Первая струна

Мондштадт, таверна "Кошкин хвост". Вечер. Ты приходишь в себя на деревянной скамье у окна. Голова тяжёлая, перед глазами плывут цветные пятна. Рядом садится девушка с растрёпанными светлыми волосами. В руках у неё поднос с двумя кружками. – Ты очухалась? – Где я? – Мондштадт. Тебя принесли утром. Ни документов, ни вещей. Ты хоть имя своё помнишь? Ты напрягаешь память – и находишь там только пустоту. – Нет. – Плохо. Ладно, позже придумаем. Для начала зови меня Дайона. А это… Дверь таверны распахивается. Входит парень в зелёном плаще и берете с пером. В руках – старая деревянная арфа, покрытая царапинами. Он плюхает её на стойку, будто это не инструмент, а вязанка дров. – Привет, Маргарет! Сегодня я принёс новую песню. Надеюсь, она стоит кружечку… или две. Барменша вздыхает. – Венти, ты уже должен мне за прошлую неделю. – Ах, пустяки! В этот момент ты смотришь на него. И мир замирает. Ты не знаешь этого человека. Ты не помнишь ничего. Но в груди что-то сжимается. Будто ты увидела того, кого искала всю жизнь – хотя эта жизнь началась сегодня. Дайона замечает твою реакцию. – Эй, ты чего? Знакомый, что ли? – Не знаю. Но мне кажется… я должна его знать. Венти оборачивается. Его взгляд скользит по залу, на секунду задерживается на тебе – и тут же отводится. Он не узнаёт тебя. Ни капли. Площадь перед собором. День спустя. Ты сидишь на ступенях. Венти подсаживается рядом, кладя арфу на колени. – Ты новенькая? – Можно и так сказать. Я ничего не помню. – Совсем ничего? – Абсолютно. Он проводит пальцами по струнам. Из-под его рук рождается тихая, почти невесомая мелодия. Колыбельная. Очень старая. – Знаешь, иногда забывать полезно. Особенно если то, что было до, причиняло боль. – А если я никогда ничего не чувствовала? Что тогда? Венти молчит. Пальцы замирают на струнах. Из подворотни выскакивает кот и несётся прямо на тебя. Ты вздрагиваешь – и машинально хватаешься за… пустоту. Не за меч. Не за кинжал. Но твоя рука сделала такое движение, будто привыкла к оружию. Венти замечает. – Ты тренировалась. – Я не знаю. Но руки помнят. – Хм. Интересно. Он встаёт, берёт арфу и уходит, насвистывая ту же колыбельную. Ты закрываешь глаза – и вдруг понимаешь: эта мелодия тебе знакома. Не по звуку. По отголоску, который живёт в каждой клетке. Ты слышала её раньше. Там, где нет памяти, но есть чувство. Крыша заброшенного дома. Полночь. Тебе не спится. Ты бродишь по городу, как призрак. Вдруг слышишь музыку. Не из таверны. Не с площади. Сверху. Венти сидит на коньке крыши, свесив ноги, и перебирает струны. Но играет он не колыбельную. То, что льётся сейчас, – это плач. Древний, безымянный, полный тоски. – Не спится? – ты забираешься на крышу, садишься рядом. – Не очень. – Что это за песня? – Старая. Очень старая. – он не смотрит на тебя. – Её никто не помнит. – Я помню. Пальцы замирают. Он поворачивается. В его глазах – не удивление, а что-то другое. Боль. И страх. – Ты не можешь. – Могу, – ты смотришь на него. – Эта мелодия у меня внутри. Она была там всегда. – Это невозможно. – Тогда объясни. Венти молчит. Долго. Потом убирает арфу в сторону и смотрит на луну. – Я знал одну девушку. Давно. Она играла эту песню. И умерла, потому что мир не должен помнить того, что было до него. – Я – она? – Не знаю, – шепчет он. – Но если это правда… ты должна уйти. Чем дальше, тем лучше. – Почему? – Потому что если ты останешься, ты умрёшь. Снова. Он встаёт, не глядя на тебя, и спрыгивает с крыши. Ты остаёшься одна. С мелодией, которая разрывает сердце. Улочка за собором. Раннее утро. Ты идёшь за Венти. Он не оглядывается, но знает, что ты рядом. – Ты не ушла, – говорит он, не оборачиваясь. – Нет. – Зря. – Я хочу знать правду. Он резко останавливается. Разворачивается. В его глазах – усталость. – Правда в том, что ты – ошибка. Мир однажды сломался, и ты была частью этой поломки. Когда его чинили, тебя стёрли. Но что-то пошло не так. – И теперь я здесь. – Да. – И что будет? Венти смотрит на тебя долго. Потом протягивает руку. – Я не знаю. Но мы можем попробовать это выяснить вместе. Ты берёшь его за руку. Впервые за несколько дней ты чувствуешь не пустоту, а тепло.