Глава 22: Пространство хаттов

Терминал встретил меня мерцанием бледно-голубого света и россыпью угловатых символов ауребеша. Коул не стал выставлять фильтры или ограничивать доступ; он просто активировал консоль и отошел, бросив на ходу, что многие архивы повреждены еще при обстреле над Террой, а часть данных безнадежно устарела. Для него это были обрывки вчерашних новостей и сухие отчеты, для меня — целая вселенная, спрессованная в терабайты зашифрованных строк. Я провалился в этот массив информации мгновенно. Это не было чтением ради досуга — я просматривал данные с той же методичностью, с какой разбирал сгоревший вторичный контур. Ауребеш перестал быть ребусом: символы складывались в слова быстрее, чем я успевал их осознать. Перед глазами мелькали спецификации грузовых судов типа «Зенит», списки запрещенных к вывозу специй из сектора Арканис и зашифрованные протоколы связи хаттских картелей. Один из файлов заставил меня замереть и перечитать заголовок дважды. Это был фрагмент биологического справочника, описывающий жизненный цикл существ, способных существовать в вакууме. «Нииилы. Обитатели глубокого космоса. Питаются ионным излучением звезд». Мое восприятие физики сопротивлялось этой фразе, но здесь, в десяти сантиметрах от бездны, она выглядела как заурядная справка из учебника природоведения. Я сохранил схему их нервной системы в отдельный файл — просто на всякий случай. Коул часто проходил мимо, направляясь к навигационной рубке или в технический отсек. Иногда я ловил на себе его взгляд — тяжелый, изучающий. Он видел не просто пассажира, убивающего время, а человека, который с одинаковым, почти лихорадочным блеском в глазах поглощал и военные сводки вековой давности, и таблицы удельной плотности тибанны. Я не делал перерывов на отдых, пока буквы не начинали плыть перед глазами, превращаясь в нечитаемую световую кашу. Мои пальцы привычно порхали по сенсорной панели, выстраивая перекрестные ссылки: экономика Внешнего Кольца накладывалась на карту гиперпространственных аномалий, а физиология редких видов — на правила транзита. К концу каждой сессии спина затекала, а от яркости монитора в висках начинала пульсировать тупая боль, но я не мог остановиться. Я собирал карту реальности, в которой мне предстояло выживать, заполняя пустоты между тем, что видел в кино, и тем, что теперь ощущал на собственной. Галактика перестала быть набором красивых картинок; она обретала вес, запах и жесткую логику. Каждый прочитанный байт делал этот мир чуть менее чужим и чуть более поддающимся прогнозу. *** В очередной раз бледно-голубое свечение терминала окончательно выело глаза, превращая россыпь символов ауребеша в нечитаемую муть. Я щелкнул тумблером, гася экран, и на мгновение прижал ладони к векам, наслаждаясь темнотой. В висках привычно постукивала тяжесть от переизбытка чужой истории и цифр, но спать не хотелось. Было кое-что, отложенное на «потом» еще в первый день дрейфа, — вопрос, на который базы данных ответа не давали. Я откинулся на спинку кресла и попробовал «посмотреть» наружу, не открывая глаз. Без наводок Коула, без его методичного «сосредоточься» — просто из чистого любопытства. На Элсаре Сила была плотной, шумной и осязаемой. Там она напоминала гул трансформаторной будки или вибрацию почвы под ногами в густом лесу, где всё — от плесени на коре до огромного хищника в зарослях — постоянно подавало сигналы, толкалось и дышало. Здесь, за бортом «Странника», этого фона не было. Но это не была тишина в привычном понимании. Скорее, это ощущалось как абсолютное отсутствие материи, способной проводить звук. Чистый, стерильный вакуум, в котором мое собственное присутствие казалось слишком громким и неуместным. Я потянулся вниманием дальше, за пределы стальной обшивки, в чернильный провал между системами. И внезапно наткнулся на нечто иное. Звезды. Они не грели и не светили в этом внутреннем пространстве. Они ощущались как колоссальные, бесконечно удаленные точки напряжения, как массивные объекты, неподвижно застывшие в пустоте. От них исходило странное, медленное давление — не живое в биологическом смысле, но и не мёртвое. Это была иная форма существования, лишенная суеты и ритма, к которому я привык на Земле или Элсаре. Величественная статика, которую я пока не мог встроить ни в одну из своих схем. Я открыл глаза. В иллюминаторе горели те же холодные искры, что и секунду назад в моей голове, но теперь они снова стали просто далеким светом. Элсар был переполнен жизнью, а здесь царило нечто принципиально другое. Я зафиксировал это различие как новый параметр среды: космос не пуст, он просто работает на других частотах. *** Когда чтение баз данных превращалось в бесконечный поток мелькающих перед глазами символов, а мозг начинал буксовать, переваривая сухие отчеты столетней давности, информационный голод сменялся потребностью в движении, пусть и в пределах нескольких квадратных метров. В такие моменты я принимался за тренировки по телекинезу — единственному доступному здесь способу размяться, не рискуя врезаться плечом в переборку. Я начал с простого: удерживать две увесистые стальные гайки в метре от своего лица. На Элсаре это казалось пределом возможностей, но сейчас статика давалась почти без усилий. Они висели в воздухе, едва заметно подрагивая, словно натянутые на невидимые струны. Проблемы начались, когда я попытался задать им вектор движения. Идея была проста: провести одну гайку по дуге и плавно опустить в раскрытый зев инструментального ящика, не задев края. На бумаге — элементарно. В реальности — сущий ад. Как только я сместил фокус с удержания на перемещение, контроль истончился. Гайка рванулась вперед, набрала лишнюю инерцию и со звонким, издевательским «дзынь» впечаталась в переборку, отрикошетив мне под ноги. Я подобрал её, ощущая подушечками пальцев холодный металл, и попробовал снова. Вторая попытка прервалась на середине дуги: предмет просто потерял опору и рухнул на палубу, словно я внезапно обрезал нить. Это напоминало попытку управлять манипулятором «Канадарм» на МКС, когда у тебя залипает джойстик: ты даешь импульс в миллиметр, а многотонная махина отзывается рывком в полметра. Мне не хватало не Силы — её по ощущениям было с избытком, — мне не хватало дискретности управления. Одно дело — удержать груз на весу, и совсем другое — вести резец по лекалу. Коул всё это время сидел на откидном табурете у входа в технический отсек. Он не давал советов, не поправлял мою позу и не читал наставлений о внутреннем покое. Он просто чистил свой поясной набор, методично проверяя каждое крепление, и лишь иногда бросал короткий взгляд на летающее железо. За недели на Элсаре он, видимо, уяснил главное: я не воспринимаю Силу как мистическое откровение. Для меня это инструмент, требующий калибровки, и навязывать мне традиционные джедайские метафоры сейчас — всё равно что мешать инженеру настраивать осциллограф. Это молчаливое невмешательство я оценил выше любых слов. Это был знак доверия к моему методу проб и ошибок. Я сделал глубокий вдох, фиксируя точку срыва в памяти как полезные данные. В третий раз гайка прошла три четверти пути, прежде чем вильнуть в сторону. Итерация за итерацией, я нащупывал ту грань, где мое намерение превращалось в физический импульс. Еще десяток попыток — и я заставлю эту железку слушаться так же послушно, как гаечный ключ в собственной руке. По крайней мере, я на это надеюсь. Металл палубы под ладонями был холодным и вибрировал в такт работе охладителей. Я сидел, прислонившись спиной к переборке инженерного отсека, и смотрел на злосчастную гайку, замершую у моих ног. Сегодня она так и не прошла по идеальной дуге, но раздражения не было. Только гулкая, чистая усталость в затылке. Коул вошел бесшумно. Он не стал садиться напротив, не навязывал зрительный контакт и не собирался подводить итоги занятия. Он просто опустился на пол рядом со мной, плечом к плечу, глядя в ту же точку на противоположной стене, что и я. В тесноте отсека, зажатые между кабельными трассами и решеткой вентиляции, мы двое казались деталями одного сложного и не слишком исправного механизма. Некоторое время мы молчали, слушая свист воздуха в дюзах. — Ты когда-нибудь хотел от всего этого отказаться? — спросил я. Вопрос не готовился заранее, он просто выскользнул в тишину, лишенный веса и надрыва. — От Силы. От Ордена. Просто... уйти. Коул не пошевелился. Его профиль в неверном свете дежурных ламп казался высеченным из серого пластикрита. — Нет, — ответил он спустя долгую паузу. — Не потому, что это легко. Или потому, что я никогда не сомневался. Он чуть повернул голову, и я увидел в его глазах отсвет индикаторов маяка. — У меня не было выбора, Марк. Я родился с этим. Это не то, что я приобрел или нашел, это и есть я. Ты не можешь отказаться от того, что вплетено в твои нервы и кровь с первого вздоха. У тебя ситуация иная. Ты выбрал свой путь сам. Я перевел взгляд на свои руки, лежащие на коленях. Ответ был сухим и точным, как технический регламент. Коул не жаловался и не пытался меня поучать; он просто констатировал разницу в исходных данных. Он был джедаем по праву рождения, частью системы, которая определила его путь еще до того, как он научился говорить. Я же вошел в эту дверь сам, зная — или догадываясь, — что за ней нет пути назад. — Понятно, — негромко произнес я. В этой короткой констатации уместилось больше, чем я мог бы выразить в любом внутреннем монологе. Что-то внутри меня, до этого момента пребывавшее в хаотичном движении, наконец встало на место с сухим, едва ощутимым щелчком. Мы посидели еще немного — два человека в пустой жестяной банке посреди бесконечности, а потом Коул поднялся и ушел, оставив меня наедине с холодной палубой и тихим осознанием того, что за сделанный выбор теперь придется платить полную цену. *** Очередная тренировочная сессия в тесном инженерном отсеке превратилась в борьбу не с внешним миром, а с собственной физиологией. Коул настаивал на более продвинутом расширении восприятия. Задача стояла предельно ясная: выйти за пределы стальной скорлупы «Странника» и почувствовать вакуум не как пустоту на экране сканера, а как обитаемое пространство. — Ты слишком крепко держишься за себя, Марк, — негромко произнес Коул, наблюдая за моими попытками. — Усиление чувств — это не рывок штанги. Это не усилие. Это в какой-то мере расслабление. Позволь Силе течь сквозь тебя наружу, не пытайся направлять её жгутом. Я сделал глубокий вдох, стараясь сознательно расслабить мышцы шеи и плеч, которые задеревенели от напряжения. Мой метод всегда строился на жестком векторе: навестись на цель, захватить, удержать. Вся моя прошлая жизнь была гимном контролю. Отпустить его сейчас казалось противоестественным, почти опасным, словно я должен был добровольно разжать пальцы, вися над пропастью. Я закрыл глаза и попробовал «растворить» барьер между кожей и холодным воздухом кабины. На долю секунды контроль действительно дрогнул, и в затылке отозвалось странным, покалывающим холодом. Это не был визуальный образ. Скорее, это походило на внезапное изменение давления в ушах или низкочастотную вибрацию, прошедшую сквозь кости. Там, за пределами досягаемости приборов, что-то было. Нечто массивное, холодное, дрейфующее в вечной тени. Астероид? Обломок погибшего корабля? Я не мог разобрать. Ощущение было слишком зыбким, как отражение в ряби воды — стоило мне попытаться «всмотреться» покрепче, сжать это чувство в кулак, как оно мгновенно рассыпалось. В реальном бою такое слепое пятно означало бы смерть. Ты понимаешь, что угроза есть, но не можешь определить ни её вектор, ни массу. — Слишком много «тебя» в этом процессе, — констатировал Коул. В его тоне не было разочарования, только спокойное терпение профессионала, который видел такие затыки сотни раз. — Ты пытаешься анализировать эхо до того, как оно к тебе вернется. Я открыл глаза и вытер пот со лба. Раздражение на задачу зудело под кожей: я знал физику процесса, понимал теорию, но мой разум, заточенный под решение уравнений и управление механизмами, отказывался становиться пассивным приемником. Для меня расслабление требовало большего напряжения, чем подъем многотонного груза телекинезом. Это был системный конфликт, и я пока не видел способа его разрешить. — Еще раз, — коротко бросил я, снова закрывая глаза. Итерационный подход еще ни разу меня не подводил. Рано или поздно я найду нужную частоту. *** Постепенно физическая усталость от тренировок сменилась иным, более тонким измождением. Мы перешли от грубой механики телекинеза к вещам, которые не имели веса и объема. Кабина «Странника» в эти часы замирала, превращаясь в резонирующую камеру, где единственным инструментом становилось наше присутствие. Мы сидели друг напротив друга на холодном покрытии палубы, скрестив ноги. Между нами было не больше метра — пространство, заполненное лишь сухим воздухом и едва слышным шелестом системы регенерации. Коул закрыл глаза. Его лицо, обычно собранное и жесткое, сейчас казалось непривычно расслабленным, почти чужим в своей неподвижности. Я сосредоточился, пытаясь сформировать внутри четкий, односложный импульс. Моей задачей было транслировать «спокойствие» — ровное, серое, безликое состояние, лишенное острых углов. Я выстраивал его внутри себя, как возводят стену, кирпич за кирпичом, и медленно толкал это ощущение вперед, в сторону Коула. Прошло несколько минут. В тишине было слышно, как где-то за переборкой ритмично щелкает реле. Коул не открывал глаз, но уголки его губ тронула едва заметная, мимолетная тень усмешки — горькой и понимающей. — Я чувствую... дом, — произнес он негромко, и его голос в пустой кабине прозвучал странно объемно. — Очень далеко. Очень грустно. Но это не картинка. Это как эхо. Я замер, невольно разжимая ментальную хватку. В моей «передаче» не было ни улиц, ни запаха дождя, ни шума листвы в саду. Я старательно упаковывал стерильное, рабочее спокойствие, но Коул, минуя обертку, коснулся самого ядра, которое я тащил за собой через парсеки, не отдавая себе в этом отчета. Коул медленно открыл глаза. В их глубине еще дрожали отблески того самого эха, которое он только что поймал. Мы оба замолчали. Тишина в отсеке стала густой и осязаемой; в ней отчетливо проступил звук моего собственного пульса, отдающийся в висках. Это не было откровением или сентиментальным признанием — это была фиксация факта. Мост между нами, который мы строили из теории и упражнений, внезапно обрел прочность, пропустив через себя ток, к которому я еще не был готов. Я отвел взгляд, изучая мелкие царапины на корпусе навигационной консоли. До настоящего, осознанного контакта нам обоим было еще далеко, но в этот момент мы оба поняли: пустота между нами больше не была абсолютной. *** Я сидел в полумраке, глядя на тёмную панель терминала. Коул ушёл в жилой модуль — его присутствие в Силе всё ещё ощущалось как ровный, едва уловимый гул за переборкой, но здесь, в рубке, я остался один. В тишине дрейфующего корабля данные, поглощённые за последние дни, начали оседать, выстраиваясь в структуру, от которой веяло холодом. Слова в базах данных больше не были просто набором символов. Джедаи. Ситхи. Хатты. Корускант. Я знал эти названия задолго до того, как «Странник» рухнул на Элсар. В моей прошлой жизни они принадлежали индустрии развлечений, ярким кадрам на больших экранах и поп-культуре, ставшей общим местом. Я понимал, что нахожусь внутри выдумки, ставшей реальностью, но это знание не давало преимущества. Напротив, оно сбивало настройки. Образы Люка Скайуокера или Оби-Вана Кеноби, хранившиеся в памяти, казались теперь крошечными, почти игрушечными на фоне той тысячелетней мясорубки, о которой буднично рассказывал Коул. Те фильмы были лишь точкой на колоссальной временной шкале, вспышкой в конце долгого пути. Судя по картам и хроникам, я промахнулся мимо знакомого сюжета на целое тысячелетие. У меня были архетипы, но не было координат. Я знал, как выглядят световые мечи, но не имел представления о лорде Хоте или Братстве Тьмы Скера Каана. Это был тот же мир, но его механика работала иначе, и масштаб этого несоответствия вызывал лишь сухую, прагматичную озадаченность. Карта в голове не совпадала с местностью под ногами. Рассказывать об этом Коулу было бессмысленно. Не из соображений безопасности — просто для такого разговора не существовало понятийного аппарата. Нельзя объяснить человеку, рождённому в эпицентре тысячелетней войны, что его жизнь, его Орден и сама его смерть — это сценарий из другой вселенной. Пропасть между нашими мирами была слишком глубокой, чтобы навести через неё даже самый примитивный мост. Я коснулся пальцами остывшего экрана. Это знание останется при мне — как неудобный, лишний инструмент в ящике, для которого пока не нашлось подходящего болта. Нужно было просто продолжать работу, отталкиваясь от тех данных, что были под рукой здесь и сейчас. *** Янтарный глаз аварийного маяка продолжал пульсировать на консоли, отсчитывая секунды нашего одиночества. За последние дни этот ритм стал настолько привычным, что я перестал его замечать, как шум собственного дыхания. Но сейчас в кабине что-то изменилось. Звуковой сигнал сканера — сухой, короткий писк — разрезал застоявшийся воздух, заставив меня мгновенно выпрямиться в кресле. На тактическом дисплее, в самом углу сетки координат, расцвела новая метка. Сначала это было лишь искажение, шум на границе восприятия приборов, но спустя мгновение компьютер подтвердил выход крупного объекта из гиперпространства. Точка не замерла, она начала медленное, уверенное сближение с нашими координатами, прочерчивая на экране тонкую зеленую линию вектора. Я перевел взгляд на Коула. Он не шелохнулся, но его пальцы, до этого спокойно лежавшие на подлокотниках, едва заметно сжались, побелев в суставах. Он смотрел на бегущие строки идентификатора, и в его прищуре не было ни тени того облегчения, которого можно было ожидать от человека, чей сигнал о помощи наконец услышан. Это была сосредоточенность сапера, обнаружившего незнакомый тип взрывателя. Прошло несколько секунд томительной тишины. На экране сменился код регистра, и система выдала предварительную классификацию судна. Коул медленно выдохнул, не отрывая глаз от монитора. — Хаттский. Грузовой, — произнес он. Всего два слова, брошенные в пустоту кабины. В его ровной, лишенной эмоций интонации информации было больше, чем в любом развернутом отчете. Это не было спасением в классическом смысле. Это было окончанием одной проблемы и немедленным началом другой, куда более сложной. Я смотрел на точку, ползущую к центру экрана, и чувствовал, как внутри снова взводится пружина контроля. Ожидание в вакууме кончилось, но по выражению лица Коула я понял: расслабляться сейчас — значит совершить последнюю ошибку в жизни. Шипение статики в динамиках сменилось чистым, модулированным сигналом. Голос, прозвучавший на бейсике, оказался неожиданно мягким, лишенным той металлической резкости, которую я подсознательно ожидал от хаттского грузовика. В нем чувствовалась профессиональная, почти уютная забота — так диспетчеры в хороших аэропортах направляют борт на свободную полосу. — Говорит транспорт «Щедрость Хуббы», — произнес незнакомец. Темп его речи был неспешным, интонации — выверенными. — Мы запеленговали ваш аварийный маяк в квадрате семь-ноль. Выглядите вы неважно, друзья. Нужна помощь? У нас на борту есть запас топлива, свежие пайки и свободные каюты. Мы можем взять вас на буксир или принять в док. Как слышно? В этом предложении не было ни тени угрозы. Никаких требований идентификации, никаких ультиматумов — только открытая ладонь, протянутая в пустоте. Я невольно взглянул на индикатор кислорода, который уже второй час горел тревожным желтым светом, и на мгновение мне захотелось просто кивнуть. Коул не спешил нажимать клавишу передачи. Он медленно накрыл микрофон ладонью — жест был тяжелым и плотным, словно он физически изолировал наш крошечный мирок от внешнего эфира. Повернув голову ко мне, он заговорил так тихо, что звук едва перекрывал гул вентиляции. — Слушай внимательно. В этом секторе на маяк бедствия слетаются все: наемники, скупщики краденого, вольные перевозчики. У каждого из них будет такой же голос. Дружелюбный, готовый помочь, почти родной. Он на мгновение сжал пальцы на сетке микрофона, и я увидел, как побелели его костяшки. — Это не значит, что они собираются нас убить. Это значит, что они уже оценили стоимость нашего корпуса и содержимого кают. Помни: доброта здесь не бесплатная. У всего, что он предложил — от глотка воды до места в доке, — есть своя цена. И платить её придется сразу, как только откроется шлюз. Коул убрал руку с панели и коснулся клавиши ответа, возвращая на лицо маску холодного спокойствия. Я слушал. Запоминал. Пауза затянулась. Коул не просто выжидал положенные по этикету несколько секунд — он замер, уставившись в одну точку на приборной панели, и его большой палец едва заметно потирал край сенсорной клавиши. Этот жест, монотонный и машинальный, выдавал его лучше любых слов. Для опытного стратега здесь не было уравнения с лишними неизвестными: либо мы принимаем помощь, либо медленно задыхаемся в дрейфе. Я смотрел на его профиль и понимал, что эта заминка не имела отношения к тактике. Коул не просчитывал огневую мощь грузовика или вероятность засады. Он думал обо мне. О человеке, у которого в этой Галактике не было ни имени, ни гражданского кода, ни единой записи в реестрах. Для любого патруля или работорговца я был призраком, идеальным товаром или досадной помехой, которую проще стереть, чем оформить. Коул знал, что, открывая шлюз, он выводит меня из тени Элсара прямо под прицел мира, где за каждую ошибку платят жизнью. Наконец он выдохнул — коротко, почти неслышно — и нажал кнопку связи. Его голос в эфире прозвучал абсолютно ровно, без тени тех сомнений, что я только что видел в его жестах. — Да, нужна помощь. Двигатель накрылся. Примем стыковку. Он убрал руку с панели и медленно повернулся ко мне. В кабине стало очень тихо, лишь навигационный компьютер начал отсчитывать параметры сближения. Коул смотрел мне прямо в глаза, и в этом взгляде не было привычной дистанции наставника. — Держись рядом, — произнес он. Это не было приказом командира или инструкцией для курсанта. В его интонации я услышал нечто иное — личную, почти человеческую просьбу. Коул не требовал подчинения, он просил доверия перед тем, как мы шагнем в неизвестность. Я коротко кивнул, принимая это негласное соглашение. Мы оба знали, что обратного пути в стерильную тишину дрейфа больше нет. *** Гул работающих двигателей «Щедрости Хуббы» отозвался в полу нашей кабины низкой, вибрирующей нотой. Сближение было быстрым и точным. Сначала раздался глухой удар, от которого задрожали переборки, а затем послышался скрежет захватов — тяжелый, лязгающий звук стыковки, который я помнил по МКС, но здесь он казался массивнее, словно шлюзовались не два корабля, а два железных зверя. Шипение выравниваемого давления ударило по ушам, и в нос забил чужой запах: смесь перегретого масла, дешевых дезинфекторов и чего-то пряного, чего я никогда не вдыхал прежде. Люк медленно пополз в сторону, открывая зев перехода. Их было пятеро. Я замер, и хотя базы данных подготовили меня к разнообразию видов, теоретическое знание рассыпалось перед физическим фактом присутствия. Возглавлял группу тви'лек — тот самый мягкий голос с передачи. У него была лоснящаяся кожа цвета спелого апельсина и два толстых отростка-лекку, спадающих на плечи; они едва заметно подергивались, когда он улыбался, обнажая ровные зубы. Справа от него стоял родианец — невысокий, в поношенном жилете, с чешуйчатой зеленой кожей и огромными, черными, фасеточными глазами, в которых дробился свет наших дежурных ламп. Его вытянутая морда с присосками на концах пальцев выглядела пугающе и нелепо одновременно. Позади маячили двое крепких парней, людей, чьи лица не выражали ничего, кроме профессиональной скуки. Последним я заметил трандошанина. Он стоял чуть в тени, возвышаясь над остальными. Массивная рептилия с желтыми кошачьими глазами и тяжелой чешуей; его когтистые лапы покоились на широком поясе, а плоская морда застыла в неподвижной маске. Никаких приветственных жестов, никакой улыбки. У каждого на бедре в кобуре висел бластер — потертая, рабочая модель. Я зафиксировал это механически, не позволяя пульсу ускориться. Это была не угроза, а дресс-код этого мира — как минимум, этих его задворок. Коул стоял рядом, но я заметил, что его плечо оказалось на полшага впереди моего. Он не загораживал меня демонстративно, просто его позиция в узком проходе шлюза исключала любую попытку подойти ко мне, минуя его. Инстинкт наставника сработал быстрее, чем тви'лек успел сделать шаг навстречу. Капитан широко развел руками, и его лекку качнулись в такт движению. — Добро пожаловать на борт, — произнес он, и в его глазах блеснул оценивающий огонек. — Чувствуйте себя как дома. Я промолчал, чувствуя спиной холодную обшивку нашего корабля. Коул предупреждал о том, что нужно быть настороже. И я собирался держаться рядом. *** Поддержка дело добровольное, если захотите - добро пожаловать на https://boosty.to/stonegriffin/. Это необязательно, здесь работа в любом случае будет выложена полностью)