Я говорил «моя»

Стекло коньячной рюмки ловит уличный свет — жёлтый, больной, дрожащий в такт редким проезжающим машинам. Михаил не пьёт. Он смотрит, как янтарная жидкость описывает медленные круги, и видит в ней не алкоголь, а время. Двенадцать лет, уместившиеся в два глотка. — Сука, — шепчет он пустоте кабинета. Стены помнят её голос. Каждый крик, каждое «Миша, пожалуйста», каждое всхлипывание, которое он глушил поцелуями, а потом — равнодушным пожатием плеч. Они впитали её в себя: молодую, жадную до жизни и до него. А теперь в этих же стенах пахнет призраком её новых духов — горьковатых, ирисовых, с нотами ветивера. Она больше не пахнет «Ангелом» от «Мюглер» и наивностью. Она пахнет властью. Колосов отставляет рюмку, подходит к окну, касается лбом холодного стекла. За ним — спящий город, равнодушный к его внутреннему пожару. В отражении он видит себя: седина на висках, мешки под глазами, линия губ, которая когда-то целовала её ключицы, а теперь только сжимается в брезгливости. — Цербер нашёл хозяйку, — повторяет он слова, брошенные Султанову утром, и чувствует, как желчь подкатывает к горлу. Он играл. Он всегда играл. С ней, с её чувствами, с её телом, с её доверчивостью. Она была удобной: заводилась с полуоборота, горела ярко, не требовала много — только чтобы он иногда гладил её по голове и говорил, какая она особенная. Особенная… Колосов усмехается в темноту. Особенная — это когда ты вытираешь о нее ноги, а она всё равно возвращается. Особенная — это когда ты говоришь «не сейчас», а она ждёт. Особенная — это когда ты разбиваешь ей сердце вдребезги, а она собирает осколки и подаёт тебе их на блюдечке, чтобы ты не порезался. Такой она и была. Идеальной. Для него. А потом — ушла. Просто взяла и перестала быть его. Он помнил тот день: она стояла в дверях его кабинета, уже не старлей — капитан, и смотрела на него так, будто он был пустым местом. — Я ухожу. В другой отдел. Не «я ухожу от тебя». Просто — «в другой отдел». Как будто между ними ничего не было. Как будто он не держал её за волосы, не шептал в шею пошлости, не ловил её счастливый смех губами. Как будто она не плакала в его плечо после особенно тяжелых дел, не засыпала у него на груди, не говорила, что он — её смысл. Он кивнул тогда. Сказал «понимаю». И почувствовал облегчение. Честно — почувствовал. Свобода. Наконец-то. Никто не будет звонить ночами, никто не будет смотреть влюблёнными глазами, никто не будет ждать от него обещаний, которые он никогда не собирался выполнять. Облегчение длилось ровно до того момента, как он увидел её сегодня. Чёрт. Мужчина сжимает подоконник так, что костяшки пальцев белеют. Вспоминает, как она вошла в кабинет Султанова. Высокая, прямая, в идеально сидящем кителе, с лицом, выточенным изо льда. Ни тени сомнения, ни капли страха. Уже не наивная девочка, не женщина, которой он когда-то сказал «ты моя единственная отдушина». Полковник. Теперь она даже не смотрит на него. Взгляд — сквозь. Холодный, как скальпель, и такой же острый. А этот майор. Круглов. Цербер, мать его. Пес, которого она приручила быстрее, чем Колосов успел моргнуть. Стоял рядом с ней, скалился, защищал. И она — позволила. Она приняла его защиту. Она, блять, оставила его у себя. — «Пусть остаётся». Колосов слышит в этой фразе приговор. Не Круглову. Себе. Он стучит кулаком по стеклу — глухо, безрезультатно. Город не замечает. Она — тем более. — Ты не любишь меня? — голос её тогда, двенадцать лет назад, дрожит в памяти. — Я к тебе хорошо отношусь. Боже, какой же он был мудак. Какой самовлюблённый, слепой, тупой баран, уверенный, что она никуда не денется. Но она встала, отряхнулась и ушла. Без него. Колосов поворачивается спиной к окну и смотрит на рюмку. Коньяк всё так же ждёт его. Но пить не хочется. Хочется разбить эту рюмку об стену, разнести кабинет в щепки, завыть в голос — но вместо этого он просто садится в кресло и закрывает глаза. Перед внутренним взором — её серые глаза. Те самые, которые она прятала за маской профессионализма. Те самые, в которых когда-то жил целый мир, принадлежавший ему. Теперь они пусты, и, возможно, это самое страшное наказание, которое он мог получить. — Ты, Миша, — говорит он себе вслух, — проебал лучшее, что у тебя было. И даже не заметил этого. Колосов открывает глаза и смотрит на дверь. Она больше не откроется. Она больше никогда не зайдет к нему в кабинет. Она больше никогда не сядет на край его стола и никогда больше не посмотрит так, как раньше.  — Я ещё повоюю, Галя, — шепчет он в темноту, и улыбка его — кривая, больная, опасная. — Ты думаешь, что свободна? Ты думаешь, что этот пёс тебя защитит? Дура. Ты всегда будешь моей. Даже если забыла.  Он берёт рюмку и, наконец, делает глоток. Коньяк обжигает горло, но не приносит облегчения. Только подтверждает: он проиграл. Но, сука, как же сладко будет напомнить ей об этом.