Часть 1

      Тренировочный двор лудуса пах потом, железом, старой кровью и мочой. Песок под ногами давно перестал быть жёлтым — серо-красный, втоптанный, липкий от воды, крови и грязи. Под конец тренировки кто-то блевал у стены, согнувшись пополам. Двое гладиаторов сидели на земле, тяжело дыша. Один снимал сандалию, и под ней слезала кожа — сырая, белая, с кровью по краям. У дальней колонны какой-то фракиец мочился прямо в угол двора, не дойдя до уборной — ему было всё равно, остальные даже не смотрели.       — Если можешь выть — можешь встать! — заорал инструктор на мальчика, скулящего на земле от судороги.       Никто уже не реагировал. Слишком устали. Каждый был занят тем, чтобы не упасть лицом в песок.       Какаши стоял ближе к деревянным манекенам. Грудь тяжело поднималась после последнего спарринга. Пот стекал по шее, спине, впитывался в грубую ткань перевязи. Предплечья забились настолько, что пальцы едва разжимались после меча. На ребрах — проступал свежий след от удара деревянным гладиусом. Под ногтями — песок и кровь, своя и чужая.       Инструктор — старый самнит с перебитым носом — прошёл мимо него, сплюнул в песок:       — Завтра выйдешь с сетью. Посмотрим, умеешь ли ты не только резать.       Какаши лишь кивнул. Поднял с земли свою тунику — мокрую, жёсткую от соли пота — и накинул на плечо. Прошёл через двор, где рабы уже тащили вёдра с водой, а кто-то скоблил кровь с тренировочных щитов, и направился к галерее над ареной. Там, в тени, сидел ланиста: толстый, хорошо одетый, пахнущий маслом и вином. Он считал деньги, пока рабыня обмахивала его от мух.       Какаши остановился внизу лестницы. Ждать пришлось долго. Потому что это тоже часть системы: раб должен помнить своё место.       — Что?       — Моя мать больна. Мне нужно увидеть её сегодня.       Ланиста поднял на него глаза.       — Ты дрался три дня назад. Уже потратил свой выход.       Какаши знал правила. Каждая победа на арене давала немного: монеты, еду, иногда право выйти в город на несколько часов. Но Какаши знал и другое: он приносил деньги. Очень большие деньги. Женщины кричали его имя на арене. Богатые римляне ставили на него. Он был ценным. А ценный раб — почти человек. Почти.       — Час, — сказал наконец ланиста. — И если сбежишь — твою мать повесят у ворот вместо тебя, — он почти добродушно развёл руками. — Не я придумал.       — Понял. ***       Колёса тяжело стучали по базальтовым плитам дороги, въезжая в Помпеи. Крытая повозка дергалась в стороны. Алессандра сидела, откинувшись на подушки, и чувствовала, как под туникой липнет к коже пот. Веер уже давно не помогал, но она продолжала им обмахивать себя.       Рим за два года приучил её к шуму, но Помпеи… Помпеи шумели и пахли иначе. Не благовониями и влажным мрамором. Здесь в воздухе стоял густой запах рыбы, морской соли, навоза, человеческого пота, хлеба, мочи в переулках, и сладковатой вони гниющих отбросов, которые не успели вывезти за стены.       За занавеской слышались крики торговцев, которые были повсюду:       — Свежие устрицы!       — Масло из Нолы!       — Осторожно, осёл!       Где-то рядом визжал ребёнок. Кто-то ругался. Мулы фыркали.       Повозка резко остановилась. Возница — худой смуглый кампанец с тряпкой на шее цокнул, перегнулся назад:       — Госпожа…       Алессандра даже не открыла глаз:       — Что?       — Дальше не пройдём.       — Почему?       — Форум забит. Какой-то сенатор приехал из Неаполя. Перекрыли улицу, — он сплюнул куда-то в сторону. — Будем стоять долго.       Один из солдат ругнулся:       — Проклятье, опять.       — О, Боги… — Алессандра отдёрнула ткань на окне и выглянула наружу. Главная улица стояла намертво. Повозки, носилки богатых матрон, мулы, рабы с амфорами, продавцы, дети, бегущие прямо под колёса. И жара. Боги, эта проклятая жара.       — Сверни туда, — кинула она в сторону бокового переулка.       Возница уставился:       — Госпожа?..       Она уже откинулась обратно:       — Так быстрее.       Рабыня рядом с ней — молодая гречанка с уставшими глазами — сразу напряглась:       — Домина… бедный квартал, там небезопасно.       — Я хочу попасть домой быстрее, а не безопаснее.       Снаружи один из охранников подъехал ближе:       — Госпожа, там тесно. И народ…       — У нас шесть вооружённых человек, — перебила она сухо. — Или вы боитесь прачек и пьяных рыбаков?       Охранник сжал челюсть:       — Нет, госпожа.       — Тогда едем.       Возница неохотно дёрнул поводья. Начались узкие переулки, где колёса едва проходили между стен. Здесь дома были ниже, грязнее, облупленные от сырости и времени. Из окон свисало мокрое бельё. Из канав вдоль улицы текла мутная вода вперемешку с помоями. Мимо проходили люди — худые, обожжённые солнцем — носильщики, рабы, портовые грузчики, проститутки с размазанной краской на глазах, женщина, вытряхивающая ночной горшок прямо в сточную канаву.       Несколько мальчишек остановились посмотреть на дорогую повозку. Один свистнул:       — Гляди-ка. Римская птица вернулась.       Другой засмеялся. Охрана сразу напряглась. Один из всадников положил руку на рукоять меча. Рынок ударил по ним шумом ещё до того, как повозка свернула на площадь. Здесь было тесно. Слишком тесно. Крики торговцев, визг ослов, стук деревянных колёс по камню, ругань, запах тухлой рыбы, дыма — всё смешивалось в одно вязкое марево. Под навесами висели потрошёные куры. На каменных прилавках блестели внутренности рыбы, уже начинавшей портиться на жаре. Кто-то прямо у стены резал козу — кровь стекала по желобу в канаву, где копошились мухи.       Когда дорогая повозка Алессандры появилась на площади, люди начали оборачиваться. Кто-то отходил, кто-то смотрел с раздражением, другие с голодным любопытством. Именно тогда, возле хлебной лавки, раздался женский крик. Здоровый мужчина в грязной тунике держал женщину за волосы, почти согнув её пополам. Она была босая, худющая, лет сорока, может больше — возраст рабов давно стирает работа. Красные от щёлока и воды руки прикрывали голову и лицо. Мужчина ударил рабыню кулаком в бок так сильно, что она захрипела.       — Где хлеб?! — орал он ей прямо в лицо, брызгая слюной. — Где, тварь?!       — Я не брала… клянусь… господин, я…       Он ударил снова тыльной стороной ладони. Голова женщины дёрнулась, губа сразу лопнула. Вокруг уже стояли люди, смотрели привычное зрелище.       — Останови, — Алессандра резко отдёрнула занавеску. Повозка ещё толком не замерла, а она уже вышла наружу. Сандалия почти сразу вступила в мокрую грязь у сточной канавы. Жара ударила в лицо. Охрана моментально напряглась.       — Госпожа…       — Уберите его от женщины.       Двое солдат тут же двинулись вперёд. Мужчина едва успел понять, что происходит, когда его оторвали от женщины.       — Эй! Это рабыня! Какого…       Один из солдат толкнул его к стене так, что у того лязгнули зубы.       — Тихо.       Женщина рухнула на колени. Дышала тяжело, со свистом, из носа и губы текла кровь. Алессандра подошла ближе, нагнулась и протянула ей белый шёлковый платок. На фоне рынка он выглядел почти нелепо — слишком чистый, слишком дорогой. Женщина уставилась на него так, будто не понимала, что это ей.       — С вами всё хорошо? — она оглядела лицо женщины, на скуле проступал синяк. Дрожащими руками она взяла платок, явно боясь испачкать.       — Госпожа… простите… я не…       Девушка уже не слушала:       — Вы обезумели? Что сделала эта женщина?       Мужчина тяжело дышал, дёргаясь в руках солдата.       — Эта дрянь украла хлеб!       — Кто свидетели? Эдил, любой другой магистрат, стража? Свидетелей нет. А ты занимаешься самосудом.       — Какие к чёрту свидетели? Это моя рабыня! — мужчина дернулся, но солдаты охрана скрутила ему руки.       — Он твой хозяин? — спросила Алессандра у женщины.       — Нет! — слова вырвались у неё сипло, с кровью на губах. Она тут же опустила голову ниже. — Нет, госпожа. Он мне не хозяин.       Мужчина у стены побледнел:       — Врёт! Эта шлюха…       Солдат резко дёрнул его назад за плечо. Тот ударился затылком о штукатурку и захрипел.       — Стража, отведите его к эдилам. Проследите, чтобы дали заслуженное наказание.       — Вы слишком добры, госпожа, — женщина опустила глаза. — Я не брала хлеб, госпожа. Клянусь богами. Я только… стояла у лавки.       — Скоро праздник Нептуна. Воров на рынке станет больше.       Толпа зашумела сильнее. Шёпот прошёлся среди торговых лавок:       — Римлянка…       — Смотри, как говорит…       — Это дочь эдилов?       — Нет, управителя…       Когда стража увела мужчину, улица начала возвращаться обратно в обычный шум рынка.       Какаши вышел из тени переулка Высокий. Кожа блестит от пота и пыли арены, на предплечьях свежие следы от ремней. Люди вокруг сразу расступились.       — Какаши… — выдохнула женщина почти испуганно.       Он подошёл к ней, присел на корточки рядом с матерью. Осторожно взял её за подбородок, поворачивая лицо к свету. Большой палец коснулся разбитой губы. Челюсть у него напряглась так сильно, что под кожей выступила мышца.       — Кто?       Женщина быстро покачала головой:       — Всё уже закончилось.       — Кто ударил тебя?       Она нервно посмотрела в сторону кареты Алессандры:       — Госпожа уже разобралась…       Какаши выдохнул. Потом поднялся. Он слегка склонил голову — ровно настолько, насколько требовали приличия.       — Госпожа.       Мать тут же опустила глаза ниже, будто боялась, что сын скажет лишнее.       — Благодарю за помощь моей матери.       — Не стоит, — девушка сложила руки перед собой. — Это и моя вина, что судят несправедливо.       Мать тихо тронула его за руку:       — Какаши, не надо…       Женщина чувствовала: он злится. Очень. Но Какаши даже не смотрел на неё. Его внимание на домине: пальцах, на которых осталась кровь его матери. Он снял с пояса чистую льняную повязку — одну из тех, которыми гладиаторы обматывают руки — и протянул ей.       — Ваши руки, госпожа. Не стоит пачкаться из-за таких мест.       Девушка взяла ткань.       — Благодарю. Ваша мать живет неподалёку? Как её имя?       — Амина, госпожа… — сказала женщина торопливо.       — Её зовут Амина, — перебил Какаши.       Солнце било по камням, шумел рынок, где-то кричали торговцы рыбой, пахло пылью, вином и горячим хлебом.       Он смотрел на Алессандру. На её одежду — слишком дорогую для этого квартала. Худобу, непривычную для дворянки. На тонкие пальцы, державшие его льняную повязку. На то, как спокойно она стояла среди грязи и бедняков, будто не замечала ни вони, ни взглядов вокруг.       — Да. Неподалёку, — ответил мужчина с лёгким акцентом, который так и не исчез полностью за годы в Италии.       Какаши повернул голову в сторону узкой улицы, уходящей вниз между домами.       — Здесь.       Мать тут же опустила глаза ещё ниже, будто ей было стыдно за сам вид их дома. Алессандра оглядела дом позади них. Задумчиво кивнула.       — Такие люди обычно не останавливают карету ради чужой крови.       Мать едва заметно напряглась:       — Какаши…       Он слегка склонил голову:       — Значит… спасибо, госпожа.       — Как я уже сказала — не стоит, — она подобрала полы платья, все еще держа его ткань в руках. Повозка тронулась, как только молодая госпожа в нее села. Скрывшись за поворотом, оставила после себя запах дорогих масел и чего-то слишком чужого для этого квартала.       Где-то наверху хлопало мокрое бельё, между домами и торговец рыбой продолжал орать цены. Рынок продолжил жить будто ничего не произошло. Амина всё ещё держала в руках вышитый платок.       — Пойдём домой.       Женщина быстро поднялась, придерживая бок.       — Я сама виновата, — торопливо сказала она, пока они шли к дому. — Не надо было стоять у лавки. Люди подумали…       — Люди всегда что-то думают.       Он открыл перед ней дверь. Комната внутри была маленькой: узкая кровать, глиняный кувшин, старый стол, запах влажной штукатурки и дыма. Амина села осторожно, будто боялась сломаться окончательно. Какаши опустился перед ней на корточки и взял её лицо в ладони уже мягче, чем на улице.       — Покажи.       Она послушно убрала платок от губы. Он долго смотрел на синяк, на рассечённую кожу. Потом резко отвернулся. Настолько резко, что деревянный стул у стены скрипнул от удара его руки.       — Я убью его.       Амина тут же подняла голову:       — Нет.       — Он ударил тебя.       — Его уже забрала стража.       — И что? Эдил даст ему штраф и отпустит через день.       Он подошёл к кувшину, налил воды в миску, намочил ткань. Движения у него были грубоватые, привыкшие ломать, а не лечить — но касался он её осторожно. Очень осторожно.       Амина смотрела на сына снизу вверх. На широкие плечи. На следы ударов. На руки, которые арена превратила в оружие.       — Ты не должен был выходить из переулка.       Он поднял глаза.       — Что?       — Такие госпожи… — она нервно сжала платок Алессандры, — они не смотрят на нас просто так. Она добрая. Но добрые господа опаснее жестоких. Он сел напротив неё.       — Почему?       Женщина горько улыбнулась:       — Потому что начинаешь забывать своё место.       С улицы донёсся детский смех. Какаши опустил взгляд на платок в её руках. Белая ткань, тонкая вышивка, следы крови. Он вдруг вспомнил её пальцы. Тонкие, без дрожи. Как спокойно она стояла перед разъярённым мужчиной. Он опёрся рукой о стену.       — Надо вернуть, — Амина осторожно сложила платок Алессандры.       Какаши повернул голову.       — Что?       — Платок, — она провела пальцем по вышивке. — Такие вещи не дарят беднякам.       Он долго смотрел на ткань. Потом забрал её из рук матери.       — Верну. ***       Вилла их семьи стояла на возвышенности, вдали от самого города — там, где воздух был суше и чище. Высокие наружные стены выходили прямо на улицу почти глухим фасадом: известковая штукатурка, местами потрескавшаяся от жары, редкие узкие окна под самой крышей, тяжёлые деревянные двери, окованные бронзой. После улицы, пропахшей рыбой и навозом, дом пах иначе: влажным камнем, оливковым маслом, дымом ламп, вином, дорогими благовониями, и едва уловимым запахом сырости, который всегда живёт в больших римских домах. В центре атрия находился имплювий — неглубокий бассейн для дождевой воды. Вода в нём была не прозрачной, а слегка мутной, с плавающими лепестками и зеленью по углам. Над ним — прямоугольное отверстие в крыше, через которое внутрь падал белый раскалённый свет.       У дверей стояли домашние рабы. С десяток. Кто-то забирал багаж, другие опускали голову. Кто-то украдкой смотрел на молодую хозяйку, вернувшуюся из Рима. Старый управляющий дома поклонился:       — Добро пожаловать домой, домина.       — Рада видеть вас в добром здравии, — девушка прошла по мозаичному полу. Подол ткани оставлял грязную дорожку от рыночной грязи. Она направилась в кабинет отца. Родителям произошедшее на рынке не понравилось, и они не тянули ей это сообщить.       — Я веду себя как мужчина? — она подняла глаза на мать. — Что я сделала мужского?.. А. Я помогла женщине. Да. Это действительно мужской поступок.       Женщина лишь выдохнула и посмотрела на мужа.       — Что ты делала там? Как оказалась?       Алессандра взглянула на отца.       — На главной улице толпа, мне нужно было проехать. Я приказала свернуть       Отец подошел к ней, пальцы коснулись её плеч.       — Ты поступила правильно. Но никогда больше не делай этого сама.       Алессандра приподняла брови.       — Поступок морален, но больше не повторять? Это абсурд.       Из открытого атрия, где в мраморный бассейн тихо стекала вода, подул ветер, всколыхнув светлую тогу на плечах отца. На груди широкая пурпурная кайма — знак власти, который в Помпеях значил почти столько же, сколько меч.       Мать Алессандры сидела в стороне на ложe, пальцы нервно перебирали складки паллы. Она уже поняла: спор сейчас будет не о женщине с рынка.       — Нет, это не абсурд, — ответил отец. — Ты поступила правильно как человек. И неправильно как дочь магистрата.       — Потому что я вышла из кареты?       — Потому что ты поставила себя между толпой и чужим гневом. Ты жила в Риме и начала забывать, как быстро толпа становится зверем.       Мать тихо вмешалась:       — Особенно в портовом городе перед праздниками.       — Значит, нужно было смотреть, как женщину бьют? — негодовала Алессандра.       — Нет, — отец ответил сразу, — нужно было приказать страже вмешаться, не выходя из кареты.       — То есть оставаться чистой?       — Да, — мужчина провёл рукой по краю мраморного стола. — Ты не понимаешь, что для этих людей ты не просто девушка. Ты — власть. Символ. Имя семьи. Если кто-то в толпе толкнул бы тебя… если бы нож оказался у пьяницы… если бы началась драка… Город говорил бы не о бедной женщине. Город говорил бы о том, что дочь управителя Помпей валялась в крови на рыбном рынке.       — И всё же я остановила это.       Мать тихо выдохнула:       — Алессандра…       — Да, — кивнул отец, — и поэтому я не наказал тебя.       Женщина сразу подняла взгляд на мужа:       — Луций…       — Ты думаешь, власть — это возможность делать всё, что считаешь правильным, — продолжил мужчина. — Нет. Власть — это обязанность выжить достаточно долго, чтобы продолжать удерживать порядок.       — Тогда эдилам следует лучше выполнять свои обязанности. И соответствовать статусу, чтобы я не выполняла их работу.       Алессандра выдохнула и добавила, уже не обороняясь:       — Я бы хотела отдохнуть. Дорога была долгой. ***       Через неделю бедняцкий квартал не утихал. На рынке хлебник перестал давать ей вчерашний хлеб дешевле. Женщина у колодца, раньше спокойно болтавшая с ней по утрам, теперь поджимала губы и отворачивалась. «Смотри, идёт любимица господ». Подобные речи стали звучать часто. Амина делала вид, что не слышала. Вообще теперь старалась двигаться тише, говорить меньше, не смотреть людям в глаза. Потому что бедные кварталы не любят тех, кто случайно оказался замечен наверху.       На рынках появились вскоре и другие разговоры:       — Просто так благородные женщины не выходят из кареты.       — Может, сынок у неё красивый.       Гладиатор, говорят.       — А-а-а…       — Тогда понятно.       Мужчины начинали ухмыляться. Женщины — наоборот, становились холоднее. Некоторые рабыни смотрели на Амину почти с ненавистью. Потому что её вдруг взяли в хорошие термы — не самые роскошные, но всё равно лучше стирки в щёлоке и городской грязи. Дома Амина плакала впервые за много лет, отвернувшись к стене, чтобы сын не видел.       — Амина! Ты слышала?! — соседка ворвалась в комнату.       Женщина вздрогнула от неожиданности, поднимая голову от шитья.       — Что?..       — Его высекли! На форуме! При всех!       Амина побледнела. Пальцы сжались на ткани.       — Кого?..       — Того самого! Который ударил тебя! Сказали — приказ сверху. Что нельзя бить даже рабынь без суда.       Соседка тараторила дальше, возбуждённо:       — А ещё тебя берут в термы Зофия! Старшая прачка уже искала тебя! Кто-то рекомендовал!       Пальцы женщины сильнее сжали иглу.       — Высекли?.. — переспросила она тихо, будто не поверила.       — На форуме! При всех! — соседка почти наслаждалась новостью. — Привязали к столбу у базилики. Говорят, сам писец зачитал приказ. Чтобы другим неповадно было.       Амина медленно опустила шитьё на колени.       — Дура… — прошептала она вдруг.       Соседка моргнула:       — Что?       — Дура эта госпожа, — Амина подняла на неё взгляд. — Молодая. Глупая. Такие вещи не делают просто так.       Соседка нахмурилась:       — Тебя чуть не забили до смерти.       — И что? — Амина резко вскинула голову. — Думаешь, рынок этого не видел тысячу раз? Рабов бьют каждый день. Женщин бьют каждый день. Иногда убивают прямо в переулках. И никому нет дела.       Она ткнула пальцем в сторону улицы:       — А теперь есть дело. Потому что она посмотрела.       Соседка неловко переступила:       — Но тебе же лучше. Термы… работа…       — Лучше?       Она покачала головой.       — Теперь все думают, что я полезла наверх через чужую милость. Знаешь, что бывает с такими женщинами?       Соседка молчала.       — Их ненавидят свои. А господа всё равно считают грязью.       — А сын твой что сказал?       Взгляд дёрнулся к двери. Туда, где Какаши обычно снимал сандалии после лудуса.       — Ничего.       Соседка фыркнула:       — Этот ничего? Да весь квартал видел его лицо после рынка.       Амина опустила глаза.       — Вот поэтому мне и страшно. Такие люди, как мы, выживают только пока молчат и терпят. А мой сын… он уже слишком долго убивает людей, чтобы уметь терпеть правильно.       Снаружи послышался шум улицы, чей-то смех, далёкий крик торговца. Амина вдруг посмотрела на аккуратно сложенный белый платок, лежавший у стены. И сказала почти шёпотом, будто самой себе:       — Благородные люди уходят домой и забывают. А бедняки потом ещё месяц живут среди последствий. ***       Один из надсмотрщиков у двери лениво поднял голову:       — Опять не сбежал, значит.       Какаши только бросил деревянный жетон — знак разрешённого выхода. Надсмотрщик поймал его и хмыкнул.       — Твоя мать ещё жива?       — Да.       — Ну и хорошо. Ланиста любит, когда у бойцов есть причина не дохнуть на арене.       Плечи всё ещё ломило после тренировки. Под рёбрами тянуло от старого ушиба. Кожа на ладонях снова треснула от рукояти меча, и засохшая кровь неприятно стягивала пальцы.       В столовой было шумно. На длинных деревянных столах миски с чечевицей и бобами, кислое вино, разбавленное водой, грубый хлеб, который крошился как песок. Кто-то ел молча. Кто-то уже был пьян. Двое галлов спорили из-за костей. Один молодой ретиарий блевал прямо возле стены, не успев выбежать наружу.       Он взял миску у кухни и уже собирался пройти к своему месту у стены, когда справа раздался хриплый голос:       — О-о-о… смотрите, кто вернулся.       За столом сидели четверо. Пьяные. Уже красные от вина. Среди них — Марк, тяжёлый мирмиллон из Капуи, лет сорока, с расплющенным ухом и носом, сломанным столько раз, что тот смотрел в сторону. На груди — старые шрамы от кошачьих когтей арены.       — Англичанин, — ухмылялся он, обнажив жёлтые зубы. Какаши не обратил внимания. Тогда Марк повысил голос, чтобы слышал весь стол:       — Если госпожа снова захочет посмотреть на тебя, позови нас тоже.       За столом прыснули.       — Да-а…       — Может, и нам перепадёт платочек.       — Или место в хороших термах, — гоготнул ещё один.       Какаши остановился.       — Повтори.       Марк фыркнул, пытаясь не показать, что трезвеет:       — Что? Шуток не понимаешь?       Какаши поставил миску на ближайший стол. Люди вокруг уже отворачивались. Некоторые — наоборот, смотрели слишком внимательно. В лудусах драки были почти таким же развлечением, как арена. Какаши остановился возле Марка.       — Ты говоришь о женщине, которая вступилась за мою мать.       — А я что? Я ничего. Просто думаю — если богатой римлянке понравился один раб, может…       Удар был настолько быстрым, что никто сначала не понял, что произошло. Марк вместе со скамьёй рухнул на пол, врезавшись спиной в стол позади. Миска перевернулась ему на грудь. Вино разлилось по полу.       Кто-то тихо выдохнул:       — Проклятье…       — Ты… — Марк дёрнулся подняться.       Какаши шагнул вперёд.       — Ещё раз, откроешь рот в сторону моей матери или той женщины… — он наклонился ближе. — я вырву тебе язык ночью, пока ты спишь. ***       Пир начали ближе к закату, когда камень дома наконец перестал обжигать ноги сквозь подошвы сандалий.       Вилла Луция была полна людей ещё до прибытия главных гостей. Атрий гудел голосами: клиенты отца, местные магистраты, несколько богатых торговцев, два старых ветерана, которых Луций держал при себе скорее из уважения к прошлым услугам, чем по необходимости. Воздух стоял тяжёлый от лампового масла, вина, человеческого пота и благовоний, которыми пытались заглушить запах кухни. Рабов было больше, чем гостей. Они двигались быстро и почти бесшумно: несли подносы, подливали вино, убирали объедки. Один мальчишка-раб уже получил оплеуху от старшего слуги за то, что пролил соус на мозаичный пол. Другой, совсем юный, едва удерживал огромное серебряное блюдо с жареными птицами — руки дрожали от тяжести.       Алессандра лежала на своём ложе почти идеально спокойно, как учили в Риме. Золото на запястьях, волосы уложены по римской моде — слишком тщательно для Помпей, и это сразу бросалось в глаза местным матронам. Мужчины говорили громко.       — Фракиец из Капуи умер за три удара.       — Нет, за четыре.       — У него кишки вывалились ещё после второго.       — А англичанин? Видел его?       — Тот беловолосый?       — Да. Чудовище.       — Женщины его любят.       — Женщины любят всё, что красиво и убивает других мужчин.       Все рассмеялись.       Из глубины дома доносился запах жареной свинины, рыбы в соусе, мёда и кориандра. Повара орали друг на друга. Где-то плакал раб, обжёгший руку. Надсмотрщик кухни матерился на греческом.       Позже, когда солнце уже опустилось ниже крыш, привели гладиаторов. Скорее как дорогих животных, которых показывают на пиру. Двое мирмиллонов, темнокожий, привезённый с севера Африки — худой, с перебитым носом — и Какаши. Вычищенные, вымытые, в свежих туниках, без украшений — только бронзовые жетоны лудуса на шеях. Женщины на них засматривались. Не романтично — жадно. Одна молодая матрона рядом с мужем слишком долго задержала взгляд на руках одного из гладиаторов, и её супруг это заметил. Позже он будет трахать её дома просто потому, что разозлился.       Ланиста улыбался всем одинаково жирно и любезно:       — Лучшие бойцы Кампании. Особенно этот, — он хлопнул Какаши по плечу, как дорогого жеребца. — Семь побед подряд.       — Эй, англичанин. Это правда, что ты убил человека зубами? Несколько мужчин заржали. Какаши спокойно посмотрел на него:       — Нет. Ножом было быстрее.       Мужчины захохотали ещё громче, уже довольные тем, что «зверь» умеет говорить.       — Животные, — пробормотала Алессандра.       Мать, сидевшая рядом с ней, сделала глоток вина и поставила кубок.       — Конечно животные. Им скучно, они выпили слишком много вина. Ничего нового. Через час половина из них будет спорить о философии и достоинстве Республики. А сейчас им хочется смотреть на кровь и чувствовать себя сильнее кого-то.       — Даже фасция держит их животы лучше, чем честь       — Сегодня они смеются над ним. Завтра будут ставить на него деньги, — сказала её мать. — А их жёны — молиться, чтобы он посмотрел в их сторону. Таков Рим.       Ланиста тем временем продолжал торговать своими бойцами почти открыто:       — Через месяц игры в Ноле. Этот, — снова рука на плече Какаши, — может выйти против двух сразу. Народ любит такое.       — Если выживет, — хмыкнул один из ветеранов.       — Если не выживет — полюбят ещё сильнее, — спокойно ответил ланиста под общий смех.       Она наклонилась ближе к матери:       — Не помню этого раба.       — Он стал популярен как раз незадолго до твоего отъезда в столицу.       — Ясно.       — Это его матери ты помогла?       — Да.       Один из рабов разлил вино рядом с ложем гостя. Удар пришёл мгновенно. Раб упал на колени, разбив губу о край стола. Музыканты продолжили играть у дальней стены — флейты и маленькие барабаны. Танцовщицы из Сирии двигались медленно под шум голосов, почти теряясь среди дыма ламп.       Алессандра поднялась, пока мужчины всё ещё смеялись над очередной шуткой про арену и вспоротые животы. Подол её светлой столы скользнул по мозаике, между низких столов, мимо рабов с подносами. Один юный раб едва успел отступить, чтобы не задеть её локтем — и сразу опустил голову так низко, будто ждал удара. Алессандра прошла дальше, через таблинум отца во внутренний сад.       Музыка продолжалась. Кто-то уже спорил о ценах на зерно. Один из гостей слишком громко рассказывал, как видел казнь беглого раба возле Стабиевых ворот.       Музыка в атрии становилась всё громче по мере того, как пустели кувшины. Мужчины уже развалились на ложах менее чинно. Кто-то снял сандалии. Кто-то говорил с набитым ртом. Виночерпии едва успевали подливать фалернское в кубки.       — Всё-таки Вергилий переоценён, — лениво протянул один из гостей, толстый торговец шерстью. — Слишком много жалости. Мужчина должен писать о победах, а не о страданиях.       — Потому что ты никогда не читал дальше первых строк, — фыркнул пожилой адвокат рядом. — «Энеида» — о долге перед богами.       — Боги? — хмыкнул другой. — После землетрясения? Да боги давно бросили Кампанию.       Несколько человек недовольно зашумели. Суеверия здесь не любили задевать всерьёз.       — Осторожнее с такими словами.       — Почему? Везувий дымит уже который год.       — Гора всегда дымила.       — А храмы всё равно трескаются, — заметил ветеран с седой щетиной. — Я был в Геркулануме на прошлой неделе. Статуя Меркурия опять упала.       — Это потому что жрецы воруют деньги на ремонте, а не потому что Юпитер разгневался, — рассмеялся кто-то.       Рабыня в тонкой выцветшей тунике подошла подлить вина одному из гостей — молодому патрицию с влажными от жара кудрями. Он почти не слушал спор о богах. Его взгляд давно сполз ниже выреза её одежды. Когда она наклонилась к кубку, его рука спокойно легла ей на бедро. Просто. Буднично. Как берут со стола хлеб. Рабыня вздрогнула едва заметно, но продолжила наливать. Мужчина сжал пальцы сильнее, провёл ладонью выше под тканью.       — Осторожнее, — усмехнулся он друзьям, — а то расплескает.       За столом кто-то хохотнул. Её лицо оставалось пустым, почти каменным — той особой пустотой, которой рабы учатся очень быстро. Не сопротивляться. Не смотреть в глаза. Не показывать страх, иначе станет хуже.       Какаши видел это. Он стоял позади остальных гладиаторов, с прямой спиной, сложив руки за спиной, как приучали в лудусе перед богатыми гостями. Только взгляд на мгновение задержался на пальцах мужчины под чужой туникой. И ушёл в сторону. Потому что гладиатор, который вмешивается в дела свободных граждан, долго не живёт. Особенно раб-гладиатор.       — Эй, англичанин, — пьяный всадник лет сорока ткнул пальцем в старый шрам у Какаши под ключицей — белёсый, неровный, уходящий вниз под ткань туники. — Это от чего? Похоже, тебя когда-то вскрыли как рыбу.       Несколько мужчин оживились. Такие истории им нравились больше поэзии.       — Копьё.       — На арене?       — Нет.       — Тогда где?       — В Британии, — произнёс Какаши наконец. — До того, как меня продали.       Кто-то присвистнул.       — Варвары.       — Все вы там режете друг друга с детства?       — Почти.       Одна из молодых матрон — совсем ещё юная, с тяжёлой причёской по столичной моде — слишком долго смотрела на шрам. С тем болезненным любопытством, с каким богатые женщины иногда смотрят на опасных животных за решёткой. На сильное тело. На следы насилия. На мужчину, которого можно желать именно потому, что он не человек по закону.       Пальцы её мужа впились ей в предплечье под столом так резко, что она дёрнулась. Улыбка осталась у него на лице — для гостей.       — Ты перестала слушать разговор?       Женщина быстро опустила глаза.       — Нет, супруг.       Он сжал руку сильнее. Так, что под тонкой тканью наверняка останутся синяки.       — Тогда смотри на свободных мужчин, а не на рабов.       Она побледнела и кивнула:       — Да, супруг.       Разговоры за столом продолжились.       — Если Аполлон действительно справедлив, почему хорошие люди дохнут от лихорадки, а плохие живут до старости?       — Потому что богам плевать на справедливость, — пьяно рассмеялся торговец.       — Осторожнее…       — Да брось. Если бы Юпитер карал за богохульство, половина сената уже сгорела бы.       Смех снова прокатился по залу.       Мать подозвала личную рабыню Алессандры — гречанку Дафну. Та быстро подошла и склонилась.       — Узнай, всё ли в порядке у домины.       — Да, госпожа.       Дафна быстро шла вдоль стены атрия, стараясь держаться незаметно — как и положено хорошей рабыне в богатом доме. В руках — складки собственной простой туники, глаза опущены. Она уже почти миновала столы с гостями, когда чей-то сандалий перегородил ей путь.       — Куда так спешишь?       Запах вина ударил раньше слов. Мужчина был грузный, лет под пятьдесят, с тяжёлым подбородком и жирноватыми пальцами, унизанными кольцами. Один из местных землевладельцев — достаточно богатый, чтобы лежать ближе к хозяину дома, и достаточно пьяный, чтобы забыть меру. Он поймал Дафну за предплечье. Рабыня сразу замерла. Не дёрнулась — потому что рабы не вырываются от свободнорождённых мужчин. Только опустила голову ещё ниже.       — Господин… меня послала домина.       — Ну так домина подождёт, — он ухмыльнулся, сжав пальцы сильнее. — Гречанка?       Дафна коротко кивнула.       — Я так и понял. У вас глаза одинаковые. Испуганные.       За соседним ложем кто-то хохотнул, но вмешиваться не стал. Пьяный мужчина лапает красивую рабыню на пиру — обычный вечер. Он потянул её ближе, пальцем цепляя край ткани на плече:       — Луций держит хорошеньких служанок.       Дафна побледнела, но молчала. Она знала правила. Если господин гостя пожалуется — накажут её, а не его.       — Убери руки от моей служанки. Здесь не хлев.       Шум рядом будто на секунду просел. Мужчина обернулся медленно, всё ещё держа Дафну.       Алессандра стояла в проходе между колоннами внутреннего сада. Мужчина пьяно усмехнулся: — Осторожнее, домина. Тогда твой отец не дождётся моего голоса на выборах.       Несколько гостей мгновенно сделали вид, что заняты вином. Потому что это уже стало политикой.       Алессандра подошла ближе. Так близко, что мужчине пришлось поднять голову.       — Без языка ты ничего не скажешь.       Дафна почувствовала, как пальцы на её руке дрогнули. Алессандра смотрела прямо на мужчину:       — Калек в Республике не уважают.       Неприятная тишина повисла в небольшом зале. Мужчина отпустил руку Дафны.       — Дерзкая девчонка, — пробормотал он, пытаясь сохранить лицо. — Рим тебя испортил.       — А тебя — вино, — спокойно ответила Алессандра.       Он фыркнул, откинулся обратно на ложе и схватил кубок, будто разговор ему наскучил. Рабыня сразу отступила на шаг назад, растирая запястье. На коже уже проступали красные следы от пальцев. Алессандра выдержала взгляд мужчины ещё секунду, выждала, чтобы тот отвернулся. Затем пошла дальше.       — Моя мать тебя послала?       — Да, домина.       — Тогда идём.       Только когда они свернули в коридор, подальше от гостей, рабыня тихо выдохнула:       — Не стоило, домина.       — Стоило.       Дафна нервно сжала пальцы:       — Он друг вашего отца.       — Он старик, который считает, что его голос ещё что-то весит.       — Такие мужчины мстительны.       — Никакая пьяная рожа не может трогать женщину. Кем бы она не была. ***       В разгар ночи жар от печей кухни стоял такой, что воздух дрожал. Раб поворачивал тушу над огнём, обливая жиром потрескавшуюся кожу. Где-то звенела посуда. Старшая кухарка орала на мальчишку, который разбил глиняную миску. Пахло дымом, чесноком, вином, кислым тестом и потом людей, работающих без остановки с рассвета.       Дафна прижала к груди маленький бронзовый кувшин для молока и быстро свернула за угол кладовой — и почти врезалась в кого-то. Она резко отшатнулась. Кувшин качнулся в руках.       Какаши придержал кувшин, чтобы тот не выпал.       — Осторожнее.       Дафна сразу опустила взгляд:       — Прости… господин.       Он усмехнулся.       — Не господин.       Какаши отпустил кувшин, но взгляд задержался на её руке. На красных следах от пальцев. Он прислонился плечом к стене.       — Твоя хозяйка любит проблемы.       Дафна всё ещё растирала запястье, будто пыталась стереть следы чужих пальцев. Она осторожно посмотрела на Какаши снизу вверх.       — Домина всегда такая. Не любит, когда мужчины… много пьют.       Он молчал. Дафна сглотнула и продолжила чуть быстрее, будто оправдывая хозяйку перед чужим человеком:       — В Риме также было. Один сын всадника ударил мальчика-раба за то, что тот пролил вино. Домина… поставила его на место.       — Она часто так делает?       Дафна замялась. Потому что честный ответ был опасен и для госпожи, и для самой рабыни.       — Домина… не любит несправедливость.       — В Помпеях это неудобная черта характера.       Дафна опустила глаза на кувшин.       — Я знаю. Но домина росла не здесь последние годы.       Какаши смотрел на неё молча.       — В Риме многие говорили красиво. Про справедливость. Про достоинство. Про философов. Особенно мужчины после вина.       Она нервно поправила ткань на плече.       — Только обычно это заканчивается, когда нужно наказать своего раба или защитить свою выгоду.       Какаши чуть прищурился:       — А она?       — Госпожа… не всегда понимает, что будет потом.       Она быстро опустила голову ниже.       — Мне нужно идти. Госпожа ждёт молоко.       Какаши не двинулся с места, всё ещё подпирая плечом стену.       — Боишься, что тебя накажут за задержку?       Дафна кивнула. Какаши посмотрел на её руку ещё раз — на красные следы.       — Тот толстый любит хватать служанок?       — Такие мужчины любят всё, что слабее их.       На кухне кто-то заржал:       — Смотри не сдохни у печи, сириец!       Дафна нервно переступила с ноги на ногу.       — Мне правда нужно идти.       Какаши наконец оттолкнулся от стены, освобождая проход.       — Твоя госпожа не понимает, насколько опасно делает.       Дафна остановилась.       — Она считает, если молчать, будет хуже.