Чужие деньги

Два дня, отведённые на подготовку, прошли как в тумане, и Илья почти не помнил их деталей, только урывками: как он забегал в аптеку за трамадолом и отдал последние три тысячи, как мать пила таблетки дрожащими руками и смотрела на него с такой благодарностью, что у него сжималось горло, как он встречался с Лёхой в гаражах и они пересчитывали разбавленный товар, который дядя Витя сделал на удивление качественно, цвет тот же, запах тот же, даже на вкус, говорят, почти не отличить, если не знать, что внутри тальк и глюкоза, смешанные в идеальной пропорции, как учили на химзаводе, где дядя Витя проработал двадцать лет до того, как его посадили за то, что он вынес со склада пару килограммов реактивов для подработки. Ольга принесла деньги на второй день: аккуратная пачка пятитысячных купюр, перетянутая резинкой, и Илья не стал спрашивать, где она их взяла, потому что боялся услышать правду, но Ольга сама сказала: «Заняла у отца. Сказала, что нужно на курс по вокалу. Он обрадовался, что я наконец-то чем-то увлекаюсь, кроме тусовок и сигарет». Илья усмехнулся, он никогда не слышал, чтобы Ольга пела, и подозревал, что она вообще не умеет этого делать, но кто он такой, чтобы судить, когда сам врал матери каждый день про курьерские доставки и ночные смены. Дядя Витя получил свои двадцать пять тысяч, пересчитал их три раза, спрятал в карман ватника и сказал, уходя: «Пацаны, вы себя берегите. Я таких, как вы, много видел. Одни уехали на иномарках, другие лежат на Троекуровском. Разница только в удаче». Илья проводил его взглядом и подумал, что дядя Витя, наверное, самый честный человек из всех, с кем они имели дело за эту неделю, потому что он хотя бы не притворялся, что делает это ради высокой цели, а просто брал деньги и делал свою работу, не задавая лишних вопросов — как наёмник, как киллер, как санитар в морге, которому всё равно, кто перед ним, лишь бы платили. --- Вечером перед сделкой Илья не спал опять — сидел на кухне, пил остывший чай и смотрел в окно, где за стеклом мелькали редкие фары проезжающих машин и падал мелкий, противный дождь, который зарядил ещё с утра и, казалось, не собирался прекращаться никогда; на столе перед ним лежали четыре пакета по сто граммов каждый, аккуратно упакованные, с бирками, на которых дядя Витя написал дату изготовления и состав — как будто это были не наркотики, а продукты из магазина, и эта бюрократическая серьёзность почему-то бесила Илью больше, чем сам товар, потому что она напоминала ему, что за этим бизнесом стоят не абстрактные «плохие парни», а обычные люди, которые умеют считать, писать, упаковывать и даже шутить, когда внутри пакета чья-то возможная смерть. Он взял один пакет, повертел в руках, потом убрал в рюкзак, где уже лежали остальные, и в этот момент из спальни донесся очередной приступ кашля — сухой, лающий, похожий на тот, что бывает у курильщиков с двадцатилетним стажем, хотя мать никогда не курила и вообще старалась вести здоровый образ жизни, насколько это вообще возможно, когда у тебя рак четвёртой стадии и врачи сказали, что осталось максимум полгода, если повезёт с лекарствами. Илья замер, прислушиваясь, и когда кашель стих, он услышал её голос — тихий, почти шёпотом: — Илюша, ты здесь? — Здесь, мам, — он вошёл в спальню, сел на край кровати, взял её руку — холодную, прозрачную, с синими венами, просвечивающими сквозь кожу, как дорожная карта неизвестной страны, в которую он никогда не попадёт, потому что у него нет билета и не будет, даже если он продаст всю эту грёбаную «соль» до последнего грамма. — Я здесь, не бойся. — Ты сегодня какой-то дерганый, — она смотрела на него своими большими, запавшими глазами, в которых когда-то была такая жизнь, такая энергия, что соседи завидовали и говорили: «Вот это женщина!» — а теперь осталась только усталость и смирение. — Опять на работу? — Да, мам. Ночная смена. Ты спи, я вернусь утром. — Бог с тобой, сынок, — она перекрестила его дрожащей рукой, и это движение было таким неловким, почти детским, что у Ильи защипало в глазах, но он не заплакал — он не плакал с двенадцати лет, когда отец в последний раз ударил мать, а Илья встал между ними и получил бутылкой по голове, после чего отец собрал вещи и уехал в неизвестном направлении, оставив их с долгами и разбитой посудой. Он поцеловал её в лоб, подушку и вышел, стараясь не хлопать дверью. Внизу уже ждали Лёха и Ольга — Лёха сидел за рулём «девятки», нервно барабаня пальцами по рулю и поглядывая на часы, которые показывали половину одиннадцатого, а Ольга стояла у подъезда, курила и смотрела на звёзды, которые наконец-то пробились сквозь тучи после вечернего дождя; она была одета в чёрную кожаную куртку и короткое платье, которое Илья раньше не видел, и на её губах горела ярко-красная помада — такой цвет, который обычно носят женщины, идущие на охоту, а не на встречу с криминальным авторитетом в заброшенный гараж. — Ты как девушка лёгкого поведения, — сказал Илья, подходя к ней, и в его голосе не было осуждения, только усталая насмешка — такая, которая появляется у людей, когда они уже прошли точку невозврата и могут позволить себе шутить над тем, что ещё вчера казалось смертельно опасным. — А ты как клоун, — ответила Ольга, не обижаясь. — Но клоуны хотя бы смешат публику. А ты что умеешь? Только хмуриться и пугать детей в подворотнях. — Я умею считать деньги, — сказал Илья, открывая дверь машины. — Садись, Будилова. Нам ещё ехать. Лёха завёл двигатель, и «девятка» выехала со двора, направляясь в промзону на окраине Тушина, где располагались старые склады, гаражи и автосервисы, принадлежавшие когда-то заводу, а теперь служившие местом для встреч всех, кому не хотелось светиться на камеры городского наблюдения; дорога была пустой, фонари горели через один, и тени от деревьев падали на асфальт, как длинные чёрные пальцы, тянущиеся к ним из темноты, и Илья смотрел на эти тени и думал о том, что, наверное, именно так выглядят предзнаменования — если, конечно, верить в такую ерунду, а он не верил, потому что в его жизни никогда не было знаков, только последствия его собственных решений, которые он принимал, не думая о завтрашнем дне, потому что завтрашнего дня могло и не быть. Гараж, где была назначена встреча, находился в самом конце промзоны, за железным забором с колючей проволокой, который был когда-то призван защищать завод от мародёров, а теперь сам мародёры давно разобрали на металлолом, и от него остались только ржавые столбы да несколько прутьев, торчащих в разные стороны, как оскал мертвеца. Лёха припарковал машину за углом, чтобы её не было видно с дороги, и они вышли, захватив с собой рюкзак с товаром; Илья шёл первым, Лёха за ним, Ольга замыкала, и она не спрашивала, почему её взяли с собой, хотя можно было оставить в машине — наверное, для того, чтобы Королёв видел: за ними не только Лёха и Илья, но и дочь Будилова, а фамилия Будиловых в этом районе значит не меньше, чем фамилия Вахита, а может быть, даже больше, потому что Будиловы – это не бандиты, а люди, которые умеют договариваться с мэрией, с полицией, с прокуратурой, и если Ольга здесь, значит, её отец в курсе и дал добро, хотя на самом деле он не знал ничего и вряд ли обрадовался бы, если бы узнал. Внутри гаража было темно, холодно и пахло сыростью, бензином и чьим-то потом, таким густым, въедливым запахом, который бывает в местах, где люди не моются неделями, а только пьют, курят и ждут, когда наступит их очередь либо разбогатеть, либо умереть. Где-то в глубине горела тусклая лампочка, освещая старый «Запорожец» на домкратах и верстак, заваленный инструментами; у верстака стояли четверо: Королёв-старший, двое его «крыш» — те самые бритые мужики, что были с ним в клубе, — и ещё один, незнакомый, низкий, коренастый, с лицом, покрытым шрамами, будто он участвовал в собачьих боях, а не в человеческих. — Деньги принесли? — спросил Королёв, даже не поздоровавшись, и его голос звонко отразился от стен, создавая неприятное эхо, которое смешивалось с каплями воды, падавшими с потолка в какую-то ржавую бочку. — Товар привезли, — ответил Илья, ставя рюкзак на верстак и расстёгивая молнию. — Четыреста граммов. Чистота — восемьдесят процентов. Проверить можете хоть сейчас. Он достал один пакет и протянул Королёву, но тот даже не взял его — только кивнул, и один из бритых подошёл, взял пакет, открыл, понюхал, лизнул и повернулся к Королёву с кивком, означавшим «товар годный»; Илья выдохнул, хотя не замечал, что задерживал дыхание, и в этот момент незнакомый мужик со шрамами сделал шаг вперёд и сказал: «А теперь вопрос: почему вы решили, что можете торговать на нашей территории без разрешения Вахита?» Лёха побледнел, Ольга сжала кулаки, и Илья вдруг понял, что они попали в западню, потому что Королёв не собирался ничего покупать — он собирался их шантажировать, и этот мужик со шрамами был не просто шестёркой, а человеком Вахита, которого подослали, чтобы разобраться с конкурентами, залетевшими на чужую территорию, как мухи в паутину. — Мы договорились с Королёвым, — спокойно сказал Илья, хотя внутри у него всё тряслось, как при землетрясении, и он боялся, что если скажет лишнее слово, то этот мужик со шрамами достанет пистолет и прострелит ему голову, а его тело закопают прямо здесь, в бетонном полу, и никто не найдёт, потому что в этой промзоне закапывали людей задолго до того, как Илья научился ходить. — Королёв — наш партнёр. Если у него есть проблемы с Вахитом, пусть сам решает. Мы здесь ни при чём. — Ты, пацан, или очень смелый, или очень глупый, — сказал мужик со шрамами, подходя вплотную, и Илья почувствовал запах его дыхания — перегар, чеснок и что-то сладковато-гнилостное, как от больного зуба. — Я задал вопрос. Ты на него не ответил. Я повторю: почему вы решили, что можете торговать на нашей территории без разрешения Вахита? — Потому что мы не торгуем, — вдруг сказала Ольга, и её голос прозвучал в тишине гаража так отчётливо, что все повернулись к ней. — Мы — просто курьеры. Нам заплатили, мы привезли. Кто заплатил — не знаем. И Вахит нам не указ, потому что мы не его люди, а люди Будилова. Мужик со шрамами перевёл взгляд с Ильи на Ольгу, потом на Королёва, который стоял, опустив голову, и не поднимал глаз. — Будилова, говоришь? — переспросил он, усмехаясь. — Та самая Будилова, которая дружит с мэром? — Дружит — громко сказано, — ответила Ольга, и в её голосе была такая уверенность, что Илья на секунду поверил, что она действительно может позвонить отцу и тот решит всё одним звонком. — Но знакома — да. Так что, если мы не вернёмся домой сегодня, завтра утром здесь будет полиция. И вопросы будут задавать не нам, а вам. Повисла тишина — такая плотная, что можно было резать ножом, и слышно было только, как капает вода из проржавевшей трубы да где-то далеко лает собака, которая, наверное, тоже чувствовала, что сейчас что-то произойдёт, и не знала, бежать ей или оставаться на месте, как и они все. — Ладно, — сказал мужик со шрамами. — Передайте Вахиту привет. И скажите, что если ещё раз сунетесь на его территорию, он лично приедет с вами разбираться. А теперь — валите отсюда. И товар забирайте. Мы с вами дела иметь не будем. Илья молча собрал пакеты, застегнул рюкзак и пошёл к выходу, не оглядываясь, потому что знал: если он оглянется, то увидит в глазах этих людей не злобу, а страх, а страх делает человека непредсказуемым, а непредсказуемый человек в любой момент может выхватить пистолет и начать стрелять — без причины, без повода, просто потому, что ему страшно, а когда человеку страшно, он перестаёт быть человеком и превращается в зверя, которого надо убить, пока не убил он. Они вышли из гаража, сели в машину, и только когда «девятка» выехала на шоссе и огни промзоны остались позади, Лёха нажал на газ и закричал не слова, а просто звук, похожий на вой, в котором смешались страх, облегчение и злость, и Ольга заплакала тихо, без звука, только слёзы текли по её щекам, размазывая красную помаду, которая теперь выглядела не охотничьей, а кровавой, и Илья смотрел на неё и думал о том, что эта ночь стала первой в их новой жизни — жизни, в которой они не просто договорились с Королёвым, а открыто бросили вызов Вахиту, и теперь у них нет пути назад, только вперёд — в темноту, в неизвестность, в ту самую пустоту, которая ждала их за очередным поворотом, и никто не знал, что ждёт их там — деньги, свобода или смерть, но Илья знал одно: он не остановится, потому что дома его ждала мать, и пока она дышит, он будет делать всё, чтобы продлить её жизнь, даже если для этого придётся продать душу дьяволу и сжечь все мосты за спиной.