Наши карусели

Дебют BTS прогремел как выстрел в тишине — громко, резко, бесповоротно. Для мира это было начало легенды, но для семерых парней, только что шагнувших на сцену, это было похоже на прыжок в ледяную воду без спасательного круга. Тренировки, записи, эфиры, интервью, бесконечные репетиции — всё смешалось в один сплошной, изматывающий поток, в котором дни теряли очертания, а ночи становились короткими передышками, а не отдыхом. И если старшие участники — Намджун, Юнги, Джин — худо-бедно справлялись с этим безумным темпом, то младшие, включая Тэхёна, чувствовали себя выброшенными в открытый космос без скафандра. Ким Тэхён, которому едва исполнился двадцать один, был самым загадочным из всей семёрки. На камеру он улыбался своей квадратной улыбкой и говорил странные, философские вещи, заставлявшие фанатов таять. Но за пределами объективов он становился тихим. Замкнутым. Словно весь шум, который он производил на сцене, высасывал из него способность говорить в обычной жизни. Он не жаловался — никогда. Просто иногда, когда давление становилось невыносимым, он уходил. Уходил в единственное место, которое нашёл случайно, блуждая по вечернему Сеулу после особенно тяжёлого дня. Это был маленький джаз-бар на цокольном этаже старого здания в районе Мёндон — место, куда не забредали туристы и где не включали к-поп. Вывеска над входом гласила «Black Velvet» выцветшими золотыми буквами, а внутри пахло старым деревом, виски и чем-то ещё — возможно, временем. Барная стойка из тёмного дуба, несколько столиков с потёртыми кожаными креслами и крошечная сцена, на которой помещалось ровно три музыканта: пианист, контрабасист и вокалистка. Вокалистка. Она выходила на сцену каждый вечер в девять, и каждый вечер Тэхён, сидящий в самом тёмном углу с бокалом имбирного эля (он не пил алкоголь — боялся, что это повлияет на голос), чувствовал, как мир вокруг него на полтора часа становится терпимым. Её звали Рэми — он узнал это, подслушав разговор бармена с постоянным посетителем. Кан Рэми. Двадцать лет. Длинные тёмные волосы, которые она никогда не собирала, позволяя им свободно струиться по плечам и спине, словно ночной водопад. Глаза — тёмные, глубокие, как омут, в котором хочется утонуть. Она носила простые чёрные платья и никогда не улыбалась, когда пела. Её лицо в эти моменты становилось отстранённым, почти суровым, но голос… Голос был жидким мёдом с оттенком виски. Альт, глубокий и бархатный, обволакивал зал, проникал под кожу, заставлял сердце биться медленнее. Тэхён приходил в «Black Velvet» три раза в неделю — по вторникам, четвергам и субботам, когда заканчивал тренировки достаточно рано. Он садился в свой угол, заказывал имбирный эль и слушал. Он не пытался заговорить с ней, не пытался подойти после выступления. Ему казалось, что если он нарушит эту хрупкую дистанцию, магия исчезнет. Она была его тайным убежищем, а он — просто тенью в углу, которую никто не замечал. Так прошла неделя. Восемь вечеров, восемь выступлений. Тэхён знал уже почти весь её репертуар наизусть. Он заметил, что она закрывает глаза на особенно высоких нотах. Заметил, как она чуть покачивается в такт, когда поёт медленные баллады. Заметил серебряное кольцо на указательном пальце правой руки — простое, без камней, которое она иногда крутила, когда нервничала. В тот вечер всё было иначе. Суббота, конец недели. Тэхён пришёл позже обычного, почти к десяти. Он был вымотан до предела: сначала восьмичасовая репетиция хореографии, потом запись вокала, а после — разговор с менеджером о предстоящем промоушене, от которого у него разболелась голова. В «Black Velvet» он буквально вполз, кивнул бармену и рухнул в своё кресло. Выступление уже закончилось. Сцена была пуста, музыканты собирали инструменты. Рэми нигде не было видно. Тэхён почувствовал укол разочарования — он ждал этого момента весь день, предвкушал, как её голос смоет с него усталость. Но ничего. Может, она уже ушла. Он заказал свой обычный имбирный эль и сидел, бездумно разглядывая пузырьки в бокале. В баре было тихо — всего несколько посетителей, приглушённый свет, лёгкий джаз из динамиков. И вдруг дверь распахнулась. Вошла она. Рэми выглядела иначе, чем на сцене. На ней было не чёрное платье, а простые джинсы и свободный свитер. Волосы, обычно распущенные, были собраны в небрежный хвост. Но самое главное — её лицо. Оно было бледным, а глаза — красными, словно она недавно плакала. Она быстрым шагом пересекла зал и остановилась у барной стойки, где Вону, немолодой бармен с седыми висками, протирал стаканы. — Вону-оппа, — сказала она, и её голос, такой бархатный на сцене, сейчас звучал глухо и надтреснуто. — Налей мне чего-нибудь. Вону поднял бровь: — Чего именно? — Чего покрепче. И побольше. — Она положила руки на стойку и опустила голову. — Пожалуйста. Тэхён сидел в трёх метрах от неё, достаточно близко, чтобы слышать каждое слово. Он видел, как Вону колеблется, потом наливает виски в стакан и пододвигает к ней. Она взяла его обеими руками, словно греясь, и сделала глоток. Поморщилась. И заплакала. Это были тихие слёзы — без рыданий, без всхлипов. Просто слёзы, катящиеся по щекам и капающие в виски. Вону деликатно отошёл в другой конец стойки, делая вид, что занят. Остальные посетители не обращали внимания. А Тэхён не мог отвести глаз. Он понимал, что не должен смотреть. Что это личное. Что она не для того пришла сюда, чтобы какой-то незнакомый парень пялился на неё. Но что-то в ней — в её сломленности, в её уязвимости — отзывалось в нём самом с такой силой, что он не мог пошевелиться. Он тоже был сломлен. Тоже устал. Тоже плакал, только не слезами, а молчанием. Она подняла голову и вдруг посмотрела прямо на него. Их глаза встретились. Её взгляд был острым, несмотря на слёзы. — Что? — спросила она резко. — Никогда не видели, как женщина пьёт в одиночестве? Тэхён моргнул. Он не ожидал, что она заговорит с ним. И уж тем более — таким тоном. — Видел, — ответил он спокойно. — Просто… вы похожи на кого-то, кому сейчас нужен не виски, а друг. Она горько усмехнулась: — Друзей у меня нет. Только бармены и музыканты. И все они исчезают после полуночи. — Я не исчезаю, — сказал он просто. Рэми посмотрела на него долгим взглядом. Потом хмыкнула и отвернулась, но не ушла. Так они и сидели: она у стойки с виски, он в углу с имбирным элем. И молчание между ними было не пустым, а наполненным — словно они оба знали что-то, чего не знали другие. Это была первая ночь их странной, запутанной, невозможной связи. Но далеко не последняя. После того вечера в «Black Velvet» всё изменилось. Вернее, не изменилось — просто приобрело новое измерение. Тэхён по-прежнему приходил в бар три раза в неделю, садился в свой угол и слушал, как поёт Рэми. Но теперь, когда она заканчивала выступление и спускалась со сцены, она иногда замечала его. Иногда — кивала. Один раз — подошла. Это случилось во вторник, через три дня после их первого разговора. Тэхён, как обычно, сидел с имбирным элем, когда она вдруг возникла у его столика с бутылкой пива в руке. — Ты всегда здесь, — сказала она. Это был не вопрос. — Три раза в неделю, — подтвердил он. — Я заметила. — Она села напротив без приглашения. — Ты не пьёшь алкоголь. Ты всегда сидишь в одном и том же углу. Ты смотришь на сцену, но не аплодируешь. Кто ты вообще такой? Тэхён задумался. Он не хотел говорить, что он айдол. Не здесь. Не ей. Это разрушило бы ту хрупкую анонимность, которую дарил ему «Black Velvet». — Просто парень, который любит джаз, — сказал он наконец. — Парень, который любит джаз, — повторила она, пробуя слова на вкус. — И у которого нет имени? — Тэхён. — Рэми. — Я знаю. Она вскинула бровь: — Откуда? — Слышал, как вас объявляли. И как Вону вас называл. — «Вас», — она усмехнулась. — Какой вежливый. Сколько тебе лет? — Двадцать один. — Мне двадцать. — Она сделала глоток пива. — И ты можешь обращаться ко мне на «ты». Я не настолько стара. — Хорошо, — сказал он и вдруг улыбнулся. Впервые за долгое время — не для камеры, не по команде. Просто улыбнулся, потому что захотелось. Она посмотрела на его улыбку и на мгновение замерла. — У тебя странная улыбка, — сказала она. — Странная? — Квадратная. Как у ребёнка. Не вяжется с твоими грустными глазами. Тэхён не нашёлся что ответить. Она допила пиво и встала. — Увидимся, Тэхён-который-любит-джаз. Может быть. И ушла. А он ещё долго сидел, глядя на пустую бутылку, и чувствовал, как в груди что-то теплеет. Это и были их «карусели» — так Тэхён позже назвал про себя их отношения. Они то сближались, то отдалялись, словно две лошадки на детской карусели: кружатся рядом, почти касаются друг друга, но никогда не могут оказаться вместе на одном сиденье. Иногда Рэми была тёплой — подходила к нему после выступления, болтала о пустяках, даже смеялась его шуткам. Иногда — ледяной. Проходила мимо, не глядя, и он чувствовал себя невидимкой, как в первые недели. Он не понимал этих перепадов. Обижался. Злился. Один раз даже решил, что больше не придёт в бар, — и продержался ровно четыре дня. На пятый он снова сидел в своём углу, ненавидя себя за слабость. А она в тот вечер спела так, что у него мурашки бежали по коже, и после выступления подошла первая: — Ты пропустил четверг. Заболел? — Нет, — ответил он. — Просто… был занят. — Врёшь, — сказала она, но не стала развивать тему. Вместо этого она села рядом и молча просидела с ним полчаса, просто глядя на пустую сцену. И это молчание было дороже любых слов. В другой раз он попытался узнать её получше. Спросил, почему она поёт в этом баре. — Потому что могу, — ответила она резко. — А что, есть другие варианты? — Ты очень талантлива. Ты могла бы петь где угодно. В больших залах. На телевидении. — Я не хочу петь где угодно, — отрезала она. — Я хочу петь там, где меня не будут рассматривать как товар. Тэхён тогда замолчал. Он знал кое-что о том, каково это — быть товаром. И впервые за долгое время ему показалось, что кто-то понимает его без слов. Шли недели. Их «карусели» продолжались: моменты тепла сменялись днями отчуждения, близость — дистанцией. Но Тэхён заметил одну важную вещь: она больше не плакала у стойки. И когда она смотрела на него, в её взгляде больше не было той острой, защитной враждебности, что в первый раз. Что-то таяло в ней — медленно, как лёд под весенним солнцем. А потом случился тот самый день, который всё изменил. Был солнечный четверг, и у Тэхёна выдалось редкое свободное утро. Ни репетиций, ни записей, ни интервью — просто несколько часов, которые он мог потратить на себя. Он решил прогуляться по университетскому кварталу, куда редко захаживал. В конце концов, он тоже когда-то мечтал о студенческой жизни — о лекциях, о друзьях, о простых вещах, которых лишил себя, выбрав путь айдола. Он проходил мимо старого здания юридического факультета, когда заметил знакомый силуэт. Длинные тёмные волосы. Чёрное платье. Знакомая походка — быстрая, целеустремлённая. Он замер. Рэми. Она выходила из дверей факультета с кипой учебников в руках. На ней были очки в тонкой оправе — он никогда не видел её в очках. И выражение лица у неё было другое. Не то отстранённо-мечтательное, как на сцене, и не то резкое, как в баре, — а сосредоточенное, серьёзное, деловое. Она выглядела как человек, который знает, что делает. Тэхён спрятался за деревом. Да, это было глупо. По-детски. Но он не мог заставить себя выйти и поздороваться. Он просто стоял и смотрел, как она идёт по аллее, как поправляет очки, как хмурится, читая что-то на ходу. Юридический факультет. Она учится на юридическом. Будущий адвокат, прокурор, судья? И поёт джаз по ночам в прокуренном баре? Это было настолько абсурдно и настолько в её духе, что Тэхён чуть не рассмеялся вслух. В тот вечер он пришёл в «Black Velvet» раньше обычного. Она ещё не пела — просто сидела за столиком с какими-то бумагами, что-то подчёркивала, хмурилась. Он подошёл. — Можно? Она подняла глаза и удивлённо моргнула: — Ты никогда не подходишь до выступления. — Сегодня особый день. — Почему? — Я видел тебя сегодня. У юридического факультета. Она замерла. Её лицо на мгновение стало напряжённым, почти испуганным. Потом она выдохнула и откинулась на спинку стула. — И что? Будешь шутить про поющего адвоката? — Нет, — он покачал головой и сел напротив. — Я хочу спросить: почему? Почему ты учишься на юриста, но поёшь в баре? Почему не выберешь что-то одно? Она долго смотрела на него. Потом закрыла учебник и сказала: — Потому что я не могу выбрать. Потому что юриспруденция — это то, чего хочет моя семья. А джаз — это то, чего хочу я. И я не знаю, что важнее. — Может, и то и другое важно? — предположил Тэхён. — Так не бывает. Нельзя усидеть на двух стульях. — Можно, — сказал он тихо. — Я делаю это каждый день. Она прищурилась: — Ты так и не рассказал, кто ты такой. Почему я должна тебе верить? — Потому что я тоже разрываюсь, — ответил он. — Каждый божий день. Между тем, кем я должен быть, и тем, кем я хочу быть. Рэми молчала. Потом достала из сумки сигарету, но не закурила — просто вертела в пальцах. — Ты странный, Ким Тэхён, — сказала она наконец. — Очень странный. — Я знаю. Ты тоже. Она фыркнула. — Ладно. Раз уж ты знаешь мой секрет… Давай, рассказывай свой. Кто ты? И без «просто парень, который любит джаз» — это не работает. Тэхён колебался ровно секунду. А потом сказал правду. Про группу. Про дебют. Про тренировки. Про то, как он устаёт, как ему одиноко, как он прячется в этом баре от мира. Она слушала, не перебивая. И когда он закончил, она просто кивнула. — Значит, ты тоже живёшь на два мира. — Получается, так. — И как ты справляешься? — Прихожу сюда. Слушаю, как ты поёшь. — Он помолчал. — Это помогает. Рэми опустила глаза. Её пальцы, всё ещё сжимавшие сигарету, дрогнули. Она не привыкла к тому, что её воспринимают всерьёз. Не привыкла, что кто-то видит в ней не просто голос, не просто странную девушку, а что-то большее. — Тогда ладно, — сказала она тихо. — Приходи. Слушай. Может, вместе и выживем на этих чёртовых каруселях. С того дня их отношения изменились снова. Они больше не кружили вокруг друг друга — они шли параллельно, но с общей скоростью. Два человека, разрывающиеся между долгом и страстью. Два ночных странника, нашедших друг друга в полумраке джазового бара. Они всё ещё не были вместе — ни в каком смысле этого слова. Но они перестали быть поодиночке. И для начала этого было достаточно. Прослушивание в «Blue Note» было мечтой, которую Рэми лелеяла два года. Этот джаз-бар, расположенный в самом сердце Сеула, на верхнем этаже небоскрёба с панорамным видом на ночной город, считался самым престижным в стране местом для джазовых исполнителей. Здесь выступали музыканты мирового уровня; здесь, по слухам, бывали продюсеры, ищущие новые голоса для саундтреков к дорамам и фильмам. Попасть сюда означало не просто сменить площадку — это был билет в другой мир, где её талант признали бы по-настоящему. Где она стала бы не просто «странной девушкой, которая поёт в баре», а Кан Рэми — джазовой вокалисткой с большим будущим. Она готовилась месяц. Каждый вечер после выступления в «Black Velvet» она оставалась допоздна, репетируя сложнейшую композицию — «Lush Life» Билли Стрэйхорна, ту самую версию, которую когда-то исполнила леди Дэй. Песня была капризной, как дикий зверь: она требовала идеального контроля дыхания, безупречного чувства ритма и, главное, той особой, выстраданной глубины, которую нельзя сымитировать. Рэми знала, что эта песня — её шанс. Её козырь. Её судьба. И она провалилась. Провалилась на середине второго куплета. Голос, который всегда был её единственным верным другом, вдруг предал — сорвался на высокой ноте, дал петуха, жалкого и беспомощного. Она остановилась. Попыталась начать заново. И снова сорвалась. Члены жюри — трое мужчин в дорогих костюмах и женщина с ледяным взглядом — переглянулись. Женщина что-то записала в блокноте. Мужчина в центре, лысеющий, с дорогими часами на запястье, сказал: — Спасибо. Мы вам позвоним. «Мы вам позвоним» — универсальный код для «нет». Рэми знала это. Она стояла на сцене, под светом софитов, в своём лучшем чёрном платье, с идеально уложенными волосами и сердцем, разбитым вдребезги. Ей казалось, что весь мир смотрит на неё и видит её позор. Но мир не смотрел. Жюри уже обсуждало следующего кандидата. Кто-то из персонала жестом показал ей на выход. Она спустилась со сцены на ватных ногах, прошла мимо других вокалистов, ждущих своей очереди, и вышла на улицу. Дождь. Ну конечно, дождь. Сеульское небо, словно сговорившись с её настроением, разразилось мелкой противной моросью. У Рэми не было зонта. Она стояла под козырьком здания и смотрела на огни ночного города, размытые пеленой воды. В горле стоял ком. Она не плакала — плакать было бы слишком просто. Слишком банально. Она просто стояла и чувствовала, как внутри что-то рушится — не просто надежда на этот конкретный бар, а что-то более глубокое. Вера в то, что её таланта достаточно. Что она достойна большего, чем прокуренный подвал. Телефон завибрировал в кармане. Сообщение от Тэхёна: «Ну что? Как прошло?» Она не ответила. Просто убрала телефон и пошла под дождь, не разбирая дороги. Час спустя он нашёл её в «Black Velvet», где она сидела у стойки с Вону. Не с виски — с чашкой чая, который Вону заварил для неё молча, понимая всё без слов. Когда Тэхён вошёл, бармен бросил на него быстрый взгляд и кивнул в сторону Рэми, словно говоря: «Твоя очередь». — Я тебе писал, — сказал Тэхён, подходя и садясь рядом. Его голос был мягким, осторожным, как будто он боялся спугнуть. — Ты не отвечала. — Телефон разрядился, — соврала она, не глядя на него. — Рэми. Она молчала, уставившись в чай. Он осторожно накрыл её ладонь своей. Она дёрнулась, но не отдёрнула руку. Просто замерла. — Это был просто один день, — сказал он тихо. — Одно прослушивание. Оно не определяет тебя. Ты — не одна нота, которую ты не взяла. — Ты не понимаешь, — её голос дрогнул. — Я готовилась. Я столько готовилась. А потом вышла и всё испортила. И они смотрели на меня так… как на пустое место. Как на дилетантку. Как будто я вообще не должна была там находиться. — Они ошиблись. — Они — профессионалы. Они не ошибаются. — Профессионалы ошибаются постоянно, — возразил Тэхён. — Я видел, как судьи на прослушиваниях отсеивали гениев только потому, что у них было плохое утро. Я сам проходил через это — десятки раз. Когда я только начинал, мне говорили, что у меня странное лицо. Что мой голос не подходит для айдола. Что я должен быть рэпером, а не вокалистом. И знаешь что? Я верил им. А потом перестал. Рэми подняла на него глаза. Её лицо было мокрым — то ли от дождя, то ли от слёз, которые она наконец позволила себе. — Почему ты это делаешь? — спросила она. — Почему ты здесь? Почему ты вообще со мной возишься? Тэхён посмотрел на неё долгим взглядом. В тусклом свете бара его лицо казалось высеченным из камня — красивое, странное, серьёзное. — Потому что, когда я впервые услышал, как ты поёшь, я почувствовал что-то, чего не чувствовал никогда. Как будто кто-то взял и объяснил мою собственную душу мне самому. Ты поёшь так, как я хотел бы петь. Ты чувствуешь так, как я хотел бы чувствовать. И если ты не веришь в себя прямо сейчас, я буду верить за нас обоих. Она смотрела на него во все глаза. В баре было тихо — только старая запись Эллы Фицджеральд тихо играла из динамиков, и Вону старательно делал вид, что его здесь нет. — Тэхён… — начала она, но он не дал ей договорить. Он наклонился и поцеловал её. Это не был страстный, жадный поцелуй — нет, он был мягким, почти вопросительным, словно Тэхён спрашивал разрешения. Его губы едва коснулись её, и в этом прикосновении было столько нежности, что у Рэми перехватило дыхание. Она замерла на мгновение, а потом ответила — так же мягко, закрыв глаза и позволяя себе наконец отпустить всё: страх, боль, разочарование. Когда они отстранились, его ладонь всё ещё лежала на её щеке, а большой палец вытирал слезинку, скатившуюся к уголку губ. — Я всегда буду рядом с тобой, — сказал он. — Что бы ни случилось. Провалишь ты сто прослушиваний или станешь звездой — я буду здесь. Слышишь? Она слышала. Впервые за долгое время она действительно слышала. А потом наступили три месяца. Тур был объявлен внезапно — BTS отправлялись в Азию, Америку, Европу. Десятки городов, сотни перелётов, бесконечные концерты и фанмитинги. Когда Тэхён сообщил об этом Рэми, она кивнула и сказала: «Поезжай. Это твоя работа». Он обещал писать. Звонить. Присылать голосовые сообщения с обрывками песен, которые напоминали ему о ней. И первые две недели он действительно делал это. Но потом график стал настолько плотным, что времени на сон почти не оставалось, не то что на звонки. Рэми тоже не писала. Она ждала — сначала с надеждой, потом с тревогой, потом с глухим, застарелым чувством, которое она слишком хорошо знала. Чувством, что её снова оставили. Да, она понимала разумом: он в туре, он занят, это не нарочно. Но сердце — сердце помнило все те разы, когда люди говорили «я всегда буду рядом», а потом исчезали. Её отец, который обещал прийти на школьный концерт и не пришёл. Её первый парень, который клялся в любви, а потом просто перестал отвечать на сообщения. И теперь — Тэхён. Дни тянулись медленно. Она пела в «Black Velvet», ходила на лекции, сдавала экзамены, даже записалась на ещё одно прослушивание — на этот раз в небольшой лаунж-бар, и прошла. Но радость от этого была приглушённой, словно под стеклом. Она ловила себя на том, что оглядывается на дверь, ожидая увидеть знакомую фигуру, и каждый раз, когда дверь открывалась и входил кто-то другой, внутри что-то болезненно сжималось. Прошёл месяц. Второй. Третий. Тэхён написал несколько раз — короткие сообщения в духе «я жив, очень устал, скучаю». Она отвечала так же коротко: «Я рада, береги себя». Ни голосовых, ни звонков. Их связь, такая хрупкая, только начавшая крепнуть, истончилась до нитки. Рэми убедила себя, что так лучше. Что их отношения — это просто эпизод. Что он — айдол, звезда, человек из другого мира, а она — просто девушка из джазового бара. Что он никогда не будет по-настоящему ей принадлежать, и лучше отпустить его сейчас, чем держаться за иллюзию и разбиться позже. Она повторяла это как мантру, и к концу третьего месяца почти поверила. Почти. Он вернулся в Сеул дождливым вечером — как и в тот день, когда она провалила прослушивание. Город встретил его серым небом и знакомым запахом мокрого асфальта. Он даже не заехал домой. Прямо из аэропорта, с чемоданом, который он оставил в машине менеджера, Тэхён поехал в «Black Velvet». Он не писал ей о своём возвращении. Хотел сделать сюрприз. Хотел увидеть её лицо, когда она заметит его в углу, на том самом месте, где он сидел сто вечеров подряд. Хотел обнять её и сказать, что эти три месяца были адом без неё. В баре было почти пусто — будний день, ещё нет девяти. Вону стоял за стойкой и, увидев Тэхёна, удивлённо поднял брови. — О, ты вернулся. — Вернулся. — Тэхён оглядел зал. — Где Рэми? Вону замялся. Это было так непохоже на него, что Тэхён сразу насторожился. — Она сегодня не поёт, — сказал бармен. — Она… просто зашла. Сказала, что ей нужно подумать. Сидит вон там. Он кивнул в сторону самого дальнего столика, того самого, где когда-то сидел сам Тэхён в свои первые визиты. Рэми сидела спиной к двери, и её длинные тёмные волосы были собраны в небрежный пучок. Перед ней стояла чашка — не виски, не пиво, просто чай. Она смотрела в окно, за которым моросил дождь. Тэхён подошёл. Сердце колотилось где-то в горле. Он столько раз представлял эту встречу. Представлял, как она улыбнётся, как они обнимутся, как он расскажет ей про тур — смешные истории, трудные моменты, всё, что накопилось за эти месяцы. Но когда она обернулась на звук его шагов, он не увидел улыбки. Её лицо было спокойным. Слишком спокойным. Таким спокойным, каким оно было в их первые встречи, — закрытое, отстранённое, с той самой ледяной вежливостью, которая была страшнее любого гнева. — Привет, — сказал он и остановился в шаге от столика. — Привет, — ответила она. — Давно не виделись. — Три месяца, — сказал он и попытался улыбнуться. — Целая вечность. — Да. — Она не улыбнулась в ответ. — Целая вечность. Повисла пауза. Тэхён чувствовал, как что-то идёт не так, но не мог понять, что именно. — Можно я сяду? — Конечно. Он сел напротив. Она смотрела на него — и одновременно сквозь него. Её пальцы обхватывали чашку, и он заметил, что серебряное кольцо, которое она обычно носила на указательном пальце, исчезло. — Как тур? — спросила она вежливо. — Хорошо. Устал. Очень скучал. — Он сделал паузу. — По тебе. Она опустила глаза. Её ресницы — длинные, тёмные — отбрасывали тени на щёки. — Тэхён, я много думала, пока тебя не было, — сказала она наконец. — О чём? — О нас. О том, что между нами. — Она подняла глаза, и в них была такая тоска, что у него перехватило дыхание. — Три месяца — это очень долгий срок. Достаточно долгий, чтобы понять: мы не можем так продолжать. Ты — там, я — здесь. Ты живёшь в самолётах и на сценах, я — в библиотеках и барах. Ты исчезаешь — не по своей вине, я понимаю, — но исчезаешь. А я сижу и жду. И это… — она запнулась, голос её дрогнул, — это убивает меня. Тэхён слушал, и каждое слово било его наотмашь. — Рэми… — Подожди. — Она подняла руку. — Я не обвиняю тебя. Ты ни в чём не виноват. Ты делаешь то, что должен делать. То, что любишь. Я не хочу стоять у тебя на пути. Но я не могу быть той, кто ждёт. Я уже была такой — с отцом, с другими. Я не хочу снова. Не могу. — Ты не «та, кто ждёт», — тихо сказал он. — Ты — та, ради кого я возвращаюсь. Она покачала головой и встала. Взяла сумку, перекинула через плечо. — Прости. Я правда желаю тебе всего хорошего. Но сейчас… сейчас мне нужно побыть одной. И ушла. Прошла мимо него, оставив за собой шлейф знакомого аромата — джаз, дождь, что-то цветочное. Тэхён остался сидеть за столиком, глядя на её нетронутую чашку чая, и впервые за долгое время чувствовал себя абсолютно, непоправимо потерянным. Но Ким Тэхён был не из тех, кто сдаётся. Прошла неделя. Он не появлялся в «Black Velvet» — знал, что она не хочет его видеть, и уважал это. Но он не мог просто исчезнуть. Не мог снова стать «тем, кто ушёл». Поэтому он начал искать. Он знал её расписание — она сама рассказывала когда-то, в один из тех редких вечеров, когда позволяла себе быть откровенной. Утром — лекции на юридическом факультете. Днём — подработка в кофейне недалеко от университета. Вечером — выступления в лаунж-баре, куда она устроилась после прослушивания. Он выучил эти локации наизусть. Первый раз он «случайно» оказался у её университета. Просто проходил мимо — ну да, через весь город, с другого конца Сеула, — когда она выходила после лекций. Он стоял на другой стороне улицы, в бейсболке и маске, чтобы не привлекать внимание. Она не заметила его. Просто прошла мимо, погружённая в учебники, хмурясь и поправляя очки. Он смотрел на неё и чувствовал, как сердце разрывается от нежности и тоски. Второй раз он увидел её у кофейни. Она как раз заканчивала смену — вышла на улицу в фартуке, стянула его и закурила, прислонившись к стене. Курила она редко, только когда нервничала. Тэхён стоял за углом и боролся с желанием подойти, вынуть сигарету из её пальцев и сказать: «Я здесь. Я вернулся. Я никуда не уйду». Но он не подошёл. Знал, что ещё не время. Третий раз был ночью. Лаунж-бар, где она теперь пела, находился в подвальном этаже офисного здания в деловом районе — место совсем не такое атмосферное, как «Black Velvet», зато с более платёжеспособной аудиторией. Тэхён пришёл инкогнито: шапка, очки, самый тёмный угол. Она пела «Cry Me a River» — горькую, язвительную песню о предательстве, — и её голос звучал так, словно она прожила каждое слово. Он слушал и не мог дышать. После выступления она не задержалась. Собралась быстро, попрощалась с музыкантами и вышла на улицу. Было поздно — почти полночь. Тэхён последовал за ней на расстоянии, просто чтобы убедиться, что она благополучно дойдёт до остановки. Она шла, засунув руки в карманы пальто, и даже не оборачивалась. Так продолжалось несколько дней. Он появлялся то там, то здесь — всегда незаметно, всегда издалека. Он не преследовал её в зловещем смысле; он просто… ждал. Ждал момента, когда она будет готова. Ждал знака. И однажды этот знак пришёл. Был поздний вечер, почти ночь. Тэхён стоял у входа в лаунж-бар, прислонившись к фонарному столбу. Он не собирался заходить внутрь — просто хотел увидеть, как она выйдет. Может быть, набраться смелости и подойти. Может быть, нет. В последние дни он уже плохо понимал, где проходит грань между терпением и навязчивостью. Дверь открылась, и вышла она — в длинном чёрном пальто, с сумкой через плечо. Она выглядела уставшей. Под глазами залегли тени, губы были плотно сжаты. Она заметила его почти сразу — слишком уж он выделялся, высокий и неподвижный в круге света под фонарём. Она остановилась. — Опять ты, — сказала она. В её голосе не было злости — только усталость. — Опять я, — согласился он. — Что тебе нужно, Тэхён? — Поговорить. — Я уже всё сказала. — Ты сказала. А я — нет. — Он оттолкнулся от столба и сделал шаг к ней. — Ты сказала, что три месяца — долгий срок. И ты права. Это долго. Слишком долго. Но я не исчез, Рэми. Я был на гастролях. Я работал. Я не бросил тебя. — Я знаю, что не бросил, — её голос стал резче. — Но что это меняет? Ты всё равно будешь уезжать. Исчезать. А я буду ждать и сходить с ума. Я не хочу так жить. — Тогда не жди, — сказал он. — Живи своей жизнью. Пой в своих барах, учись на своём юридическом, делай что хочешь. Но знай, что я есть. Что я всегда буду возвращаться. Что я не отец, который забыл про твой концерт. Я не тот парень, который перестал отвечать на сообщения. Я — Ким Тэхён, и я люблю тебя. Она замерла. Её глаза расширились, рот приоткрылся, но ни звука не вылетело из губ. — Я люблю тебя, — повторил он, делая ещё один шаг. — Я понял это там, в туре, когда просыпался в очередном гостиничном номере и первое, что делал — смотрел, есть ли от тебя сообщение. Когда пел песни и думал, понравились бы они тебе. Когда видел что-то красивое и представлял, как расскажу об этом тебе. Ты — часть меня, Рэми. Может быть, самая важная часть. И я не могу её потерять. Она стояла, не двигаясь. Потом покачала головой: — Тэхён… Он не дал ей договорить. В два шага преодолел расстояние между ними, наклонился и, прежде чем она успела запротестовать, подхватил её на руки. Одной рукой под колени, второй — под спину. Она была лёгкой — легче, чем он ожидал, — и на мгновение замерла от неожиданности. — Что ты делаешь?! — воскликнула она, инстинктивно обхватывая его за шею, чтобы не упасть. — Отпусти меня! Ты с ума сошёл! — Давно, — спокойно ответил он. — С тех пор, как впервые услышал, как ты поёшь. — Куда ты меня несёшь?! — Туда, где нам никто не помешает. Он свернул в переулок, потом в другой. Рэми то ли возмущалась, то ли смеялась — он не мог разобрать. Её кулаки слабо стучали по его плечу, но она не пыталась вырваться всерьёз. Он чувствовал, как её сердце колотится — быстро-быстро, в том же ритме, что и его собственное. Аллея, куда он её принёс, была крошечной и скрытой от глаз — зажатая между двумя кирпичными зданиями, освещённая только одним тусклым фонарём и полоской лунного света. Здесь пахло жасмином — неизвестно откуда, может быть, с чьего-то балкона наверху, — и было тихо, только где-то вдалеке шумел ночной город. Тэхён осторожно, почти благоговейно, опустил Рэми на землю. Но не отпустил. Его руки остались на её талии, удерживая её близко, не давая отступить. — Три месяца, — сказал он, глядя ей в глаза. — Три месяца я думал о тебе каждый день. Три месяца я записывал голосовые сообщения и стирал их, потому что боялся, что они покажутся тебе глупыми. Три месяца я представлял этот момент. И я не позволю тебе уйти, не сказав самого главного. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах стояли слёзы — те самые, которые она так долго сдерживала. Вся её защита, вся её ледяная броня, которую она строила годами, трещала по швам. — Я люблю тебя, Кан Рэми. — Его голос был тихим, но твёрдым. — Я любил тебя, когда ты плакала у барной стойки и была готова послать меня к чёрту. Я любил тебя, когда ты пела так, что у меня сердце останавливалось. Я любил тебя, когда ты рассказывала про юридический и хмурилась на свои учебники. Я любил тебя все эти три месяца, хотя ты не отвечала на мои сообщения. Я любил тебя, когда ты сказала мне уйти. И я буду любить тебя всегда, слышишь? Всегда. Что бы ни случилось. Сколько бы туров ни было. Сколько бы прослушиваний ты ни провалила или ни выиграла. Ты — мой джаз. Моя мелодия. Мой чёртов ритм, без которого всё остальное — просто шум. Рэми стояла, не шевелясь. По её щекам текли слёзы — на этот раз она не пыталась их скрыть. Она смотрела на него и видела не айдола. Не звезду. Не парня, который исчезает и появляется. Она видела человека. Своего человека. — Ты правда… — её голос сорвался. — Ты правда это серьёзно? — Я никогда не был более серьёзен в своей жизни. — Но как? Как мы будем? У тебя тур, у меня учёба, мы… — Я не знаю, — честно ответил он. — Я не знаю, как мы будем. Но я знаю, что не хочу пробовать без тебя. Я хочу пробовать с тобой. Вместе. Даже если это будет трудно. Даже если это будут карусели — твои любимые чёртовы карусели, на которых мы то сближаемся, то отдаляемся. Я согласен на карусели. Лишь бы ты была рядом. Она молчала. А потом — впервые за всё время, что он её знал, — заплакала и засмеялась одновременно. Смех сквозь слёзы, тот самый, который бывает только в моменты абсолютного, запредельного счастья. — Ты невозможный, Ким Тэхён, — сказала она. — Абсолютно невозможный. — Я знаю, — он улыбнулся своей квадратной улыбкой. — Но ты тоже. Она шагнула к нему, обхватила его лицо ладонями, встала на цыпочки и поцеловала. На этот раз в поцелуе не было ни осторожности, ни сомнения — только любовь. Та самая, которую они оба так долго прятали, отрицали, загоняли вглубь. Теперь она вырвалась на свободу и заполнила всю аллею, весь город, всё небо над ними. Где-то вдалеке, в ночном Сеуле, гудели машины. В «Black Velvet» Вону протирал стаканы и думал, что давно не видел Рэми. В общежитии BTS Чимин гадал, куда Тэхён пропадает по вечерам. А в маленькой аллее, залитой лунным светом и запахом жасмина, двое наконец перестали кружиться на своих каруселях. Они сошли с них. И пошли вместе — пешком, медленно, не зная, куда приведёт дорога. Но точно зная, что она приведёт куда-то хорошее. — Всегда? — прошептала она, уткнувшись лицом в его плечо. — Всегда, — подтвердил он, зарываясь носом в её тёмные волосы. — И ещё чуть-чуть сверху. Она тихо рассмеялась, и этот смех был прекраснее любого джаза.