Завтрак и прощание

В окна на кухне, из-за тюля било яркое утреннее солнце. Свет озарял всю комнату, ложась на стол, отдавая бликами на стекле шкафов, и даже некоторыми лучиками добираясь до дальних углов зала. Утро было раннее, и весь дом ещё спал крепким сном. Кроме Энакина. Он не мог спать подолгу, тело привыкло вставать затемно, ещё с тех времен, когда был совсем юным падаваном. Поэтому ложась спать с любимой Падме ранней ночью, он всегда просыпался с первыми лучами встающего солнца. На плите шипело и булькало. Турка, которая стала первым делом по утру, уже разогревала крепкий и такой горячо любимый утренний кофе Падме, разнося по кухне запах горечи и кардамона. Рядом на сковороде шкворчал бекон из нуны, брызгая маслом, а яичница схватывалась по краям золотистой корочкой. Энакин ловко перевернул ломтики лопаткой, чуть небрежно, но точно. Он никогда не был привередлив в еде. Во времена войны он и жуков ел, так что легко мог есть сейчас одинаковые завтраки каждый день. Механическая рука лежала на столе, поблескивая на солнце, пока живая работала. На соседней конфорке в маленькой кастрюльке томилась молочная каша. Дети обожали её. Энакин иногда помешивал её, глядя, как крупа набухает и становится все более тягучей. Он улыбнулся кастрюльке. Может это и выглядело глупо, но он не мог иначе. Мысли о детях всегда наполняли его любовью. Когда всё уже почти было готово, его обняли. Энакин мог бы узнать эти руки из тысячи. Множество мягких поцелуев начали покрывать его затылок, плечи и шею. Прикрыв глаза, он с осторожностью убирает ложечку которой помешивал кашу, и нежно кладя свою руку поверх её, поднимает к своему лицу и целует. Осторожно, с такой нежностью. — доброе утро мой ангел, — он произнес это тихо, почти шепотом, будто его мог услышать кто-то ещё кроме жены и солнечных лучей что уже ускользнули дальше. В этой утренней тишине, только турка вздохнула на плите. — доброе мой Эни, — отвечает Падме, её голос ещё хриплый после ночи. Он повернулся чтобы взглянуть в её глаза. Они смотрели друг на друга. Секунду. Две. Потом больше ничего не говоря, Падме улыбнулась ему и отвернулась к тарелкам. Те тихо звякнули друг о друга. Падме достав тарелки с чашками, подала их Энакину, чтобы тот наложил еды. А когда он заканчивает, она несет уже полную тарелку ко столу, кладя каждую на свое законное место. Две маленькие одинаковые белые тарелочки полные каши у маленьких стульчиков. И рядом с каждой тарелочкой по красивой, ажурной ложечке. Потом идёт красивая, голубая чашка на блюдце, полная темного, крепкого кофе. За ней же ставится большая тарелка полная бекона с чуть подгоревшими яйцами. И только тарелка Энакина выглядит совершенно обычно, привычка со времен джедайства, ничего личного не иметь. Когда все на своих местах они без слов идут в разные стороны. Падме в комнату Люка, а Энакин в комнату Леи. Они будят детей одинаково. Поцелуем в лоб, шепотом «доброе утро солнце», и нежным поднятием на руки. Когда они возвращаются на кухню, у обоих на руках ещё сонные дети. Дети сразу же увидев друг друга и второго родителя, тихо бубнят в унисон. — доброе утро, — оба проснулись едва наполовину. Усадив каждого на их законный стульчик, оба родителя следом садятся на свои места. От еды и кофе ещё идёт пар. На кухне тесно от запахов. Каша детей, Бекон с яйцами Энакина и Кофе Падме. Лея отходит ото сна первой. Моргает. Потом тянется к ложечке, не спеша, будто проверяет, та ли это. Она проводит пальцем по ажурному узору ложечки. Да, точно та самая. Люку нужно больше времени. Он трёт глаза, зевает. Но запах любимой каши делает своё дело, он тоже тянется к своей ложечке. Лучи солнца нежно лежат на спутанных макушках детей. Падме смотрит на детей, подносит чашку к губам и прячет за ней улыбку. Энакин тоже медленно берется за свою вилку живой рукой. Металическая так и осталась лежать на скатерти, иногда поблескивая на лучах солнца. Лея ест с большей осторожностью. Держит ложку как мама. Аристократически, с правильно подогнутым мизинцем. Ложечкой она цепляет кашу с края тарелки. Ложка звякает о край тарелки. Подносит ко рту, дует надувая полные щеки, как белочка. И потом уже полностью съедает. Вытирает рот, если чувствует, что испачкался. Глазки чуть нахмуренны, она вся в своем деле. Второй ручкой она держит кашу поближе к себе. В отличие от сестры, Люк ест не тихо. Он правда очень, очень старается, но то ложка чуть съезжает, то каша вечно падает обратно в тарелку или норовит упасть прямо на коленки мальчика. Ест он чуть причмокивая. Пару раз ему удается донести ложку до рта, не растеряв кашу, но все же остается запачканным. Вся щечка в каше. Теперь Люк и сам пахнет кашей. Второй ручкой он старательно вытирает кашу о скатерть, стараясь делать это как можно незаметнее. — аккуратнее милый, — говорит Падме, чуть приподнимается беря салфетку и вытирает его грязное личико. Падме садясь обратно берется за блюдце, поднимая повыше. Второй рукой элегантно подносит чашку ко рту. Она слегка дует складывая губы в милый бантик. Запах кофе распространяется вокруг неё. Отпивает, дует и снова отпивает. Только чашка тихо стучит о блюдце. Её взгляд направлен на детей. Следит, чтобы не испачкались сильнее обычного. Особенно долго взгляд на Люке. Вдруг у её губ оказывается небольшой ломтик бекона. Она поворачивается и смотрит на мужа с легкой улыбкой. Энакин не может пустить жену на работу совсем голодной. Удовлетворенный тем что накормил жену Энакин возвращается к трапезе. Он ест чуть быстро, не успевая вдохнуть запаха мяса. Будто сейчас что то случится. Взгляд тоже направлен к детям. Но часто возвращается и задерживается на любимой жене. Теплый свет солнца делает её сияющей, словно она и правда ангел. Улыбка сама появляется на лице, а в глазах появляется блеск. Когда тарелки и чашки у всех оказались пусты, Энакин поднял детей со стульчиков и они втроем начали собирать грязную посуду. Падме успела сама убрать грязную чашку, и удалилась в комнату переодеваться. Энакин же берет механическую руку и присоединяет её. Когда вся посуда была в раковине они встали по выученным местам. Энакин моет. Тщательно, вымывая каждое жирное пятно. Лея вытирает. Любимым, мягким хлопковым полотенцем. Старательно, не оставляя ни одного развода. Люк расставляет все по своим местам. Блюдце к блюдцу, ложечку к ложечке, все действия отработанные. Слышен только звук воды и звона тарелок. Утром они все предпочитают быть в уютной тишине. Наконец закончив Энакин вытирает руки и подхватывает детей. Неся их переодеваться из спального в простую домашнюю одежду. Их вещи ушли в стирку, после каши на них пятна. Но в чистой им становится намного удобнее. И не дожидаясь отца они убегают в сторону родительской комнаты где сейчас собирается мама. Закончив скидывать всё грязное, Энакин тоже направился в комнату. В ней уже вовсю на кровати прыгали дети. Они всегда жаловались что у родителей самая удобная кровать и они хотят точно такую же. Падме же тем временем уже была почти готова. Она выглядела как всегда идеально, от укладки до украшений на запястьях. Сама идеал женской красоты по скромному мнению Энакина. Взяв сумочку она идёт к выходу из комнаты. И Энакин и дети плетутся следом, как за мамой уткой. Будто и правда не способны отойти далеко от любимой матери. У самого выхода она переобувается из уютных тапочек в каблуки так хорошо подходящие к её образу. И вот полностью собравшись она приседает и обняв детей целует их в щеки. — я пошла мои любимые, ведите себя хорошо, — Падме говорит это между поцелуями и встает. Энакин прямо перед ней, смотрит влюбленными глазами. Его уже она целует в губы. — ты тоже веди себя хорошо, — говорит Падме, и спустившись от губ к шее, оставляет поцелуй где то рядом с кадыком и шепчет, — люблю, — после этого она отходит, улыбается в последний раз и выходит из дома. Дверь щелкает. Энакин все ещё смотрит туда, где она стояла секунду назад, пока дети уже уносятся в глубь дома.