Часть 1

Маленький Исо любил вечера в доме семьи. Бабушка с мамой что-то готовили на кухне, там звенели медные тазы, пахло жареным перцем и свежим лавашом, изредка доносился перестук ножа по доске. Отец Мехмет и дядя Шериф занимались своими делами в кабинете, плотно закрыв дверь, никого не впуская, иногда оттуда слышались приглушённые голоса и шорох бумаг, но мальчик знал: взрослым сейчас не до него. А он вместе с двумя старшими братьями: Оручем и Фатихом играл во дворе, если было тепло и ему позволяли. Двор был выложен старыми каменными плитами, в трещинах которых росли травинки. По углам темнели кусты чая и жасмина, а под раскидистым тутовым деревом стояла беседка с широкой резной скамьёй. Это было рутиной, к которой он так привык, и это было фундаментом в их доме. — Исо, младший сын мой, что ты делаешь? — мальчик поднял голову, когда услышал голос отца. Он что-то выводил палкой на скамейке в беседке, иногда бросая взгляды на братьев, которые решили поиграть вдвоём, ведь он ещё маленький для таких игр. В ответ он лишь пожал плечами и грустно улыбнулся. — Не берут тебя с собой играть два балбеса? — Мехмет покачал головой, пряча усмешку в усы. Он подозвал сына к себе рукой, параллельно доставая из-под скамьи старый кожаный мяч, потемневший, с тугими швами, но всё ещё упругий. Этим мячом когда-то сам Мехмет гонял во дворе своего отца, а теперь мяч перешёл к сыновьям. Исо радостно хлопнул в ладоши и спрыгнул со скамьи. Он подбежал к отцу, нетерпеливо подпрыгивая на месте, и со всей силы ударил по мячу. Мяч глухо стукнулся о землю, отскочил от стены дома и покатился прямо к братьям. Старшие обернулись на шум. Оруч широкоплечий, с хитрым прищуром, поддел мяч ногой и крикнул: — Эй, мелкий, это наш мяч! — Теперь наш, — спокойно ответил Мехмет, подходя ближе. — Давай-ка, Исо, покажи им, чему я тебя учил. Оруч и Фатих переглянулись. Фатих высокий, молчаливый, всегда сдержанный, чуть заметно улыбнулся и кивнул брату: мол, давай, пусть играет. Исо, чувствуя поддержку отца, смело побежал за мячом, ударил снова, на этот раз мяч пролетел мимо Оруча, но Фатих легко его остановил. — Слабовато, — сказал Оруч, но без злобы, скорее поддразнивая. — Давай-ка лучше с нами. Фатих, вставай на ворота. А ты, Исо, будешь нападающим. Отец судья. Мехмет кивнул, отошёл в сторону, скрестил руки на груди. Игра началась. Исо носился по двору, пыхтя и размахивая руками, иногда бил мимо мяча, иногда попадал так, что мяч улетал в кусты жасмина. Оруч лихо обводил брата, подшучивая: «Ну где ты, Фатих? Лови!» Фатих молча, но ловко выбивал мяч из-под ног Оруча и откатывал его Исо. Тот снова бежал, падал, вставал, отряхивал коленки и снова бил. В какой-то момент калитка скрипнула, и вошёл дядя Шериф. В одной руке он держал пакет с хлебом, в другой газету. Увидев возню во дворе, он остановился, покачал головой и усмехнулся: — Это что у вас тут? Матч века, а меня не позвали? — Дядя Шериф! — закричал Исо и бросился к нему, чуть не споткнувшись о собственный шнурок. — Ты с нами! Ты будешь в моей команде! Шериф рассмеялся, передал хлеб и газету вышедшей на крыльцо маме и не спеша спустился во двор. Он снял пиджак, аккуратно повесил на спинку стула, закатал рукава рубашки. — Ну, показывай, куда бить. Только чур я в защите. Оруч тут же перестроил команды: он и Фатих против Исо и дяди Шерифа. Мехмет остался судьёй, но время от времени не выдерживал и сам подбивал мяч ногой, за что получал шутливые упрёки от сыновей. Игра закипела с новой силой. Оруч ловкий, быстрый, то и дело уходил от дяди, но то, двигался хитро: он не бегал, а перехватывал мяч короткими шажками, предугадывая траекторию. Фатих, как всегда, был надёжен, он редко смеялся, но в его глазах танцевали искорки, особенно когда Исо удавалось дотянуться до мяча. А Исо в этот вечер будто подменили. Он бежал, высунув язык, с таким упорством, что даже Оруч присвистнул: — Смотри, Фатих, наш маленький брат сегодня настоящий ас! И в какой-то момент, когда дядя Шериф перехватил мяч у Оруча и мягко откатил его Исо, мальчик разбежался, зажмурился и ударил мяч, шлёпнувшись о землю, подскочил, чиркнул по ноге Оруча и покатился прямо в угол импровизированных ворот, которые обозначали два кирпича. — Гол! — заорал Исо так, что из кухни выглянули мама и бабушка. Он подпрыгнул, закружился на месте и повис на шее у дяди Шерифа. — Ты видел? Я забил! Я забил! Шериф подхватил его, прижал к груди и засмеялся: — Видел, видел, маленький. Теперь нас будут бояться. Оруч развёл руками, делая вид, что обижен: «Это всё дядя, он нас перехитрил». Фатих молча подошёл к Исо, потрепал его по макушке и сказал тихо: — Молодец. Теперь ты настоящий игрок. Из кухни донёсся голос бабушки: «Чай остывает! Переставайте играть, стол накрыт». Но никто не спешил. Мехмет, до этого стоявший в стороне с улыбкой, подошёл к сыновьям и дяде, положил руку на плечо Оруча: — Ладно, бойцы, последний гол и за стол. Исо, ты сегодня герой, так что тебе первый кусок пиде. Оруч и Фатих согласно кивнули. Исо, всё ещё сияющий, встал на позицию. Игра продолжилась, но уже не всерьёз, больше возни и смеха, чем борьбы. Когда мяч в очередной раз укатился под крыльцо, Мехмет объявил ничью. Они зашли в дом все вместе, раскрасневшиеся, запыхавшиеся, пахнущие пылью и вечерней прохладой. За столом Исо сидел между отцом и дядей Шерифом, чувствуя себя самым главным. Оруч и Фатих, его старшие братья, теперь смотрели на него иначе с уважением, как на равного. А потом, когда стемнело и разошлись по комнатам, Исо долго не мог уснуть. Он лежал под клетчатым одеялом, прижимая к груди старый кожаный мяч, и слушал, как за стеной отец и дядя Шериф тихо говорят о чём-то своём, а на кухне братья пьют чай и смеются. Сквозь открытое окно доносился азан с далёкой мечети, и Исо засыпал с улыбкой, потому что знал: завтра снова будет вечер, снова двор, снова отец, братья и дядя Шериф. И он снова будет играть. И, может быть, забьёт ещё один гол. На следующий день Исо проснулся от запаха горячего сымита — кунжутных бубликов, которые бабушка пекла только по утрам. Он сладко потянулся в кровати, ещё слыша в ушах вчерашний смех братьев и крики «Гол!». За окном уже вовсю светило солнце, по двору бегали воробьи, а с кухни доносился звон чашек и негромкий разговор мамы с бабушкой. — Исо! Опять спишь? — раздался из коридора голос Оруча. — Завтрак стынет! Мальчик мигом вскочил, наскоро умылся ледяной водой из медного кувшина и побежал к столу. Мехмет уже сидел во главе стола с чашкой чая в руке, листая какую-то бумагу. Дядя Шериф, как всегда, читал газету, изредка поглядывая на племянник и чему-то улыбаясь. Фатих молча намазывал сыр на хлеб, а Оруч уже успел съесть две порции и теперь поддразнивал Исо: — Сегодня в школу, маленький герой. Смотри не зазнавайся, а то гол вчерашний был чисто случайный. — Не случайный! — надулся Исо, но тут же улыбнулся, потому что знал: Оруч просто дразнит. После завтрака мама помогла ему застегнуть белую рубашку и поправила синий пиджак с гербом школы. Форма была добротная, из хорошей ткани, сидела на Исо как влитая. Он любил её, чувствовал себя в ней важным, почти взрослым. — Водитель ждёт у ворот, — сказала мама, поцеловав его в макушку. — Но Фатих обещал сам забрать тебя после уроков. Не убегай ни с кем. — Хорошо, — кивнул Исо, схватил ранец и выбежал во двор. Машина мягко тронулась, и Исо, глядя в окно на знакомые улицы с низкими домами и апельсиновыми деревьями, думал о школе. Обычно он не очень любил уроки, особенно математику, но сегодня почему-то на душе было легко и радостно. Может, потому что вчера он забил гол. А может, потому что сегодня что-то должно было случиться. Школа, большая и шумная, встретила его привычным гомоном. На широком дворе, выложенном каменной плиткой, толпились дети: старшеклассники важно расхаживали группками, младшие носились друг за другом, некоторые сидели на скамейках под платанами и листали учебники. Солнце уже припекало, и воздух пах мелом, цветущим жасмином с клумб и ещё чем-то сладким — кажется, из школьной столовой. Исо огляделся в поисках своих одноклассников, но взгляд его вдруг замер. У стены, под большим фикусом в кадке, стояли две девочки. Одна та, что помладше, с длинной тёмной косой, в которой были вплетены разноцветные бусинки — маленькие синие, красные, зелёные, — перебирала их пальцами, рассеянно слушая подругу. Она улыбалась, и в улыбке её было что-то солнечное, тёплое, как тот самый вечерний свет во дворе. Другая девочка что-то оживлённо рассказывала, жестикулируя, но та с бусинками лишь кивала и поглядывала по сторонам. Исо замер, как вкопанный. Он давно её замечал на переменах, на линейке, иногда в столовой. Она никогда не была в его классе, и он даже не знал, как её зовут. Но она всегда смеялась, звонко, заливисто, и почему-то каждый раз, когда Исо слышал этот смех, ему самому хотелось улыбаться. Он никогда не решался подойти. Что он скажет? Она ведь даже не знает, кто он. Но сегодня что-то изменилось. Может быть, вчерашняя победа, тот самый гол, который он забил на глазах у всей семьи, вселила в маленькое сердце уверенность. А может, он просто стал храбрее. Исо глубоко вдохнул, поправил галстук совсем как отец, когда собирается на важную встречу и решительно зашагал к скамейке. — Привет, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Обе девочки обернулись. Та, что рассказывала, окинула Исо странным взглядом, будто увидела что-то необычное, потом что-то шепнула подруге на ухо и с лёгкой усмешкой отошла в сторону, оставив их вдвоём. Исо почувствовал, как щёки начинают розоветь, но отступать было поздно. Девочка с бусинками, та самая, которая всё время улыбалась, смотрела на него спокойно и даже чуть любопытно. В её глазах не было насмешки, только лёгкое удивление. — Я Исо, — повторил он чуть тише, и вдобавок для важности добавил: — Из второго «А». Девочка моргнула, потом улыбнулась, той самой солнечной улыбкой и протянула ему маленькую ладошку с тонкими пальцами. На одном из них болталась красная бусинка на нитке, та самая, из косы. — Я Фадиме, — сказала она. — Из первого «Б». Исо осторожно пожал её руку, боясь сжать слишком сильно. Ладошка у неё была тёплая и сухая. Он вдруг понял, что не придумал, что говорить дальше. — Ты… ты всегда ходишь с этими бусинками? — выпалил он первое, что пришло в голову, и сразу пожалел: вопрос получился глупый. Но Фадиме не засмеялась. Она провела пальцем по косе, звякнув бусинками друг о друга, и ответила серьёзно: — Мне их мама вплетает. —А ты почему подошёл? Исо открыл рот и закрыл. Потом сказал честно, как умел: — Потому что ты всегда улыбаешься. И мне от этого хорошо. Фадиме опустила глаза, и на щеках её проступил лёгкий румянец. Она вдруг стала перебирать бусинки быстрее, видно, застеснялась. — Я и не замечаю, — тихо сказала она. — Просто… ну, утро хорошее. И солнце. — Да, — кивнул Исо, хотя утро и правда было хорошее. Они ещё немного постояли молча. Вдали прозвенел звонок первый, предупреждающий. Дети вокруг зашевелились, потянулись к дверям школы. — Мне пора, — сказала Фадиме, подхватывая ранец с лавочки. — У нас первый урок рисование. — А у нас математика, — вздохнул Исо. Фадиме улыбнулась напоследок, махнула ему рукой и побежала догонять свою подружку, которая уже скрылась в толпе. Исо смотрел ей вслед, пока её косичка с бусинками не исчезла за дверью. На сердце было странно. щекотно и тепло, как будто кто-то зажёг внутри маленькую лампочку. Весь день на уроках Исо думал о Фадиме. На математике он перепутал сложение с вычитанием, на турецком прочитал стихотворение слишком быстро, а на физкультуре даже не заметил, как ему забили мяч в ворота. На большой перемене он снова вышел во двор и долго высматривал девочку с бусинками, но её нигде не было. Только пустая скамейка под фикусом да воробьи, купающиеся в пыли. Исо вздохнул и уселся на неё, размышляя, увидит ли он её завтра. Может, специально прийти пораньше? Или после уроков? Когда занятия кончились и дети шумной гурьбой повалили на улицу, Исо остался у ворот, оглядываясь по сторонам. Водительской машины не было, зато из припаркованного неподалёку тёмного седана вышел Фатих. Старший брат был в лёгких брюках и белой рубашке с закатанными рукавами, в руке держал пакет с чем-то. — Ну что, герой, поехали? — Фатих улыбнулся своей редкой, тихой улыбкой и потрепал Исо по голове. — Как прошёл день? — Хорошо, — ответил Исо, садясь в машину. Он помолчал секунду, потом спросил, стараясь выглядеть равнодушным: — Фатих… то есть брат… а ты когда в школе учился, ты… подходил к девочкам? Фатих удивлённо поднял бровь, но не стал смеяться. Он завёл мотор, вырулил на дорогу и через минуту ответил: — Подходил. Один раз. И то из-за того, что она уронила мой пенал. — А потом? — А потом мы вместе ели мороженое после школы, — Фатих бросил короткий взгляд на младшего брата. — А что, у тебя появилась… знакомая? Исо покраснел до корней волос и уткнулся в окно. За стеклом проплывали улицы их района, лавка со специями, чайхана, где старики играли в нарды, мечеть с высоким минаретом. Он сжал губы и ничего не ответил. Фатих не стал допытываться. Только повернул радио погромче там играла старая турецкая песня про любовь и всю дорогу молчал, изредка поглядывая на брата с едва заметной улыбкой. Они заехали во двор, когда солнце уже клонилось к закату. Из открытых окон кухни тянуло жареным перцем и чечевицей. На пороге, потирая руки, стоял Оруч с видом человека, который только что придумал очередную проказу. — А вот и наш школьник! — закричал он, едва машина остановилась. — Ну рассказывай, кого сегодня победил на перемене? — Никого, — буркнул Исо, вылезая из машины. — Я… я просто познакомился. — С кем? — Оруч выпучил глаза, изображая крайнее удивление. — С самим директором? Или с нашей строгой учительницей по математике? Исо насупился и ничего не ответил. Он быстро прошёл мимо брата, надеясь, что тот не заметит его пылающих щёк, но Оруч, конечно, всё заметил. Он хотел было крикнуть что-то вслед, но Фатих, выходя из машины, так коротко и выразительно посмотрел на него, что Оруч проглотил шутку и только присвистнул. Из кабинета вышел отец. Он стоял в дверях, заложив руки за спину, и смотрел на младшего сына с той спокойной теплотой, которая всегда появлялась у него по вечерам. — Исо, иди-ка сюда, — позвал он. — Расскажи, как день прошёл. Исо подошёл, опустил глаза на свои сандалии и начал перечислять: турецкий был, математика, потом физкультура, на обеде давали суп. Он умолчал о перемене. Умолчал о девочке с бусинками. Умолчал о том, как она улыбнулась, когда он сказал: «Мне от этого хорошо». Отец внимательно слушал, кивал, и ни о чём лишнем не спрашивал. На кухне тем временем кипела жизнь. Бабушка, повязав цветастый платок, помешивала что-то в большом казане, оттуда поднимался пар со вкусом тмина. Мама резала огурцы тонкими кружочками, раскладывая их на большой тарелке с синей каёмкой. Дядя Шериф сидел в кресле у окна, перебирая чётки, и изредка поглядывал на Исо с хитринкой, будто знал что-то, чего не знали другие. За ужином все снова собрались за длинным столом. Оруч, уже успокоившись, громко жаловался, что в супе мало мяса. Фатих, как всегда, молчал, но успел незаметно положить Исо лучший кусок прямо в тарелку, под самый бок. Мехмет обсуждал с Шерифом какие-то дела, а бабушка подливала чай и приговаривала: «Ешьте, ешьте, вы совсем худые стали». Исо сидел между отцом и Фатихом, слушал привычный шум голосов и чувствовал, как тепло разливается по всему телу. Он украдкой посмотрел в окно, там уже смеркалось, и во дворе темнели очертания беседки. Мяч лежал на том же месте, у скамейки. Завтра вечером они снова будут играть. Оруч, Фатих, может, даже дядя Шериф если успеет пораньше. А сегодня… сегодня он познакомился с девочкой. Исо улыбнулся в свою тарелку. Он представил, как завтра на большой перемене снова подойдёт к скамейке под фикусом. Может, она будет перебирать свои бусинки. Может, снова улыбнётся. Он пока не знал, что скажет. Но чувствовал, что скажет что-то важное. Например, что вчера он забил гол. Или что у него есть два брата, дядя и папа, которые гоняют мяч лучше всех в мире. Фатих, сидевший рядом, заметил его улыбку и чуть наклонил голову, скрывая собственную. Он ничего не спросил, только положил руку на плечо Исо, чуть сжал и убрал. Этого было достаточно. Исо понял: брат не будет лезть в душу, но он рядом. Всегда. Когда стемнело и все разошлись по комнатам, Исо долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. За стеной слышалось негромкое бормотание радио, отец слушал новости. Где-то на кухне звякнула чашка, бабушка решила выпить ещё чаю перед сном. А Исо думал о бусинках, о смехе и о том, что завтра утром он снова её увидит. Имя он держал в себе, как маленький драгоценный камушек, никому не показывал, никому не называл. Только своё. Только для себя. С этими мыслями он и уснул: счастливый, уставший и чуть-чуть влюблённый, крепко прижимая к груди край одеяла, от которого пахло солнцем, тутовым деревом и домом. В один день всё изменилось. Было лето, но из-за того, что школьные каникулы начались на месяц раньше (из-за очередных проделок семей), школа началась в августе. Стояла настоящая жара, асфальт плавился, и даже воробьи прятались в тени платанов. Исо, как обычно, приехал на машине, но теперь на пороге школы его уже ждала Фадиме. За те месяца, что прошли после их первой встречи, они успели подружиться. Исо никому не рассказывал о ней — ни отцу, ни братьям, ни дяде Шерифу. Просто потому, что это было его, особенное, и не хотелось, чтобы кто-то вмешивался. Фадиме тоже молчала о нём дома. Дети есть дети: они играли, смеялись, делились конфетами и не думали о том, кто чей сын или дочь. Они не знали, что их семьи враждуют. Не знали, что отцы смотрят друг на друга волками. Не знали, что между этими двумя домами давно течёт что-то тёмное, как засохшая кровь на камнях. Для них существовал только школьный двор, скамейка под фикусом, мяч, который Исо приносил в рюкзаке, и её звонкий смех. В тот день уроки закончились рано. Исо и Фадиме сидели на лавочке, перебрасываясь маленьким резиновым мячом, который мальчик тайком вынес из беседки. Фадиме поймала мяч, засмеялась и крикнула: — Слабак! Бросай сильнее! — Я боюсь, ты не поймаешь и заплачешь! — ответил Исо, хотя сам знал, что она ловит лучше него. Они не заметили, как к школьным воротам подъехал знакомый тёмный седан. Не заметили, как из него вышел Фатих, обычно спокойный, молчаливый, но сегодня почему-то напряжённый. Он шёл быстрым шагом через двор, и его глаза искали младшего брата. Увидел. Остановился. И тогда его взгляд упал на девочку. Фатих замер. Его лицо, всегда такое сдержанное, вдруг исказилось, будто он увидел что-то мерзкое, от чего закипает кровь. Глаза сузились, губы сжались в тонкую нитку. Исо, подняв голову, улыбнулся брату: — Фатих, ты рано! Мы ещё играем. Но Фатих не ответил. Он смотрел на Фадиме. Смотрел так, будто перед ним была не маленькая девочка с бусинками в косе, а чудовище. Девочка съёжилась, мяч выпал у неё из рук и покатился по плитам. — Исо, — голос Фатиха был тихим, но жестким, как сталь. — Иди сюда. Сейчас же. Исо послушно встал, подошёл к брату. Фатих схватил его за плечо, крепко, почти больно и наклонился к самому уху. — Ты знаешь, кто это? — прошептал он, кивая в сторону Фадиме. Исо растерянно покачал головой. Он посмотрел на Фадиме. Та стояла, прижав руки к груди, и крупные слёзы катились по её щекам. Она ничего не слышала, но видела лицо Фатиха и понимала: случилось что-то ужасное. — Исо? — прошептала она. — Что… что случилось? — Пошли, — Фатих развернул Исо и поволок к машине. — Сейчас же. Не оборачивайся на неё. Исо оглянулся. Фадиме стояла одна посреди двора, под фикусом, и смотрела ему вслед. Её губы дрожали, а бусинки в косе блестели на солнце: синие, зелёные, красные. Он хотел крикнуть ей что-то, объяснить, что не понимает, что всё это ошибка. Но Фатих втолкнул его в машину, захлопнул дверь, и седан сорвался с места. Они въехали во двор. Исо сразу понял, что-то не так. У ворот стояло несколько чужих машин. Внутри дома слышались голоса, не такие, как обычно. Не было запаха свежих лепёшек. Не было бабушкиного пения. Дядя Шериф стоял на крыльце, бледный как полотно, и теребил чётки так быстро, что они стучали друг о друга. — Исо, — сказал он хрипло, — иди в свою комнату. Сразу. Не выходи. — А где отец? — спросил Исо. — Где папа? Шериф не ответил. Он только провёл рукой по лицу, и Исо увидел, что у дяди дрожат пальцы. Из дома вышел Оруч. Он был без рубашки, в одних брюках, и на его кулаках виднелась свежая ссадина. Глаза красные, опухшие. Он увидел Исо, остановился, потом шагнул к нему и обнял, грубо, по-мужски, так, что перехватило дыхание. — Братишка, — сказал Оруч глухо. — Нашего отца больше нет. Его убили сегодня утром. Исо не понял. Вернее, понял, но сразу выключил это понимание, как выключают свет, когда не хотят видеть что-то страшное. — Как это нет? — спросил он. — Он же был в кабинете. Он всегда в кабинете. — Он выходил в город, — тихо сказал Фатих, стоя сзади. — Ему нужно было встретиться с одним человеком. Тот человек его и застрелил. И его зовут Омер, отец той девочки. Теперь ты понимаешь, почему я не дал тебе с ней играть? Исо стоял посреди двора, на тех самых каменных плитах, где ещё недавно они гоняли мяч. Мяч до сих пор лежал под скамейкой в беседке, тот самый, старый, отцовский. Рядом бегали по пыли воробьи. Из кухни никто не выглядывал там, наверное, плакала мама, и бабушка молча обнимала её за плечи. Мир не рухнул. Мир продолжал стоять, с жарким солнцем, с листьями тутового дерева, с запахом жасмина. Но внутри Исо что-то сломалось. Он подошёл к беседке, сел на скамейку ту самую, где когда-то выводил палкой узоры, и уставился в одну точку. В голове бились обрывки: «Фадиме… Омер… убийца… дочь…». Он вспомнил, как она смеялась, когда он подавал ей мяч. Как плакала сейчас, стоя одна под фикусом. Она знала? Знала, кто её отец? Знала, что он сделал? Или тоже не знала, как он сам не знал до сегодняшнего дня? Исо обхватил себя руками и заплакал. Негромко, чтобы никто не слышал. Слёзы капали на старые доски скамейки, на те места, где ещё вчера лежал отцовский мяч. Мяч теперь был ничей. Из дома доносился приглушённый плач матери. Оруч и Фатих о чём-то разговаривали с дядей Шерифом в кабинете, теперь дверь была открыта, и оттуда слышались резкие слова: «похороны», «родственники», «не трогать пока». Исо не вслушивался. Он смотрел на калитку, куда вчера вечером заходил отец, улыбаясь, с пакетом фруктов. Отец больше никогда не войдёт в эту калитку. Никогда не скажет: «Исо, младший сын мой». Никогда не достанет из-под скамьи старый мяч. Исо разжал кулак. На ладони лежал камешек с блестящей прожилкой — подарок Фадиме. Он посмотрел на него долго, потом аккуратно положил в карман. Не выбросил. Не смог. Вечером, когда солнце село и двор погрузился в сумерки, Исо всё ещё сидел в беседке. К нему подошёл Фатих, сел рядом. Долго молчал. — Я не хотел, чтобы ты узнал так, — сказал он наконец. — Но ты должен был знать. Она не наш друг. Никогда. — А если она не такая, как её отец? — тихо спросил Исо, не поднимая глаз. — Если она не знала? Фатих ничего не ответил. Он положил руку на плечо брата, как делал это раньше, тепло, по-родному. Но теперь это прикосновение не согревало. В доме, где всегда было тепло, поселился холод. И никто не знал, уйдёт ли он когда-нибудь. В ту ночь Исо долго не мог заснуть. Он лежал под клетчатым одеялом и слушал, как за стеной мама разговаривает с бабушкой сквозь слёзы. Как дядя Шериф звонит кому-то по телефону. Как Оруч ходит по коридору туда-сюда, не находя себе места. Завтра будет новый день. Но старый двор, старая беседка, старый мяч, всё это стало другим. И он сам стал другим. Потому что в один день всё изменилось. И никогда уже не станет, как прежде. Фадиме не появилась в школе на следующий день. Исо, сам ещё не оправившийся после похорон, всё утро просидел на скамейке под цветком. Он ждал. Ему казалось, что вот-вот калитка скрипнет, и она войдёт с бусинками в косе, с улыбкой, с мячом в руках. Но двор был пуст. Только воробьи купались в пыли, да старшеклассники лениво перебрасывались словами у стены. Исо вернулся домой ни с чем. Через день её тоже не было. И на третий день тоже. Исо перестал выходить на перемены. Он сидел в классе, уткнувшись в парту, и слушал, как одноклассники перешёптываются у него за спиной. Кто-то уже знал о смерти его отца. Кто-то жалел. Кто-то боялся подходить. Исо не нужна была чужая жалость. Ему нужна была она та, что научила его различать птиц по голосам. Но её не было. Исо даже не знал, живёт ли она вообще. Вдруг с её отцом случилось что-то страшное? Ведь узнал, как работает месть в их краях. Вдруг её тоже… Он отгонял эти мысли, но они возвращались, как мухи в жаркий день. А когда Фадиме наконец появилась через неделю, на восьмой день, Исо увидел её издалека. Она шла через школьный двор медленно, опустив голову. В её косе больше не было разноцветных бусин. Только чёрная лента, туго завязанная у основания. Форма висела мешком, будто она похудела за эти дни. Исо вскочил со скамейки, хотел побежать к ней, крикнуть: «Фадиме! Где ты была? Я боялся!», но что-то остановило его. Взгляд. Он поймал её взгляд за секунду до того, как она отвернулась. Это были не те глаза, которые он помнил. Не тёплые, не смешливые, не с искорками, когда она перебирала бусинки. Теперь в них стояла темнота густая, как старая кровь. Фадиме посмотрела на него и отвела глаза. Исо окликнул её: — Фадиме! Она не обернулась. Пошла дальше, к крыльцу школы, туда, где толпились её одноклассницы. Одна из них, та самая, что отошла в их первую встречу, что-то шепнула Фадиме на ухо, и та кивнула, не поднимая головы. На большой перемене Исо сам подошёл к ней. Он встал перед ней, загораживая дорогу. — Фадиме, что случилось? Почему ты не приходила? Я волновался. Девочка подняла голову. Исо отшатнулся. Он никогда не видел на её лице такого выражения холодного, чужого, почти взрослого. Губы сжаты, брови нахмурены, а в глазах… в глазах была ненависть. Чистая, острая, как осколок стекла. — Уйди, — тихо сказала она. — Не подходи ко мне больше. — Но почему? — Исо не понимал. — Мы же друзья. — Мы никогда не были друзьями, — голос её дрогнул, но она взяла себя в руки. — Мой отец… он сказал, что ваш род проклят. И ты… ты такой же. Уходи. Исо попытался взять её за руку, но Фадиме выдернула ладонь и отошла на шаг. Её подружка встала между ними, выставив руку: — Сказано уйди. Не слышал? Исо остался стоять посреди двора, глядя, как Фадиме уходит, чеканя шаг. Она не обернулась. Ни разу. Только чёрная лента в косе мелькнула на солнце и скрылась за дверью. После того дня Исо перестал искать встреч с ней. Иногда их взгляды пересекались в коридоре или в столовой и каждый раз на её лице вспыхивала та же ненависть. Она не говорила ни слова, но смотрела так, будто он был врагом. Будто он лично убил кого-то из её семьи. Исо сжимал кулаки и отводил глаза. В груди что-то жгло, не только боль, но и злость. Почему она так с ним? Он же ничего не сделал. Он же её друг. Был. Это убит его отец. А потом Исо понял. Понял, что он тоже должен ненавидеть. Потому что если она ненавидит его значит, так правильно. Значит, так велят взрослые. Значит, их семьи враждуют, и дети должны продолжать эту вражду. Исо уговаривал себя: она дочь убийцы. Её отец застрелил его. Её отец разрушил их дом. Значит, и она такая же. Значит, её ненависть это только доказательство того, что она принадлежит к тем, кто желает им зла. Но в глубине души, там, где жил камешек с блестящей прожилкой, Исо знал: это неправда. Но он заставил себя поверить. Потому что легче ненавидеть, чем понимать. Понимать это больно. А ненавидеть просто. Сразу после смерти отца из дома исчез дядя Шериф. Исо проснулся утром, а его уже не было. Никто не объяснил, куда он ушёл. Бабушка молчала, мать плакала, а Оруч, когда Исо спросил, только бросил: «Уехал по делам. Не твоего ума». Исо тогда не понял. Потом исчез и Фатих. Сначала он уходил на несколько часов, потом на целый день, а однажды вечером сказал матери: «Я больше не вернусь, пока не закончу». И ушёл. Мать долго сидела у окна, глядя ему вслед, и не проронила ни слезинки, только комкала платок в руках. В доме остались только мать, убитая горем, бабушка, которая почти перестала готовить и часами сидела в кресле с чётками, и невестка — жена дяди Шерифа, тихая женщина с печальными глазами. И ещё Оруч старший брат, который теперь стал главным в доме. Но Оруч тоже изменился. Он больше не смеялся, не дразнил Исо, не гонял мяч во дворе. Он уходил рано утром и возвращался поздно ночью, усталый, злой, с запахом табака. Иногда они виделись за ужином, но ели молча. Никто не шутил. Никто не подкладывал лучший кусок. Даже бабушка перестала приговаривать: «Ешьте, ешьте». Не стало больше весёлых вечеров. Беседка опустела. Мяч так и лежал под скамьёй — никто к нему не прикасался. Тутовое дерево роняло ягоды на плиты, и их никто не собирал. Жасмин цвёл, но его запах теперь казался горьким. В доме, где когда-то было тепло и шумно, поселились только слёзы и боль. . Мяч лежал под скамейкой, присыпанный листьями. Исо сел на то самое место, где когда-то сидел с палкой, выводя узоры. Солнце садилось за крышу, и двор окрасился в цвет айвы — так же, как в тот вечер, когда они играли все вместе: отец, Оруч, Фатих, дядя Шериф. Теперь никого не осталось. Завтра он снова пойдёт в школу. Увидит её. И, может быть, впервые за все эти дни не отвернётся. Может быть, он попробует понять. Но не сегодня. Сегодня он просто сидел в беседке и смотрел, как солнце садится за крышу. И плакал тихо, беззвучно, как плачут дети, когда понимают, что взрослый мир слишком жесток для их маленького сердца. В окне кухни зажглась лампа. Мать позвала ужинать. Исо встал, отряхнул штаны и пошёл в дом. На пороге он обернулся. Тутовое дерево чернело на фоне багрового неба. Мяч так и лежал под скамейкой. Исо знал: он больше никогда не возьмёт его в руки. Потому что игра закончилась. Навсегда. Однажды, через месяц после похорон отца, мать позвала Исо в свою комнату. Она сидела у окна, накинув на плечи старую шаль мужа. Лицо её было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд жёсткий, сухой, без слёз. Она похлопала по кровати рядом с собой, приглашая сына сесть. — Исо, — начала она тихо, но твёрдо, — ты уже не маленький. Ты должен знать правду. И должен запомнить её на всю жизнь. — Я знаю правду, — ответил мальчик, глядя в пол. — Нашего отца убил Омер Кочари. Отец Фадиме. Мне уже сказали в школе. А ещё сказали, что дядя Шериф убил Омера на следующий день. Это правда? — Правда, — мать сжала платок в кулаке. — Омер, этот пёс из рода Кочари, застрелил твоего отца. Ни за что. Просто из ненависти. Из давней вражды. А Шериф да, Шериф нашёл его и убил. И правильно сделал. Омер получил по заслугам. Исо поднял глаза на мать. Он никогда не слышал от неё такой злости. — Но мама… Шериф тоже убил человека. Это же… — Это месть, — перебила Зарифе. — И она справедлива. Омер лишил нас отца, мужа, опору дома. А Шериф лишил их главу. Теперь счёт сравнялся. Но ненависть осталась. И ты, Исо, должен ненавидеть их. Всех Кочари. Эту девочку, с которой ты играл, её отец убил твоего. Её кровь кровь убийцы. Ты понял меня? — Но Фадиме… она не убивала, — тихо сказал Исо. — Она же ничего не сделала. — Она дочь убийцы, — голос матери стал ледяным. — И она вырастет такой же, как её отец. Ты видел, как она смотрит на тебя в школе? С ненавистью? Вот и ты смотри на неё так же. Не смей жалеть её. Не смей дружить. Они наши враги. Навсегда. Он хотел сказать, что ненависть это плохо, что отец не хотел вражды, но язык не поворачивался. — Мама… а если я не могу ненавидеть? — прошептал он. Зарифе резко повернулась к нему, схватила за плечи. — Можешь. И должен. Ради отца. Ради нас. Если ты простишь их, предашь память Мехмета. Ты хочешь предать отца? — Нет, — выдавил Исо, и глаза его наполнились слезами. — Тогда запомни: Кочари — убийцы. Их род проклят. И эта девочка такая же. Пусть она хоть плачет, хоть умоляет не верь ей. Ненавидь. Ненавидь, Исо. Она отпустила его, отвернулась к окну. Плечи её дрожали, но она не плакала. — Иди, — сказала она глухо. — И запомни мои слова. Исо вышел из комнаты. Ноги не слушались. Он прошёл по коридору мимо закрытой двери кабинета отца, вышел во двор. Беседка стояла пустая. Мяч лежал под скамейкой, присыпанный листьями. Исо сел на то самое место, где когда-то выводил палкой узоры. — Я должен ненавидеть, — прошептал он в пустоту. — Я должен. Но внутри, глубоко-глубоко, маленький голос твердил: «Она не виновата. Она такая же, как ты». Исо зажмурился, прижал кулак к груди и просидел так до темноты. А когда в окне кухни зажглась лампа, он спрятал камешек обратно в карман и пошёл в дом. Он не знал, сможет ли ненавидеть. Но мать сказала значит, надо попробовать. *** Фадиме стояла вся в слезах. Короткое каре, ровно подстриженное у подбородка, обрамляло её лицо, и в чёрных волосах там и тут блестели маленькие бусинки. Исо держал её за руки крепко, словно боялся, что она растворится в воздухе. Его большие ладони накрыли её маленькие, холодные, дрожащие пальцы. Он открывал ей душу не спеша, тяжело, как вынимают стрелу, которая двадцать лет торчала в груди. Воспоминания двадцатилетней давности хлынули наружу: тот день на школьном дворе, взгляд Фатиха, полный ненависти, девочка с чёрной лентой вместо бусинок, пустая беседка, мяч под скамьёй и мамин голос: «Ненавидь, Исо. Ненавидь». Он ненавидел. Пытался. Но не смог. И вот теперь они здесь: муж и жена, пережившие столько, что хватило бы на десять жизней. — Моя Фадиме, — голос его дрогнул, но он взял себя в руки. — Я не смог ненавидеть тебя. Я просто не смог. Так и пойми меня сейчас. Не оставляй меня сейчас одного, пока всё вокруг взрывается, пока это море выходит из берегов. Он кивнул в сторону окна. За стеклом действительно бушевало что-то неладное ветер рвал кроны деревьев, дождь хлестал по подоконнику, и где-то вдалеке слышался глухой рокот. Но настоящая буря была внутри них. Женские ладони сжимали чужой свитер, его свитер, который пах домом. Фадиме качала головой, пытаясь до конца разобраться в себе. Она вспоминала, как до свадьбы стояла у окна общей комнаты и смотрела на улицу. Тогда она уже знала, что Элени её племянница, а Исо успешно это скрывал. Приготовила план мести. Хотела уйти. Убежать. Бросить его перед никяхом, опозорить перед всей его семьёй, как они того заслуживали. Но не смогла. Стояла у порога, сжимая ручку двери, и слёзы текли по щекам. А потом пришёл он ничего не подозревающий, счастливый, с цветами. И она осталась. Тогда она не поняла, почему. А теперь понимала, потому что любила. Даже сквозь ненависть. Даже сквозь ложь. — Ты скрыл от меня тайну, — прошептала она, и голос её был мокрым от слёз. — Ты знал. Знал всё. Знал, что Элени дочь Адиля. Знал, что твой дядя продал её. А я… я хотела бросить тебя, растоптать. Готовая уйти навсегда. Но ты пришёл. С этой хной. И я не смогла. Я тоже не смогла. — Почему ты мне не сказала? — тихо спросил Исо. — А ты мне? — она подняла на него заплаканные глаза. — Мы оба молчали. Оба носили эту правду внутри. Боялись, что, если скажем, всё рухнет. И оно рухнуло. Сейчас. Вот здесь. — Потому что это не моя тайна, — ответил Исо, мягко сжимая её пальцы. — И не твоя. Это тайна Эсме. Нашей проклятой земли, где кровь смывают только кровью, где месть трогает невиновных. Я не хотел быть её частью. Я хотел быть просто Исо. Твоим Исо. Фадиме подняла взгляд на мужа. Его лицо было близко, морщины у глаз, которые появились не от старости, а от бессонных ночей, от мыслей, которые он никогда не высказывал вслух. Его ладони легли на её лицо, нежно, словно она была хрупкой вещью. Большими пальцами он смахнул слёзы с её щёк. Сначала с правой, потом с левой. Бусинки в её волосах звякнули друг о друга при движении. — Я люблю тебя, Фадиме, — сказал он, и каждое слово было высечено в камне. — Я готов умереть за тебя, но не хочу жить без тебя. Она всхлипнула. Хотела сказать что-то колкое, защитное, как делала всегда, когда ей было больно. Но язык не повернулся. Вместо этого она сама потянулась к нему, медленно, неуверенно. Он наклонился. Поцелуй был сначала лёгким, как прикосновение бабочки, губы только скользнули по губам. Проверка: не исчезнет ли она, не превратится ли в ту самую девочку с чёрной лентой, которая смотрела на него с ненавистью. Но Фадиме не исчезла. Её руки, всё ещё сжимавшие свитер, потянули его ближе. Она ответила, сначала робко, потом смелее, а потом так, словно хотела выпить его всего, без остатка. Они целовались долго. Ветер за окном стих. Или не стих просто они перестали его слышать. Бусинки в её волосах звенели, когда она поворачивала голову, и он ловил губами эти звуки, смешанные с её дыханием. Когда они отстранились, Исо прижал её лоб к своему лбу и прошептал: — Никогда больше не говори мне «уйди». Никогда. И не смей покидать меня. Если захочешь уйти, возьми меня с собой. Поняла? — Поняла, — выдохнула Фадиме. Её губы дрожали, но не от холода. Она откинула голову, и каре качнулось, бусинки сверкнули в свете лампы — маленькие, разноцветные, словно осколки того самого детства, которого у них не было. Исо взял прядь её волос, поднёс к губам и поцеловал тихо, почтительно, как целуют реликвию. Они стояли посреди комнаты, обнявшись, и за окном бушевала буря, но им было всё равно. Потому что они нашли друг друга. Сквозь кровь, ложь и ненависть. Теперь никто не мог их разлучить. Ни мёртвые. Ни живые. Фадиме уткнулась носом ему в плечо и прошептала едва слышно: — Я тоже люблю тебя, Исо. Даже когда хотела ненавидеть. Даже сейчас, когда узнала всё. Особенно сейчас. Он обнял её крепче, и в этой тишине, нарушаемой только их дыханием и дождём за окном, они оба поняли: прошлое кончилось. Начинается что-то новое. Чистое. Настоящее.