека, который стал для дива непререкаемым авторитетом. Стал отцом. У Сергея чуть дрожат руки, когда он фотографирует Владимира. Слегка насмешливый взгляд смотрит на юного колдуна в упор, и на несколько мгновений Сергею кажется, что это не Владимир, а настоящий колдун Репин. — Получилось? — тихо спрашивает Владимир, приняв настоящий облик. — Да, — кивает Сергей, — ты можешь сейчас переодеться в свой обычный костюм, я хочу сфотографировать тебя в твоим истинном облике. Владимир выполняет его просьбу. Сергей не отдает фотографии сразу. Несколько дней он просит Владимира подождать и наконец приносит ему конверт. Див аккуратно, словно от его прикосновений бумага исчезнет, перебирает фотографии. Фото Афанасия Васильевича он рассматривает с особой тщательностью. Внешне не видно, но Сергей чувствует смятение, исходящее от дива. Колдун только мягко касается его локтя, показывая, что он рядом. Остается последняя фотография. Она перевернута, в отличие от остальных. И теперь уже Владимир чувствует волнение со стороны своего колдуна. Он медленно переворачивает фото и вздрагивает. На нём двое — Афанасий Васильевич Репин и его див Владимир. Как Сергею Дмитриевичу удалось совместить два фото в одно? Владимир чувствует, будто-то чья-то невидимая рука сжала его горло. Он смотрит, не моргая, даже не чувствуя, как начинают слезиться глаза. — Владимир, — теплая рука касается его щеки, — ты в порядке? Он наконец моргает. — Да. В полном. — Всё… хорошо? Я не знал, как ты отреагируешь. Я понимаю, что это не вполне Афанасий Васильевич, но мне подумалось, что ты захочешь совместную фотографию. На память. — Спасибо, — хрипло говорит Владимир. Он прижимает фотографии к груди и несколько мгновений сидит не двигаясь. Потом неожиданно слегка склоняет голову, — это очень много для меня значит, Сергей Дмитриевич. Мончинский с облегчением улыбается. — Я рад. Знаешь, в следующий раз, когда пойдем в церковь, я тоже поставлю свечу за Афанасия Васильевича. Ведь если бы не он, у меня не было бы сейчас такого друга как ты, Владимир. Я совсем не знал его, но несмотря на это, я вижу, как он тебе дорог. И он действительно оберегает тебя, Владимир. Даже не сомневайся.