Глава 6 - Эфир

      Гримм оказалась перед узкой круговой лестницей. Крутая спираль уходила на два яруса вверх, к парадным галереям.       Она рванулась по ступеням на всех шести конечностях. Узкие пролёты были созданы для ее небольшого тела: она вписывалась в крутые повороты и почти не задевала стены. Внизу грохотал лязг металла — Леон и Каспиан уже начали подъем. Их тяжёлая броня с глухим скрежетом билась о винтовые повороты.       Ещё один виток этого каменного колодца,       И ещё, и ещё, и ещё— Спираль оборвалась. Сырой воздух темницы сменился сухим сквозняком парадных галерей. Гримм вылетела в коридор, не разбирая дороги.       Куда дальше?! Лево? Право?       Плевать, только бы подальше от решёток! Гримм бежала на двух.       Правое крыло волочилось по полу, отзываясь тупой болью при каждом движении. Нарушало равновесие, заставляя заваливаться влево при каждом шаге.       Сзади нарастал тяжёлый, ритмичный стук. Когти Леона выбивали дробь по полированным плитам дворца — она слышала, как расстояние сокращается: один его шаг съедал три её.       Только бы она не выскочила в центральный вестибюль, только бы не выскочила!       Если поднимет шум во дворце… Леон на ходу толкнул рапиру в ножны:       Взять живой,              Сбить с ног, прижать к полу.              Каспиан отстал метров на двадцать. Каждое резкое движение отзывалось в его черепе глухим ударом. Он бежал, придерживая рот свободной лапой, мысленно проклиная завидную трезвость старшего и собственную привычку лечить похмелье новой выпивкой.              Блядство,              Ну какие, мать его, догонялки с утра после весёлой ночки в клубе!       Чтоб тебя, малая! С каждым новым толчком спирт в его желудке поднимался выше, отзываясь характерным кислым привкусом на подступе к горлу:       Только бы желудок на опрокинул содержимое вчерашнего вечера на дворцовую плитку… Он сбавил темп, понимая, что не выдержит такого ритма. Плащ брата белым языком уносился вглубь галереи, и расстояние росло с каждой секундой.              Чёрт… Леон, ну хоть бы споткнулся для приличия!        В висках стучало. Звуки внешнего мира доносились до Гримм как сквозь слой воды, металлический лязг доспехов Леона становился отчётливее. Разница в росте и длине ног делала исход пешей погони очевидным для обоих.       Долговязый, блин! Сейчас настигнет,              Без крыльев я…        Леон уже вытянул верхнюю левую лапу, готовясь перехватить её за плащ —       Не сегодня, жук! Гримм резко вильнула вправо — когти всех шести лап со скрежетом впились в неровности каменной стены. Она сжалась, спружинила и оттолкнулась от её поверхности, бросая тело вверх и назад. Перемахнула через его голову, перевернулась в воздухе и тяжело приземлилась на плиты за его спиной —       Какого?! Леон ухватил пальцами пустоту.        От резкой остановки его когти со скрежетом прочертили неглубокие борозды на полированном полу. Он заскользил боком, гася инерцию, развернулся всем корпусом — и тут же возобновил погоню.              Неплохо, Гримм,              Очень даже неплохо.        Гримм прыгнула в боковой коридор, едва не ободрав бок о грубый тёсаный камень угла. Леон потерял несколько драгоценных секунд, пока разворачивался. Когда он добежал до того же поворота, чтобы нырнуть следом, Каспиан уже был там — они столкнулись грудь в грудь, но младший тут же отпрянул, уступая брату дорогу:       Беги, Леон… Дерьмово мне,       Вся надежда на тебя и твои длинные ноги.        Его желудок по-прежнему крутило в спазме: и где только купил вчера эту паль?!              Благодаря заминке своих преследователей, Гримм выиграла расстояние в пятнадцать метров. Каменные галереи впереди дробились развилками, в глазах рябило от бесконечных серых стен. Она лихорадочно выискивала глазами хоть какой-то выход наружу.       Где? Где выход?!       Тупые жуки, понастроили тут коридоров, как в муравейнике!              На каждом повороте она выигрывала ещё по секунде. Маленький вес и размер давали ей огромное преимущество при торможении. Эти, с длинными лапами, были на её фоне неуклюжими гигантами, вынужденными заново набирать скорость после каждого виража.

***

Лира показалась в одном из переходов,       Очень не кстати.       Она стояла прямо посередине и тихо обсуждала что-то с одним из слуг. Тот как-раз заканчивал доклад о подготовке к предстоящему мероприятию, когда она услышала скрежет когтей, летящий в её сторону. Королева медленно обернулась — Гримм неслась прямо на неё.       Лира даже бровью не повела (впрочем, бровей у нее не было) — осталась стоять на месте, абсолютно неподвижная, молча наблюдая за тем, как мимо неё несется Пиралид, а следом летит старший сын. Гримм обогнула королеву как обычное каменное препятствие. Её серый плащ взметнулся от порыва ветра, созданного скоростью ее тела. Леон пронёсся мимо матери мгновением позже.       Плохо, плохо-плохо-плохо…              Матушка видела, доложит отцу?       Лира лишь проводила их взглядом, слегка наклонив голову. Со стороны её реакцию легко было принять за безразличие — но это было не так. Просто она умела держать лицо лучше, чем кто-либо в этой семье.       Мальчишки разберутся сами.              Каспиан прибежал с опозданием. Хрипя от одышки, он остановился подле матери, едва не сбив перепуганного слугу и уперев ладони в колени. — Куда? — выдавил он. Лира спокойно указала пальцем вглубь уходящей галереи: — Вперед и налево. — Спасибо, — прохрипел Каспиан и, тяжело переставляя лапы, побежал дальше.

***

Впереди показалась развилка. Два коридора расходились в разные стороны, один из которых уходил далеко вперед по прямой линии.       Куда? Да плевать!        Гримм не знала, что оба коридора смыкаются на входе в Тронный зал. Она нырнула в длинный — по чистой случайности, без расчёта. Леон влетел следом за ней. Прямая линия без поворотов —       Идеально. Каспиан затормозил у развилки несколькими секундами позже, смеряя взглядом уходящие вперед силуэты брата и пленницы. Он знал архитектуру дворца — конечно знал, — и непременно догадывался, где они с Леоном поставят точку в этой погоне.       Ну всё, зубастая, ты сама загнала себя в трубу.       Прыгнула в длинный — дура, там некуда свернуть, мы возьмём тебя в тиски. Каспиан нырнул в соседний коридор. Гримм бежала изо всех сил, мышцы ее задних лап уже горели от истощения. Беги, словно есть куда, словно лёгкие не сдадут раньше, чем тебя прижмут к полу.       Силы… всё… Где выход?        Проклятый коридор тянулся вперед бесконечной серой лентой. Ни одной двери, ни одного спасительного поворота,       Жук… Он… сзади?... На прямой дистанции её преимущество растаяло окончательно. Без крутых поворотов, где Гримм могла использовать свой вес для маневра, она стремительно теряла секунды, что раньше выигрывала у братьев за счёт их роста. Сзади неумолимо нарастал тяжёлый стук когтей Леона.       Пять метров,              Что, лапоньки-то короткие уже не выручают, как раньше? —       Четыре.        Гримм споткнулась, её когти с противным визгом проехались по камню — едва восстановила равновесие,              Выручают. Ах, повезло-повезло,              Хоть где-то ещё да спасает тебя размер...              Но этого мало, Гримм —              Три.              Ритм дыхания сбивался, воздух вырывался из дыхалец с хрипом. Внутренние часы отсчитывали последние секунды свободы. Вильнула влево — зря, на прямой дистанции это движение лишь замедлило её,       Петляй, не петляй,              Беги, не беги,              А прямая… Она длинных любит —              Два.              Тень Леона почти коснулась её затылка. Шаги становились короче, крыло волочилось по полу. Задние лапы уже не толкали тело Гримм вперёд, а просто пытались удержать его от падения.              Сейчас,        Он сгруппировался, подал тело на изготовку, влил все силы в ноги — лапы вперёд:              Иди сюда,                          Один.       

***

       Он прыгнул.       Тяжёлое тело навалилось сверху, лапы — обе верхние пары, — сомкнулись вокруг ее корпуса. Инерция броска понесла их вперёд: они покатились по полированному камню, пока нагрудник Леона не впечатался в одну из колонн, гася скорость и принимая на себя их вес.              Попалась.              Гримм оказалась намертво прижата к его телу, полностью оплетённая его лапами. Замерла в таком положении, тяжело ловя ртом воздух. Тонкие струйки пота скатывались по серому хитину.       У неё не осталось сил даже на то, чтобы думать, не то что сопротивляться. Он чувствовал, как судорожно колотится сердце под его лапами. Чувствовал прерывистый ритм её дыхания,              Вдох, выдох. Вдох, выдох. Вдох —                    Жар.        Избыточный жар ее тела выталкивал влагу сквозь микропоры панциря, наполняя воздух вокруг густым мускусом. Он не сразу осознал, что происходит: первые несколько секунд в голове был только шум. И когда шум утих…       Запах. Леон замер.              Он уловил его ещё там, в камере. Но сейчас... Сейчас, когда её гемолимфа разогрелась от погони до предела, это был совсем другой коктейль. Густой, пьянящий, бьющий напрямую по рецепторам без всякой пощады.        Леон медленно, ненавязчиво проследил усами дорожку вдоль её затылка. Они инстинктивно завибрировали, ловя волны исходящего от неё тепла. Он не контролировал их. Он вообще мало что контролировал сейчас,       Как вкусно… Как, Его усы теперь уж бесцеремонно уткнулись ей в затылок — прямо в зону у основания шеи, где хитин был самым тонким. Гримм не пошевелилась, продолжая жадно глотать воздух в одышке. Она не почувствовала этого прикосновения, а он… Он почувствовал всё:              Дикий, концентрированный аромат…       Такой сильный, такой глубокий, такой невероятно-невозможно-немыслимо-запретно….       Чистый…        Лапы Леона непроизвольно сжались вокруг неё сильнее, до боли вжимая ее тело в парадный нагрудник.       ДЕВСТВЕННО ЧИСТЫЙ ЗАПАХ…        Эта малышка, выросшая в грязи диких земель, пахла чище, чем добрая половина девиц куда младше её возраста. Её тело не знало ничего, кроме солнца, ветра и собственной природы,       Ни тебе маскираторов, стирающих правду из воздуха…       Ни тебе той химической дряни, которой душатся придворные дамы перед приёмом…       Ни тебе искусственных феромонов, чтобы пахнуть сильнее, чем ты есть на деле… Дворцовый этикет требовал немедленно разжать лапы. Отпустить, вернуть дистанцию, подобающую первому наследнику трона — Но древний, животный инстинкт, дремавший под слоями воспитания, требовал прямо противоположного: сжать крепче, не отдавать, забрать себе. Его усы опустились ещё ниже, скользнув от затылка Гримм к её горлу. Запах кружил голову, Пора Ароматов стирала границы разума…       МОЁ. Зрачки расширились до предела, усики вибрировали у самой её шеи. Лапы сжимали её тело так, что она не могла ни вдохнуть полной грудью, ни шевельнуть плечом.       Каспиан ввалился в коридор с другой стороны спустя полминуты. Он затормозил, хрипя в одышке. Увидел брата: лапы сомкнуты вокруг пленницы, та прижата к его груди, и… младший так и замер с полуоткрытым ртом. Его взгляд метался между братом, Гримм, его распахнутыми глазами и усами, которые Леон бесцеремонно распустил по шее малой.       Блядь, только не это...       Похмелье отошло на второй план, уступив место чистой панике. Нет, он всё понимал: Пора Ароматов превращала любого жука в неконтролируемого зверя, но чтобы Леон сорвался на гибрида прямо… здесь?        Каспиан подошёл к ним почти вплотную. Леон даже не шевельнулся, в его голове набатом стучала одна-единственная мысль:       МОЁ. МОЁ. МОЁ. — Леон, — позвал он, стараясь говорить тихо. — Леон, алло!        Никакой реакции. Каспиан перевёл взгляд на Гримм — та только дышала, даже не пыталась вырваться. — Малая, ну что ты наделала, ёп твою мать...       Своим грёбанным побегом активировала худший биологический триггер!        Он резко вытянул руку и щёлкнул пальцами прямо перед лицом брата. — ЛЕОН, ПОДЪЕМ! — А…       Леон вздрогнул. Его зрачки сузились, возвращаясь в фокус. Он посмотрел на свои усы, вытянутые вдоль горла девчонки, на свои пальцы, сминающие её крылья —       Чёрт!              Он резко отпрянул от её шеи, хватка ослабла — он не разжал лап, но перестал так сильно вжимать её в нагрудник. Гримм в его лапах пошевелилась, не попыталась вырваться: сил не осталось.        Каспиан смотрел на брата в упор злым, трезвым взглядом, в котором не осталось и тени привычной дурашливости. — Леон, какого хрена ты тут устроил?! Что за обнимашки с пленницей?! — процедил он сквозь жвалы. — Она только что пыталась сбежать, чуть не сбила мать... Если бы кто-то другой это увидел, как ты тут сидишь, и... Блядь!        Каспиан присел на корточки перед Гримм. Леон по-прежнему надёжно фиксировал её, блокируя любые попытки сопротивления — впрочем, их и не поступало. Она не поднимала глаз, уставившись в пол. Каспиан вытянул правую лапу, подцепил её подбородок указательным когтем — смотри сюда, .............. ........................ ................................. — Малая, ты доигралась.        Каспиан перевел взгляд на брата. На лице старшего еще держалась маска оцепенения. — Отпусти её, — сказал Каспиан. Леон не пошевелился. — Если отпущу, она опя— — Не убежит, — отчеканил младший. — От-пус-кай.       Леон медленно разжал пальцы. Его лапы неохотно разошлись в стороны, и Гримм тут же рухнула мордой вниз на гладкие плиты пола, безвольно распластавшись по камню серой тряпкой. Она захрипела, упёрлась когтями передних лап в полированный пол, попыталась поднять голову —       Рука Каспиана обхватила её за правый рог и силой потянула вверх, заставляя Гримм выгнуться в пояснице и снова посмотреть на него. — Смотри на меня, дура, — сказал он, зафиксировав её челюсть так, чтобы она не могла отвести взгляд.       Вот так,       Теперь слушай внимательно, тварь низкорослая:        — Ты или тупая, или отчаянная, или всё сразу, — процедил он. — Блядь! У меня башка раскалывается после вчерашнего, а вы мне тут марафон устроили! Я из-за тебя, мелкая дрянь, полдворца пробежал с бутылкой в желудке и каждые пять метров молился, чтобы не облевать парадные плиты. Весело, да?! Знаешь, как оно — бежать, когда тебя мутит?! Гримм смотрела на него, не моргая. — Так вот, пиздючка, давай подведём итоги. — Каспиан говорил тихо, но каждое слово звенело от едва сдерживаемой ярости: — Плюнула кислотой — раз. Попыталась зарезать — два. Освободилась от верёвок и попыталась сбежать — три! Я ничего не упустил?! Гримм приоткрыла рот, — Тощ… — Молчи, — перебил её он. — Итого: три попытки. Три. За первую мы рассчитались твоим же ядом в глотке, я простил тебе это. За вторую — проявил великодушие, мы весело посмеялись над твоим камушком. Но за три попытки, малая... — он усмехнулся без тени веселья, — за три я становлюсь изобретательным. Его пальцы сомкнулись на роге плотнее — так, что Гримм тихо заскулила сквозь стиснутые зубы. — Ты, зубастая, исчерпала кредит доверия. Полностью. И теперь мы переходим к последствиям. Первое: ты больше не раскрываешь рот без разрешения. Вообще. Никаких тебе больше тряпочек и верёвочек: стальной намордник, заслуженный. Захочешь пить — попросишь жестом. Захочешь говорить — тоже жестом. Гримм оскалилась и глухо зарычала. — Рычи-рычи, — Каспиан чуть поднял её за рог, заставляя запрокинуть голову выше. — Это было первое. Теперь второе: Он подтянул её ближе — так, что их лица разделяло не больше ладони. — Экскурсия. Ты ведь так хотела, так напрашивалась, чтобы тебе устроили наглядную демонстрацию. — Каспиан, ты же не… — Подожди, Леон, — он даже не удосужил брата взглядом. — Так вот, тварь, я отведу тебя в дивное местечко там, на Нижнем Ярусе. Познакомишься с одним моим хорошим приятелем. Его имя тебе ни о чём не скажет, а вот его работа… скажет о многом. Когда он с тобой закончит, — Каспиан наклонил голову, разглядывая её реакцию, — ты забудешь, что у тебя самой когда-то было имя. Леон в ту же секунду оторвал спину от каменной колонны и сделал шаг в сторону младшего: — Каспиан, плохая затея. Отец приказал допросить её, а не пытать сторонними руками. Если отец— — Отец, — обрезал Каспиан, — занят, Леон. Занят, — он бросил взгляд на брата, — подготовкой к Церемонии Единения.       К чему-к-чему?        — Что… — — Я, знаешь ли, тоже не вчера родился, — вновь оборвал его Каспиан. — До меня дошёл слушок, что через неделю ты будешь… — Он посмотрел брату прямо в глаза. — Леон, ты понимаешь, почему отец почти не капает нам на мозги последние пару дней?       У отца сейчас нет времени следить за каждой формальностью касательно пленной Пиралидки.        Леон сглотнул. — Откуда ты… Почему я не…! — Потому что ты бумаги видишь чаще, чем живые лица, брат. Я-то хоть иногда глаза поднимаю и вижу перед собой не только стол, но и тех, кто за ним сидит. Кто бы что ни говорил, Леон, а оно полезно бывает — скрестить рюмки с правильным собеседником. Вчера я отлично посидел внизу, — Каспиан усмехнулся невесело. — И теперь очень даже подозреваю… что твоя роль на Церемонии уже утверждена.              Пора, Церемония, покушение — события наложились друг на друга, и Боуэн отдал свой выбор в пользу… королевского наследия. Старик сделал свой ход:              Приурочил первое ко второму. Королю думалось, его безвольной кукле оттого легче будет? От изменений в воздухе,              Именно так, его «Безвольной кукле…», которую можно двигать по доске, не спрашивая, — проще будет? Леон побледнел. Куда ему бледнее-то, чем он уже есть?       Нет,              Нет-нет-нет… — Каспиан, не говори мне, что— — Потом. Всё потом. Вернёмся — расскажу, а сейчас... — Каспиан освободил рог Гримм, позволив той опустить голову. — Займёмся более насущными вопросами. Младший наклонился к рогу Гримм. — Мы идём гулять, малая. Через площадь, через весь Нижний Ярус. Прямо так, пусть смотрят. И учти: попробуешь дёрнуться на людях — я тебя поймаю. А когда поймаю, — его усы мазнули по её щеке, — Ты меня знаешь, два дня как знаешь. И скоро поймёшь: я слов на ветер не бросаю.

***

Гримм заперли обратно в камеру через двадцать минут после поимки.       На этот раз её стянули намертво: верхние пары лап — в наручники, ноги накрепко перетянуты грубым кожаным жгутом. Но самым надёжным затвором стал литой намордник: кованый стальной обруч с застёжкой на затылке, смыкающий её челюсти намертво. Ни пасти раззявить, ни голоса подать,       Ни в тощего плюнуть.              Тупые жуки, тупые наручники, тупые…        А она что, умная? Леон смотрел на неё сквозь решётку. На наручники, на намордник, на безвольно опущенные усики:       Это слишком. — Тебе не кажется, что мы перегнули? — спросил он, не оборачиваясь к младшему. Каспиан стоял у стены, привалившись плечом к холодному камню. — Нет. — Она не может даже рта раскрыть. — В этом и смысл, брат. — Каспиан потёр висок кончиками пальцев. — Дура дважды пыталась меня убить, сбежала и устроила переполох во дворце. Намордник это не наказание — это профилактика.              Леон посмотрел на брата. Младший выглядел паршиво: усики поникли, тёмные круги под глазами, красный плащ мятый, будто он в нём спал (он спал): — Что ж, пожалуй, из вас двоих, ты выглядишь хуже. — Спасибо за комплимент, — младший отлип от стены и жестом позвал за собой. — Пошли отсюда; у меня череп раскалывается, и если я сейчас же не лягу, — он кивнул в сторону решетки. — Через пять минут здесь будет лежать труп.       А рядом второй — от похмелья. Они вышли из темницы. Стражник запер решётку. — Каспиан, — Леон остановил брата, положив тому лапу на плечо. — Ты сказал тогда про Церемонию Единения. Что ты имел в виду под… — Потом. — Нет, сейчас. Каспиан стряхнул его руку — мягко, но настойчиво. — Леон, я не в том состоянии. Дай мне отлежаться хотя бы до вечера, и тогда я тебе всё расскажу и про Церемонию, и про отца, и про эту.... — Он качнул голову в сторону темницы. — … ситуацию. Сейчас я хочу только одного: закрыть глаза и не открывать их шесть часов подряд. Младший развернулся и пошёл прочь, скрывшись за поворотом неровной походкой, чуть заваливаясь на левую сторону.       "Я зайду за тобой позже.” Леон смотрел ему вслед. Вопросы жгли язык, но ответов не было.

***

В тишине своих покоев Леон уставился на засохшую каплю чернил на конце пера. Работа не шла.       Мать видела.       Стояла и смотрела, как беглянка несётся мимо, как старший сын летит следом, как младший, полупьяный, тяжело перебирает ногами. Промолчала — не пришла с расспросами, но её молчание никогда не бывало пустым. Безмолвие королевы пугает сильнее, чем открытый гнев отца.       Матушка поговорит об этом позже, где-нибудь после ужина, глядя прямо в глаза тем самым взглядом, от которого сознаваться хочется во всех грехах разом, — даже в тех, которых не совершал.        Текст документов расплывался перед глазами. Леона беспокоили слова младшего брата:       “Отец занят.” Ещё сильнее тревожили намёки на Церемонию Единения:       “Твоя роль уже утверждена.”       Каспиан не договорил, ушёл отсыпаться, заглушая сном похмельную головную боль. Леон понимал: Бледномасок осталось слишком мало. Чистая кровь требовала союзов, которые тот ненавидел всеми фибрами усов.              Откуда Каспиан это знает? Кто рассказал?       Почему отец мне не сообщил?       И недели не прошло с той ночи в «Янтарном Крыле», когда он впервые за долгие годы почувствовал себя собой — просто Леоном, и теперь это… Но самое, самое плохое во всей этой истории —       Этот запах: дикий, целомудренный аромат… В нём нет опыта, нет “до”, нет… —       Никакой гнили, которой разит от наших выверенных браков.       Инстинкты Поры Ароматов едва не заставили его сорвать с себя парадный плащ прямо там, на полированном полу коридора. Будь он «просто Леоном», конечно, а не псом дресированным, — этот Леон не мог себе такого позволить.       Нет, нет-нет-нет… держи себя в лапах,       Это всего лишь бунт тела против разума!       Ты наследник,       Держи маску.              Леон провёл ладонью по лицу, попытался вернуться к бумагам. Открыл папку с отчётами о погибших при атаке Пиралидов: пятьдесят имён, пятьдесят семей, которым до сих пор не сообщили.              Каспиан сказал — вечером.              Вечером они поведут её к какому-то его «приятелю».       Леон отложил перо и откинулся на спинку стула. Каспиан знал многих сомнительных личностей — таков был образ жизни младшего: клубы, бордели, ночные знакомства, вся изнанка Нижнего Яруса, с которой Леон почти не пересекался.       Где-то на краю сознания всплыло воспоминание годовалой давности. Он ждал Каспиана в общем зале, и не дождался. Брат вернулся под утро: плащ рваный, морда мятая, а в глазах — золотое свечение.              «Ты где был?»       «У одного знакомого... Не спрашивай, тебе не понравится».       «Ты должен был сдать отчет по кадетам. Я целый день тебя—»              «Леон, блядь, заткнись. Нормально всё с твоими кадетами, щиты держат, копьями махают… Завтра будет тебе рапорт, а сейчас — я спать.»              В тот день младший впервые за долгое время сорвался на грубость, и Леон не стал дожимать. Очень даже зря. После того случая золотой блеск в его глазах появлялся ещё не раз, но любые вопросы неизменно утыкались в глухую стену.              Леон прекратил спрашивать. Помимо того странного срыва, после таких ночей Каспиан возвращался на удивление покладистым. Он распускал усы, лез обниматься и принимался нести сентиментальную чепуху о дворцовых секретах,       Болтал без умолку, нес всякую сопливую чушь про девок, про жизнь....       Про их грёбанную семейку,       Про то, как отец их всех “забюрократил” — И в этом пьяном бреду, как ни странно, было куда больше правды, чем в их дворцовых докладах.       Леон поднялся со стула, прошёлся по комнате — четыре шага до стены, четыре обратно — снова сел: сходить к матери? Нет, потом, сейчас он не выдержит её взгляда. Он уселся обратно, закрыл глаза и стал ждать вечера.

***

Вечер.       Каспиан появился в дверях его покоев без стука — в простом сером плаще, без гербов и знаков отличия. Выспавшийся, но всё ещё мрачный. — Идём.       Леон поднялся. Накинул свой тёмно-серый плащ — тот самый, в котором он появлялся в «Янтарном Крыле» несколькими днями ранее.              Маски братья оставили открытыми, рога как есть: в квартале, куда они собирались, облик Бледномасок оберегал надёжнее любого оружия. Ни один местный ловец не рискнет напасть на членов королевской семьи, а Пиралид очень даже стоил того, чтобы попытаться.        — Ты уверен? — спросил Леон, накидывая капюшон поверх рогов. — В чём именно? — Во всём. Каспиан мотнул головой. — Нет.       …..       Прекрасно.       Эта затея всё больше стала походить на месть младшего, а не на воспитательный урок.              Он догадывался, что Каспиан хочет свести счёты с Гримм, и развязать ей язык — это уже побочный эффект, а не цель.

***

      В темнице их встретил всё тот же стражник. При виде принцев он вытянулся и отдал короткий поклон. Они спустились вниз, Каспиан кивнул на решётку:        — Отпирай.       Услышав скрежет ключа в замке, Гримм подняла голову. Те же алые глаза, но в них уже не искрилось то пламя, что гнало её через дворцовые коридоры несколько часов назад. Только усталость и спокойствие зверя, который понял: допрыгалась, кончилось твоё сопротивление.        Каспиан присел, расслабил кожаный жгут на её ногах, откинул его в сторону и поднялся. — Вставай, — процедил он. — Сама пойдёшь. Нести тебя на ручках через город я не собираюсь.       Гримм медленно поднялась. Мышцы горели, затекшие суставы хрустнули при первом шаге. Она выпрямилась и посмотрела на него. Даже если бы могла сказать чего, не сказала бы: куда ей глубже-то копать себе могилу… — Пошли. Гримм покорно последовала за младшим. Леон шёл последним. У самой двери он задержался, взглянув на ветерана-стражника: — Ты ничего не видел. — Так точно, ваше высочество. Я вообще слепой с обеда.       Надеюсь.

***

      Они вышли через всё тот же служебный тоннель для челяди. Каспиан шёл впереди, Гримм — посередине, Леон замыкал эту процессию, не спуская глаз с её плеч. Через двадцать минут они вышли на Нижний Ярус.       Улица встретила их гулом голосов, запахом жареного мяса и прелых грибов. Привычный вечерний хаос: торговцы сворачивали лотки, компания жуков-наёмников гоготала у входа в бар, две бабочки сплетничали на углу. А потом кто-то заметил пленницу — и улица начала затихать...       Половина прохожих немедленно замерла у стен, провожая их взглядами. Местных не столько беспокоило само появление принцев на Нижнем Ярусе, сколько фигура между ними.              “Вестник пепла!”              Пиралидов боялись, как… огня — в самом прямом, буквальном смысле: дети вырастали на рассказах о летучих демонах, что сжигали целые деревни и оставляли после себя один прах да обугленные головы. Каждый житель Нижнего мира знал кого-то, кто потерял родню от их налётов. Каждый хоть раз видел обожжённые трупы, что те оставляли после очередного рейда.       И сейчас один из этих монстров шёл по улице города посреди ночи со стальным намордником. Подобная сцена ломала привычную картину мира. Гримм не смотрела по сторонам: знает, что смотрят.              Пусть,       Дрожите, нижние твари.              Усики едва шевелились — единственный признак того, что она вообще воспринимала происходящее. Улица, толпа, чужие запахи и тихие сплетни за её спиной — Гримм вообще было по барабану. Сейчас её беспокоил только один вопрос: куда они меня ведут? И кто этот «приятель»?              Они прошли мимо полуразрушенной площади — эпицентра недавнего боя. От былого величия остались груды камня, обугленные балки и глубокая воронка в центре — здесь закончил свой путь староста, Карракс. Здесь умерла её прошлая жизнь, какой бы паршивой она ни была,              Как глубоко староста жалел иногда, что эта жизнь появилась на свет,              И злился, и жалел, и снова заставлял себя злиться — превозмогая чувство, которое не мог испытывать Пиралид,              Когда он не нашёл тех глаз в толпе.       Чужое имя несло в себе двойную «М» и цедилось сквозь зубы гадким привкусом пыльцы,              А ведь оно могло быть и более…              Рычащим.

***

      Они продвигались всё глубже в самый злачный квартал Нижнего Яруса. Жилые дома сменились плотными рядами увеселительных заведений: клубы, кабаки, притоны — всё вокруг горело ядовитыми зелёными и жёлтыми лампами. И повсюду были пауки.       Их становилось всё больше с каждым поворотом. В этом квартале они не прятались — это был их дом, их территория. Чёрные лапы месили грязь мостовой, восемь глаз лениво скользили по прохожим. Никто не спешил, никто не дёргался: здесь не охотились в привычном смысле — здесь работали.       В этом районе соблюдались правила — и пауки соблюдали их тщательнее всех. Потому что на каждом углу стоял патруль. Восьмиглазые проходили мимо блюстителей порядка с видом добропорядочных граждан, но на то глаз и было восемь: пока два выражали законопослушание, остальные шесть уже обшаривали улицу — выхватывали одиноких, пьяных, отставших от компании.              Полиция знала об этом. Пауки знали, что полиция знает. Это была старая, устоявшаяся игра — с правилами такими же старыми, как и сам Нижний мир. И пока никто не нарушал этих правил, улица оставалась спокойной. Они не боялись Гримм. Перед ними был Пиралид, и они оценивали именно его.       Взгляд паука не путал врага с добычей. Если что-то можно продать — это не враг, это будущий лот. И Гримм, со связанными лапами и в наморднике, выглядела как очень, очень дорогой лот.              Она это чувствовала. Чувствовала, что здесь на неё смотрят не как на угрозу, а как на возможность. Как они прикидывают в уме стоимость такого экземпляра на Низком Торге, и от этой мысли становилось только гаже. Леон тоже это видел. Его усики напряжённо трепетали, отслеживая взгляды восьмиглазых.              Не лезут.              Королевская кровь отпугивала пауков, как огонь диких зверей. Они знали: тронуть Бледномаску — подписать себе смертный приговор. Но даже так, они задерживали взгляд дольше дозволенного.

***

Они остановились. “Шёлковый Приют”       Заведение было самым крупным на улице. Оно открылось сравнительно недавно: три этажа, двери из черного дерева, окна изнутри занавешены плотными алыми портьерами. Вывеска над дверью изображала бабочку: её лапы не касались земли, от запястий и лодыжек вверх уходили тонкие нити.       Наверху они сходились в одну точку —                    К невидимому кукловоду.       Даже здесь, на входе, воздух отличался от всего, что старшему доводилось чувствовать прежде. Золотистый свет сочился сквозь щели в шторах, и то не был свет ламп. Леон замер у входа. Его усы резко выпрямились, поймав сладкую волну— Дверь распахнулась. Наружу вывалился жук. Его глаза, почти лишённые прорехи фасеток, светились ровным золотом. Споткнувшись о порог, он навалился плечом прямо на Леона. — ~ Блядь... Пшёл нахуй... с дороги, тормоз, — пробормотал он, едва шевеля жвалами. Каспиан мгновенно напрягся, его лапа легла на рукоять ножа — он всегда носил его с собой, на всякий случай: — Ты как с членами королевской семьи разговариваешь, грязь подвальная?! — процедил он.       Леон не проронил ни слова. Он просто сделал шаг назад, уступая дорогу. Жук, покачиваясь, побрел по сырой мостовой. На его затылке, прямо у стыка панцирных пластин, гроздью ютились округлые золотистые волдыри,       Такие противные, от одного вида тошно.        — Что с ним? — спросил Леон.        — Местный завсегдатай, — Каспиан убрал руку с ножа и брезгливо вытер ладонь о серый плащ. — Не обращай внимания. Он сейчас видит цветные грёзы и вряд ли соображает, кого только что послал.       Леон проводил жука тяжелым взглядом. Ему никогда не приходилось видеть подобное уродство так близко. Стены канцелярии надёжно оберегали его от изнанки Нижнего Яруса.       Он снова посмотрел на вывеску, на золотой туман, что лениво сочился из-под двери тонкими, обволакивающими нитями. Они мягко оплетали конечности, свивались вокруг запястий, как лассо — словно пытались затащить его внутрь:       ~ Сюда. ~       Леон уловил этот дурманящий запах, и его усы мелко задрожали. Теплый убаюкивающий туман ласкал рецепторы. Он нашептывал манящие обещания: «~Заходи, придайся забвению. Открой разум истинному желанию~». — Я против этой затеи, — выпалил Леон и тряхнул головой, чтобы прояснить мысли. — Последний раз мне так дерзил смертник в кандалах, которому было нечего терять. К тому же, ты видел затылок этого жука? Каспиан, мне кажется сейчас самое время рассказать, куда именно мы пришли. — Леон, братишка, нормально всё будет. — У тебя всегда всё нормально, а потом... — Да говорю ж тебе — постоялец это! — раздраженно перебил его брат. — Торчит тут каждый вечер и принимает местную дурь сверх меры. Я часто здесь бываю и знаю, о чем говорю. От одного раза с малой ничего страшного не случится, у этого дерьма накопительный эффект.       Леон не двинулся с места. Скованная Гримм смотрела на вывеску, ее усы вяло подергивались, улавливая приторные волны из-за двери. — Допустим, я тебе поверил. Но ты понимаешь, что будет, если нас здесь увидят? — Кто увидит? — Каспиан бегло оглядел улицу. — Кроме восьмилапых, здесь каждый занят собой, а внутри тем более. — Он кивнул на дверь. — Идём. Леон не находил аргументов. Точнее, находил, но все они разбивались о простой факт: брат уже всё решил, и поворачивать назад никто не собирался. Каспиан распахнул тяжелую дверь правой лапой и они вошли внутрь.

***

Заведение поражало своей кричащей роскошью              Зал тонул в багровых тонах, его стены были отделаны панелями из полированного дерева, а диваны затянуты плотным тёмным шёлком. Повсюду клубился густой желтый дым, размывая силуэты посетителей.       Он стелился по полу, как туман над болотом. Поднимался слоями, окутывал диваны, устилал фигуры полупрозрачной пеленой. Воздух буквально кипел от этого приторно-сладкого аромата, начисто блокирующего любые естественные запахи. В этом мареве чужие лица расплывались, чужие феромоны терялись. Здесь никто никого не узнавал.       Почти никто. Каспиан выискивал глазами фигуру. Смотрел поверх голов, мимо силуэтов, затянутых золотистой дымкой: Не этот, нет... И не тот... Он искал место, где облако было гуще всего, и наконец ухмыльнулся:       А, вот ты где.       В глубине зала, на возвышении, стояла крупная двухметровая фигура. Четыре его глаза не просто отливали — они горели золотом. На массивной шее тускло поблескивала тяжелая золотая цепь с крупными звеньями — символ его… сомнительного богатства. В его длинных, изогнутых когтях покоилась изящная костяная трубка.       Он нависал над трепещущей бабочкой, зажав её крыло одной из своих мохнатых лап. С каждой затяжкой из его рта вырывалось новое облако приторного дыма, окутывающее несчастную.              «Иди работай», — донеслось сквозь тихую музыку, и бабочка неспешно побрела куда-то в сторону столиков.       Хозяин притона расправил свои огромные крылья — жёлтая подкладка с паутинистым узором сверкнула в свете ламп, — и лениво взмахнул ими, разгоняя золотистое облако вокруг себя. Дымка рассеялась по залу и обнажила фигуру владельца во всей её «красе».       Мотылёк?       Он смотрел вслед уходящей бабочке. Та шаталась, но продолжала идти — покорно, безвольно, её силуэт медленно растворялся в жёлтом тумане.              Ленивый смех гостей доносился до слуха хозяина привычной, ласковой мелодией — той, что звучала в этом зале каждый вечер, и каждый вечер подтверждала: всё идёт как надо. Его челюсти разошлись в широкой ухмылке, обнажая ряды бритвенно-острых зубов.              Паук?       Каждый клуб дыма, каждая портьера, каждая подушка, каждая дрожащая у стены бабочка — каждая нить этого места, — всё в этом заведении сводилось к нему.               Он медленно обернулся в сторону входа в своё ночное логово. Его глаза сосредоточились на новоприбывших: две высокие фигуры —              Бледномаски,              Одну он знал до мельчайших деталей. До скрежета хелицер знал, потому что всякий раз, когда ЭТОТ переступал порог его заведения, он умудрялся перепить половину гостей, сломать барную стойку и исчезнуть, не заплатив. Но та фигура, что стояла рядом с ним…              А вот это уже интересно.              Хозяин сделал приглашающий жест в сторону закрытой шёлковой ложи. Скованную Гримм, застывшую позади принцев в клубах дыма, он пока даже не удостоил взглядом. Он вдохнул глубже — чаша трубки засветилась, — и выдохнул новое облако, направленное прямо в сторону зала с гостями.       Затем развернулся и скрылся за алым занавесом.

***

Бледномаски проследовали за хозяином. Ткань сомкнулась за их спинами, отсекая гул зала.       Ложа тонула в полумраке: одна лампа под пурпурным абажуром, диван, подушки, курительная чаша на низком столике. Хозяин уже сидел — точнее, полулежал, — занимая своим телом половину дивана. Трубка дымилась в его лапе, струйка золотого дыма поднималась к потолку, свиваясь в причудливые кольца.        Каспиан вальяжно шагнул в его сторону, встряхнув полы своего серого плаща: — Э-э-эхей, Винни! Как делиш— — Винсент, — перебил хозяин. — Для тебя — Винсент. — А ты всё такой же зануда, Винсент. — А ты всё такой же ходячий убыток, — парировал тот. — Я хотя бы достоин полного имени после всего, что ты натворил в прошлый раз. — Я был пьян. — Ты был в хламину. И ты всегда в хламину, моё заведение терпит твои выходки только потому, что слухи о твоих хмельных перформансах привлекают сюда клиентов. Его четыре глаза медленно повернулись к Леону. — Наследный принц. Какая честь. Сам Леон Бледномаск решил спуститься с небес к нам, простым смертным? — спросил Винсент, выпуская мелкое облако дыма в потолок. — Я здесь не по своей воле, — ответил Леон. — Обстоятельства вынудили. — Ого, — наигранно удивился Винсент и подался вперёд. — Какие такие обстоятельства?       Он понял, конечно понял. Но хотел естественно подвести диалог к тому, кто стоял за их спинами. Каспиан резко потянул Гримм за край порванного крыла, выталкивая её вперёд. — Вот эти обстоятельства. Винсент опустил трубку. Уголки его рта поползли вверх, обнажая ряды острых зубов. — Охо-хо... И кого же вы притащили в моё логово порока? Трофей с недавнего рейда? — Вроде того. Взяли в плен малую.       Четыре золотых глаза скользнули по ней — от рогов до когтей на ногах. Крыло драное, стальной намордник, цепи на лапах... Но не это его интересовало: Пиралид — и не Пиралид одновременно,       Глаза алые, рога короткие,              Брюшко за плащом прячешь — стыдишься. Мягкое, значит, уязвимое.       Крылышки без чешуек, но форма угадывается:              Гибрид. Красивый гибрид, Он улыбнулся. — М-м-ммм, симпатичная куколка. Гримм попыталась зарычать. Из-под стального намордника донёсся лишь приглушённый свист. — Злая штучка, — заметил Винсент. — Не то слово, — Каспиан усмехнулся. — Плюется кислотой, пытается заколоть нас камнями, и…       Оказывает дурное влияние на усы наследника. —... в общем, Винсент, расскажи этой дикарке, чем ты тут занимаешься и как у тебя гордость ломают. — С радостью. — Винсент кивнул на намордник. — Сними с неё железо, хочу знать, с чем работаю. — Предупреждаю: она любит сквернословить. — Так даже лучше. Прикинем её порог.       Каспиан шагнул к Гримм и отстегнул намордник. Стальной обруч со щелчком разошёлся, и она жадно втянула воздух, прежде чем вновь поднять глаза на хозяина.       Перед ней сидело невероятно сложное существо: не две — три пары передних лап, выглядывающих из-под плаща его огромных, чешуйчатых крыльев. Всё его тело защищал густой, жесткий ворс — не как у бабочки, и не как у мотылька. Над маской дрожали короткие пушистые усы. Четыре золотых глаза светились ровным янтарным светом, а у края рта белели острые изогнутые клыки.        Гримм смерила его взглядом с головы до кончиков лап. И вынесла вердикт: — Урод. Винсент не изменился в лице, только его широкие крылья медленно разошлись по обе стороны. Он сделал глубокую затяжку: — Какое очаровательное начало. — А я говорил, — хмыкнул Каспиан.       Хозяин вскинул голову — выдохнул облако дыма, постучал когтем по мундштуку трубки, — затем лениво перевёл взгляд обратно на Гримм: — А ты сама-то что, куколка? Думаешь, краше? — Пожалуй, — Гримм оскалилась. — Нижние окончательно свихнулись. Паук и мотылёк. Я впервые вижу такое чучело. Вы ж жрёте их. Чешуйчатых.       Винсент приоткрыл рот и его язык неторопливо прошёлся по хелицерам, от основания до самых кончиков, оставляя на них блестящий золотой след. — Жрём, — согласился Винсент. — Или используем. Обычно и то, и другое, только в обратном порядке… Клац!       Винсент внезапно укусил воздух: челюсти сомкнулись с резким щелчком, заставив Гримм вздрогнуть. Насладившись её реакцией, хозяин расплылся в зубастой улыбке и сильнее завалился на диван, продолжив:        — … но я, как видишь, сижу тут. — Винсент качнул костяную трубку в пальцах. — Тот, кто должен был стать чьим-то ужином, теперь сам выбирает меню. Ирония, не находишь?       Паук и мотылёк — сочетание редкое до невозможности. Первые предпочитали чешуекрылых в качестве закуски, а если и оставляли для развлечений, то всё равно заканчивали тем, что откручивали им головы и пили гемолимфу. Выжить в такой связи — уже удача. Родиться от неё — настоящее чудо. — И как отец тебя не сожрал, страшилище.       Точно ведь паук отец этого природного безобразия,       По-другому и быть не может. Винсент чуть наклонил голову, уставившись на неё всеми четырьмя глазами.              Она издевается?              Или это такой юмор — подавать вопрос с абсолютно каменным лицом?        — Прости? — Не напрягайся, Винни, это у неё стиль такой, — вздохнул младший принц. — Вопрос — без вопросительной интонации, утверждение — тоже. Отличие угадываешь по контексту. Винсент снова посмотрел на Гримм. Та не шевельнулась, не моргнула, не проронила ни слова. — Забавно, — Винсент поднёс трубку, затянулся и выдохнул в потолок. — Тогда отвечаю: просто моя мать оказалась чертовски изворотливой. За свободу она расплатилась своими крыльями, оставив их половину в сети ткача. Поднялась из Нижних Бездн, и вот он я — живой и вполне упитанный результат её феноменального везения.       Вот уж точно упитанный. — Вижу, — согласилась Гримм. — Неплохой гибрид вышел. Железы мотылька и яд паука. Пускаешь тут дрянь по залу. Аж усы сводит. Пальцы Винсента, сжимавшие трубку, дрогнули. Улыбка медленно сползла с его лица.       Его величайшее сокровище, его спасение от голодной смерти...       Ты называешь то, что жуки боготворят, за что вываливают спиры на мой стол — — «Дрянь?» — Винсент отодвинул трубку от губ. — Ты называешь дрянью подарок, который я получил от природы, смешавшей во мне паука и мотылька? Безупречный союз токсина ткача и—       Винсент кашлянул против воли, золотая дорожка яда начала стекать с его хелицер. Он резко, почти жадно поднес трубку ко рту, затянулся — и выдохнул уже ровно. Глаза его на секунду прояснились: теперь хорошо. —… Обижаешь, куколка. — Винсент небрежно указал трубкой на занавес. — Так вот: то, что плавает в зале, — это так, разминка. Эфир. Поднимает настроение, убирает лишние мысли, обостряет… желания. Ты ещё не пробовала концентрат, детка. — У меня есть имя, урод. Желтый дым струился меж его хелицер: дерзкая девка, хорошо; и не таких ломали, — Имена есть у тех, кто платит, — отрезал хозяин притона. — Здесь тебя будут звать так, как того возжелает клиент, купивший твоё тело на ночь. Поделюсь с тобой любопытной статистикой: большинство моих упрямых работниц через неделю не помнят своих. И я не сомневаюсь, что ты пополнишь их число. Он перевёл взгляд на принцев. — Я дыхну на неё? Вы ведь привели её не просто для милой беседы. — Валяй, — кивнул Каспиан. Винсент поднёс трубку к губам и затянулся — глубоко, так, что чаша трубки вспыхнула ярко-золотым.       Настоящий эфир.       Гримм попыталась отшатнуться, но Каспиан крепко перехватил её за левый рог, удерживая голову на одном уровне с хелицерами Винсента. Тот приблизился к ней почти вплотную и выдохнул концентрированное облако прямо ей в лицо              Она попыталась задержать дыхание, но быстро сдалась — мышцы груди спазмировали, заставив её закашляться и сделать глубокий вдох. Сладкий, удушливый газ проник в её трахеи.              Каспиан тоже невольно вдохнул часть дыма: ничего, привыкший. До дыхальцев Леона, стоявшего чуть поодаль, тоже долетели сладкие струйки.        Усы Гримм бессильно опустились. Суставы лап расслабились, тело начало шатать.        Винсент выждал полминуты, пока облако не рассеялось по комнате, и спросил: — Ну что, как тебя зовут, куколка? — Гримм... я... — её голос стал тихим, невнятным.       Надо же, ответила.       Вопрос был скорее риторическим, ну ладно, нужно больше времени. — Ясно, — Он выдохнул остатки дыма в сторону. — Скоро подействует. Винсент развернулся, вернулся к дивану, откинулся на его спинку — и начал размышлять вслух: — Отличная девка, — начал он. — Сколько бы я за неё заплатил… Мордашка симпатичная, фигурка ладная. Крылья, правда, подкачали — одно порвано, м-м-ммм, ну это ничего, зашьем. Он обвел мундштуком трубки контур её фигуры в воздухе. — И брюшко ведь у тебя пушистое? — его взгляд упал ниже её талии. Крылья Гримм разошлись на палец против воли, сверкнула алая подкладка, и Винсент удовлетворённо кивнул. — Уф-фф… Мягкий начёс мотылька и жёсткий каркас Пиралида. Идеальное сочетание, такую игрушку не сломаешь при первом же грубом напоре. Он снова встал, сделал несколько шагов в сторону троицы, подался вперёд, сокращая дистанцию до нескольких сантиметров. — Как тебя зовут, куколка? — Гримм… меня… зовут… урод. — выдавила она через силу. Винсент нахмурился: наркотик должен был подавить её волю. — Дозу. Он снова потянулся к трубке. — Может, не надо… — Леон шагнул вперёд. Его голос прозвучал глуше обычного. — Надо, — отрезал Каспиан, не оборачиваясь на брата.       Мы за этим пришли.              Пусть малая поймёт, что бывает и хуже.       Винсент затянулся. Чаша трубки засветилась ярче, он задержал дым в лёгких на три секунды — и выдохнул. Облако эфира ударило Гримм в лицо.       Она пошатнулась, ноги подкосились сильнее — Каспиану пришлось крепче сжать её плечи, чтобы та не упала. А собственные пальцы-то уже мелко дрожали. Он чувствовал, как дым проникает в него самого, как в голове расплывается та самая приятная, вязкая пустота.       Чёрт. Я тоже надышался.       Гримм сухо закашлялась, её тошнило, горло сжималось в спазме, пытаясь вытолкнуть то, чего там не было. Усики безвольно свисали вдоль маски.              Вот так уже лучше.        Винсент продолжил размышлять вслух:        — Знаешь, куколка, — он выпустил дым в потолок, — ты у меня не первая упрямая. До тебя была тут одна бабочка, полгода назад... Обещала вырвать мне лапы и выколоть глаза, — его хелицеры дрогнули в усмешке. — И что же, сейчас она лучшая работница в этом зале. Клиенты её обожают, она их — тоже. А как всё начиналось…              Хозяин неспешно обошёл Гримм с той ленивой грацией, с какой хищник обходит добычу. Согнулся — его усы мазнули по её плечу, по краю порванного крыла — Гримм вздрогнула, но не отшатнулась. Он снова остановился перед ней, наклонился чуть ближе и кончиком когтя заставил её приоткрыть рот.        — Зубки мелкие, аккуратные, — начал он. — Кусаться будешь, конечно, но артерию гостю не перекусишь… Тут многие любят такое, когда девка покусывается, когда есть иллюзия дикой борьбы, но без реального вреда для здоровья. Мысли Леона плавали в золотом тумане.       Мохнатый ублюдок знает толк в своей грязной работе. Это ж надо так…. увлекательно…. описывать…. Ммм-мм-мм...              ~ Интересно, она кусается только когда злая, или когда ей хорошо — тоже?              Даже захотелось...              ~ Почувствовать эти мелкие зубки на своём хитине, пока его собственные лапы будут разводить её,              Так, стоять. Винсент поднял коготь и медленно, почти невесомо провёл им вдоль её правого рога — от основания к кончику. Движение было аккуратным: товар должен оставаться безупречным.        — И рожки совсем не такие грубые, как у твоих сородичей, — продолжил Винсент. Его усы скользнули вдоль её лба. — Короткие, гладкие. За такие будет очень удобно держать, когда гость потребует... послушания.        Леон стоял неподвижно, но его верхняя лапа под плащом рефлекторно дёрнулась, имитируя захват.              ~ “Удобно держать… за рожки…” “Когда требуют… послушания…” ~ Воображение уже нарисовало картинку, и картинка эта ему нравилась, слишком нравилась.       ~ Да, она такая непослушная, гадостная такая, до чёртиков просто,              ~ Запрокинуть бы голову назад и выбить из неё всю эту дерзость, всю эту гордость…              ~ Интересно, если сжать эти рожки и потянуть вверх, она заскулит? Как в коридоре, когда брат её за рог держал? Повезло тебе, только я бы без боли, почти без. Крепко так…              ~…чтобы взгляд не отводила и головы не опускала, чтобы держала морду так, как ты этого заслуживаешь, плевучка кислотная, дикая вонючка—        — Леон? — Каспиан ткнул его локтем под рёбра. — Ты дышишь ртом. Леон сглотнул: и впрямь дышит, — отвёл глаза от Гримм и зыркнул на брата. — Я просто задумался, — ответил он.       Винсент задержал взгляд на наследнике — он не удивился: ни Леон первый, ни Леон последний выходец из знати, кто переступал порог его заведения. И кто реагировал абсолютно так же,       Тоже ведь не каменный,       Тоже хочет.              Если бы он не реагировал — вот это было бы странно. Он отложил наблюдения и взглянул на Гримм. Тот же вопрос, ещё раз:        — Как тебя зовут, куколка? — Гррр-рр-ри-ииимм… Урр-род, я... Грр-ИММ! Зрачки Винсента сузились от непонимания.       Странно. Что-то занадто шатает её из стороны в сторону,             эфир так не работает.       Он работает… Хозяин вновь перевёл взгляд на Бледномасков —       … Вот так. Он посмотрел на Каспиана. Усы младшего подёргивались от общего дурмана, но тот слишком хорошо знал, какое мясо предпочитает этот принц.       Каспиан любил других девок. Какую-нибудь бабу с тяжёлым панцирем и широким тазом — сочную такую, шумную, чтобы весь притон слышал скрип каркаса на втором этаже и точно знал, какую жирную корову он сейчас вминает в матрас.              Эта малявка с рваным крылом никак не подходила под его стандарты. А вот Леон…       С наследником всё было иначе.       Он стоял в двух шагах от Пиралидки, и тело его говорило громче любых слов: усы вытянулись к её затылку, попирая образ безупречного наследника, который он выстраивал годами. Его белые зрачки расширились настолько, что глаза перестали казаться двумя бездонными пропастями.              ~ Ты ведь никогда ни с кем не была, да? Твой клан не давал тебе этого? ~              ~ Я бы дал… Сантиметр за сантиметром, дал бы…        Винсент проследил за его взглядом, упёршимся в Гримм, и нахмурился.       ~ ...пока ты не перестанешь дрожать от ненависти… и не начнёшь дрожать от меня…. Блядский маленький Пиралид, пахнешь так….. что у меня подгибаются колени, и я— Хозяин кашлянул громче, чем требовалось: Наследник? Доброе утро? Леон даже не моргнул.       Так,              Мне это не нравится.        Винсент резко выпрямился. — На выход, господа, — произнёс он. Голос утратил вязкую ленцу. — На выход, пока один из вас не заказал номер с пленницей. Мне не нужны проблемы от королевской семьи. Хватает одного придурка, выбивающего мне двери по выходным.       Леон мотнул головой. Слова долетали до него с задержкой, но он заставил себя выпрямиться. Одёрнул плащ и попытался надеть на лицо то самое выражение, с которым он ходил на приёмы — получилось плохо. — Пошли, Каспиан... хорошо так... — прошептал он, потирая виски.       Каспиан перехватил Гримм за плечи — она почти не держалась на ногах. Его собственные движения стали медленнее. Он шумно выдохнул, пытаясь вернуть мыслям былую ясность. — Малая… Идти можешь? — ……….Я-я-яяяяяяя…. Грр-ии-ммммм… Урр-роддд…. Тощщ-щщи-ииий… — Понятно... Ведем за ручку.       Почему эфир расколбасил её? От непривычки?       Он должен был расслабить, снять контроль, сделать....       … Податливой, а она просто отключилась от реальности!       Завтра и не вспомнит, что мы тут были.        Каспиан двинулся к выходу, придерживая Гримм за плечи. Леон за ними. — Винсент, нас здесь не было, — бросил Каспиан перед занавесом. Винсент выпустил струйку дыма в потолок. — Не было, — подтвердил тот. — Для меня — не было, а для всех остальных — тут уж как вам повезёт. — Он сделал очередную затяжку. — Ты кстати, не забудь оплатить кровать, которую ты разодрал в прошлый раз в порыве своей “страсти”. — Договорились.

***

Братья вышли из “Шёлкового Приюта”.       Золотой дым сомкнулся за их спинами, поглотив и ложу, и Винсента, и его четыре глаза. Он проводил их взглядом, пока те не исчезли за портьерами — и сделал очередную затяжку:              Порой так хотелось ему выпустить из лап эту проклятую трубку,              Порой лишь. Иначе вырвал бы давно себе эти железы хозяин, да лежал бы сейчас где-нибудь на поросшем мхом камне. Кому вообще сдался мохнатый урод, если лишить его эфира? Винсент не тешил себя жалостью: он жил богаче тех, кто приползал в его заведение, и вдесятеро сытнее тех, кто на него гнул спину. Но всё равно хотелось... Так хотелось иногда,              Перестать неконтролируемо дышать этим приторным ядом, Винсент встал, лениво потянул лапами — кости хрустнули, — и раздвинул занавес ложи.              Бледномаски покинули зал, здесь остались только гости. Густой дым затягивал чужие глаза, лишая остатков разума каждого, кто потерял меру. Заметив хозяина, один из жуков сделал пригласительный жест.        Как же Винсенту надоело улыбаться гостям, вымаливающим добавку. И так ему хотелось, так хотелось иногда...              Перестать угождать клиентам, что говорят ему «ещё»,        Он подошёл к столику. Трубка — короткая вспышка на дне чаши — плотное облако. Жук расплылся в довольной гримасе.              Гости смеялись — те, у кого на это ещё были силы. Гости дышали — зал был густ. Гости пили, кому было мало. Гости клали под язык золото, кому всё ещё не хватало.       Из верхних номеров вывели бабочку в полубреду. «Чика…». «Крошка…». Один постоянный клиент любил называть её «ми амор». Сколько имён она сменила с тех пор, как у неё отобрали имя, данное при рождении? И так хотелось Винсенту, так хотелось иногда…       Перестать видеть этих безвольных кукол, разучившихся говорить «нет».              Стоило лишь раз увидеть «я», носящее имя «Гримм». То самое, упрямое «я», которое отказалось стать послушным «да», и...        От того совсем на душе паршиво стало.       Что из его лап ушла та, на чьё маленькое согласие не хватило даже очень,             Очень большого облака. Золотая капля слюны упала на деревянный пол зала. Винсент сделал затяжку:       Ведь он сам давно уже не дышал —       Он издыхался. Пока гости…       Дышали. Пока они жадно глотали забвение,              Он глотал правду «безупречного союза» —             «Подарок», который жрёт его заживо.              Безымянная бабочка кокетливо хлопнула ресницами, глядя на хозяина. Клиент бесцеремонно хлопнул её по пушистой заднице и притянул к себе, приказывая смотреть только на него.        Винсент улыбнулся своей дежурной, мертвой улыбкой и сделал новую затяжку:              Вечер продолжается.       

***

             На улице их встретил сырой, пронизывающий сквозняк Нижнего Яруса, и… не принес долгожданного облегчения.       В одной руке у Каспиана была дрожащая ладонь Гримм, в другой — бесполезный стальной намордник. Он раздраженно звякнул железом: что толку-то с него теперь, если малая еле дрыщет, едва не повиснув на его плече полуживой тряпкой?       Прилетит же им. Ой, как прилети-и-ииит…              Только бы отец был занят,              Только бы эта подготовка к Церемонии выжала из него все соки, только бы он сейчас дрых в своих королевских покоях и в ус не дул, где пропадают его сыновья… Ладно Каспиан: родители давно смирились с тем, что он бездарь и бабник, но Леон…       Оххх и настучит же старик ему по рогам за то, что он втянул наследника в это дерьмо…              Если узнает.       Они старались держаться темных, нелюдных троп. Впрочем, «нелюдные» в этих кварталах как раз-таки и были самыми «людными». Куда бы они ни сворачивали, из густой тени переулков на них всегда смотрели восемь голодных глаз.       Опасно тут, чертовски опасно.               И все равно глупые жуки раз за разом отдавали выбор в пользу дешевых развлечений. Особенно сейчас, в предсезонье, когда запахи диктуют чужую волю сильнее любого разума       Каспиан искоса глянул на Леона. Тот шёл чуть позади — почти не шатался, держал осанку, но его усики… Его усики смотрели не туда, куда подобает наследнику. Они тянулись вперёд, к серому затылку, к тонкому хитину над воротником, к месту, где запах был сильнее всего…              Вот же ж срань, Леон…       Хорошо тебе, клерку офисному, пергаментом да чернилами дышащему?       Нюхнул дымку — и шагаешь себе вальяжненько… Спину-то держишь, мумия ты дворцовая,              А усы куда? Поплы-ыыл братец… Хотя,       Кто я такой, чтобы его осуждать? Я, который… — раздраженно подумал младший про себя.              От этой Пиралидки и впрямь несло диким, концентрированным мускусом. У Каспиана усы хотя бы были тренированными, привыкшими к бордельным коктейлям, а у старшего... У старшего только на лице была нарисована вековая выдержка. Пусть и здесь облаченный в серый плащ, кто на деле прятался за этим сияющим стальным нагрудником? —              Зверь,       Такой же глупый, похотливый зверь, как и все они, нижние. Возвели вокруг себя стены из пафоса, обросли буклетами законов и правил, а сами на живое мясо Нижнего Торга смотрят как на яблоки с прилавка. Осталось только выставить ценник,              Зверьё.       

***

Гримм резко дернулась в хватке младшего. Из ее горла вырвался глухой, судорожный звук. — Малая, ты как? — Каспиан нахмурился, чувствуя, как ее тело обмякло еще сильнее. Ее усы лихорадочно задрожали, лицо побледнело: рвотный позыв. — Блядь, — выругался младший. — Только не на меня! Пошли.        Он грубо утянул ее за угол, в сырую нишу между каменными плитами.              Гримм упала на колени, содрогаясь всем телом, и ее вывернуло прямо на грязную землю. Было бы чем: ее тошнило горькой желчью — девка почти ничего не ела.        Каспиан брезгливо отвернулся, массируя висок.              Может, оттого эфир ее так жестко и разнёс:              Затащили пиздючку в притон натощак… Накачали концентрированным ядом Винсента, вот организм и выдал аварийный сбой. Гримм, хрипя, вытерла испачканную челюсть о правое крыло — руки-то за спиной были намертво скованы сталью наручников. Кое-как поднявшись, она… безразлично зыркнула на Каспиана исподлобья. — Живая? Ну, двигай лапами, — буркнул младший, выводя ее обратно на тропу. Они продолжили путь к цитадели.

***

      Братья прокрались во дворец через всё тот же пыльный ход для челяди. Но едва они вышли по другую сторону потайной двери в освещенный факелами коридор, их шаги замерли: Перед ними стоял личный слуга королевы — пожилой хрущак с безупречной осанкой. — Ваше высочество, — ровно произнес он, слегка поклонившись. — Её величество ожидает вас. Каспиан внутренне похолодел, но постарался не подать виду. — Ясно. Мы это, сейчас быстро закинем Пиралида обратно в темницу, и сразу к ней… — Она ждет вас вместе с Пиралидом, — тихо перебил слуга. Братья переглянулись.       Ну всё —             Доэфирились.

***

Они шли к Лире.       Королева сидела в малом кабинете за длинным столом из темного дерева. Руки сложены на коленях, спина идеально прямая. Стол был пуст — только канделябр и предстоящий разговор. Братья зашли, волоча за собой Гримм. Лира не проронила ни слова.       Она смотрела на золотой отблеск в глазах сыновей. На туман в глазах пленницы — тот самый, что гулял сейчас не только в её алых фасетках, но и в разбитой наркотиком голове. На усики старшего, которые тот не мог — или не хотел — держать при себе. На младшего: достаточно умного, или достаточно опытного,       Чтобы так не палиться…              Леон, блядь! Каспиан шумно сглотнул и начал разговор первым, пока молчание матери не выжгло в них дыру: — У меня кончилось терпение, — коротко начал младший.       Он с тихим стуком бросил стальной намордник на край стола. Тяжёлое железо проехалось по тёмному дереву и замерло у самого локтя Лиры. Королева даже не взглянула на него.        Каспиан отступил на полшага назад, затем поднял верхнюю лапу и указал когтем на Гримм: — Леон хотел сразу вернуть её в клетку, но... упрямство этой твари переходит все границы, матушка.       Он подошёл к Гримм сзади, ухватил её за плечо и принудил выпрямиться. Её усы безвольно обвисли, а голова кренилась набок под тяжестью дурмана. — Брат допрашивал её по этикету, но девка только огрызалась. Мы два дня потратили на… вежливые! Расспросы. И в ответ получили, — Каспиан возвел указательный коготь свободной лапы и ткнул им в самого себя, — Дважды! Она дважды пыталась меня убить! Вчера плюнула кислотой в лицо, сегодня попыталась заколоть камнем... Я простил ей оба случая, матушка, не стал ломать ей крылья сразу. А она что, — он с силой встряхнул полудышащую Гримм, — отплатила побегом, пиздюч—... Он осёкся, продолжил: — В общем, решил я, что девке нужно показать её будущее. Отвёл её к… знакомому, думал, его методы развяжут ей язык быстрее, чем наши с братом разговоры. Всё это — моя идея, Леон тут ни при чём. А результат… — Каспиан сделал шаг назад, позволяя Гримм стоять без его поддержки, — Результат стоит перед тобой… Он шумно втянул воздух через жвала и уставился в пол у ног королевы. Лира перевела взгляд на Гримм — на её дрожащие колени, на безвольно опущенные усики. — Впечатляющий результат, мальчики, — тихо произнесла она. Леон сделал шаг вперед, стараясь вернуть голосу былую твердость: — Матушка... Отец знает?       Она медленно подняла со стола стальной намордник, взвесила его на ладони и опустила обратно. Не ответила сразу, сохраняла тишину, заставив их попотеть еще несколько секунд. — Не знает, — наконец произнесла она. — Вашему отцу сейчас некогда считать ваши глупости. И если мы с вами хотим похоронить это... маленькое ночное событие, лучше бы вам обоим пойти отоспаться. Каспиан — на выход. Леон — останься. — Да, матушка, — тихо отозвался Каспиан. Уходя, он коротко хлопнул старшего брата по плечу:       Держись, братишка…       Ты под раздачей.        Дверь кабинета закрылась. Они остались втроем.

***

— Леон, — тихо произнесла она. Он не ответил. Просто стоял и смотрел на мать — и в этом взгляде было всё, что он не мог сказать словами:       Ты знаешь,       Ты всегда знаешь. Лира повернулась к стоявшему в тени слуге-хрущаку и коротко кивнула на пленницу: — Уведите её в лазарет. Пусть лекарь очистит ей гемолимфу от этого яда. И снимите эти стальные кандалы, в таком состоянии она не сбежит даже из открытых дверей.       Доизнемогались над малышкой,       Младший, в частности. Леон резко вскинул голову: В лазарет? Не в сырую, холодную темницу? От этой новости усы непроизвольно приподнялись вверх — радость, которую он не успел подавить. Лира заметила это мимолетное движение. Ее взгляд потяжелел.       Плохо, Леон. Очень плохо.       Слуга подошел к Гримм и аккуратно перехватил ее под локоть. Она еле волочила лапы, припадая головой и утыкаясь носом в собственный серый плащ. Леон провожал ее взглядом — его усы мелко дрожали, вытягиваясь вслед ее уходящему, дикому запаху.              Когда дверь за пленницей закрылась, Леон остался один перед матерью. Впервые за долгое время ему стало по-настоящему страшно под ее пронизывающим взглядом.       Лира медленно поднялась из-за стола. Она не подошла к сыну в лоб — обогнула его по дуге, едва касаясь пальцами подола его серого плаща. Остановившись за его спиной, она стала невидимой, и присутствие это давило сильнее, чем если бы она стояла напротив.        — Я прикрываю твои отлучки, — начала она. — Я промолчала три дня назад на военном совете, куда ты принёс чужой запах на своих плечах. Или ты думаешь, я не заметила серебристую пыльцу на твоём панцире? — спросила она ровно. — Или то, как брат суетился вокруг тебя на следующее утро? Леон вздрогнул: мать знает.       Ей было искренне жаль старшего сына, несущего на плечах непосильный груз Бледномасок. Именно поэтому она раз за разом прикрывала их художества перед королем. — Тебе повезло, — продолжила Лира. — Повезло, что отец уже стар, что его усы утратили былую остроту и не уловили аромат пыльцы на твоём хитине во время совещания. Если бы уловили — разговор сейчас был бы не со мной. Она замолчала, глядя куда-то сквозь стену, в прошлое. Король требовал от них совершенства,       Но Венец и сам не был без греха.       И глубоко же под землю он его закопал…       На самое дно, куда не достают Солнечные Корни.

***

╔══════════════════╗

❥❥❥❥❥❥❥❥ «Играем.»

╚══════════════════╝

***

— Я не стану читать тебе нотации, Леон, — тихо сказала королева. — Ты взрослый жук, и сам умеешь считать риски. Но ты должен понимать, что у тебя есть долг, который стоит выше твоих инстинктов.       У меня тоже есть долг перед королевством... Лира устало опустила голову. Под безупречно отполированными доспехами мужа всегда скрывался леденящий страх разоблачения.       Один уже прыгнул во тьму, из которой не выходят чистыми.       И теперь его сын стоял на том же пороге, только смотрел он не вниз — а туда, где горел огонь.       И что из этого было страшнее? Тьма, которая пятнает, или пламя, в котором сгорают?       Королева вышла из-за спины сына, встала перед ним и положила руку на плечо. Ее усы мягко коснулись маски первенца — жест, лишенный дворцовой строгости. Королева знала, как тяжело дается ему безупречная осанка и как пуста его жизнь среди бумаг. — Пора Ароматов… тяжёлое время, — тихо сказала она. — Природа делает нас уязвимыми, Леон. Но то, как ты с ней справляешься — это уже твоя ответственность.       …и я знаю больше, чем говорю. Она умолкла, фиксируя его реакцию усами. — Понимаешь? Леон опустил голову, п̶р̶и̶з̶н̶а̶в̶а̶я̶ поражение перед её прямотой: — Понимаю. — Хорошо. Иди отоспись, — наконец вздохнула Лира, устало опуская плечи. — Ещё поговорим, на трезвую голову. Завтра. — Да, матушка. Он развернулся и вышел — быстрее, чем следовало бы.

***

Леон шёл по пустым коридорам дворца к своим покоям.       «Пора Арома-а-аатов, Пора Арома-а-аааатов... Природа делает нас уязвимыми, бла-бла-блааа…»              Ай, всё-то ты знаешь, мать. Отличная отговорка. Очень удобная!        Леон мысленно выругался.              Дверь за ним закрылась на засов. Тяжелый серый плащ, пропитавшийся запахом притона, полетел на стул небрежным, рваным движением.              Это всё биология виновата, а наследник престола так, просто мимо проходил и усами не туда дёрнул. Нет уж! Он отлично знал, что делал! И там, в “Янтарном Крыле”, он полностью отдавал себе отчёт.       То есть, Пора, конечно, тоже виновата... Но Пора это лишь усилитель, как эфир Винсента. Она просто снимает тормоза, а то, что под тормозами, — это он сам.       Он. Сам. Сука! Леон без сил рухнул на кровать — мордой вниз, раскинув передние лапы по матрасу.       .........       ~ Хорошо-то ка-аак... ~       Эфир делал своё дело. По телу продолжало разливаться вязкое, непреодолимое тепло. Мышцы расслаблялись, блаженная слабость укутывала разум. Он думал о том, чего хотел сам. Не потому что предсезонный бред диктовал ему подчиниться,        А потому что он хотел:              Он просто хотел эти дурацкие серые крылья с алой подкладкой.              ………       ~ Даа-ааа, именно их… Как бы здорово ее крылья...       ~…её тёмные, гладенькие крылья, смотрелись под ним,       ~ На этих простынях….       ~ Как бы они ломались, бились под его лапами, пока он не выжмет из этого тельца всё его упрямство…              ………              Блядь!       Эфир! Всё этот проклятый эфир!       Всё этот мотылек в паучьей шкуре! Нет, этот —             Паук в шкуре мотылька! Мохнатый ублюдок со своей дурью!       Всё его отрава! Выжигает остатки контроля, заставляет желать невозможного!              Эфир же?              Давай, свали всё на эфир, так ведь проще. Притворись, будто без этого тумана в голове и без Поры Ароматов тебя ничто в ней не задело. Врать-то себе зачем? И дело ведь не только в запахе...              … Хотя в нём тоже, —              Ты хочешь эту дикую необузданность, этот дикий оскал, этот рык, её хлёсткое “заткнись” и кличку, которую она тебе, засранка, ещё не дала… Но вот что самое паршивое: он знает, что завтра встанет, натянет безупречный белый плащ, пойдёт на доклад к отцу и будет играть в наследника.              ………              Да пошёл он со своей Церемонией,              Леон перевернулся на спину, дотянулся до лампы и резко потушил ее. Комната мгновенно погрузилась в густой, удушливый сумрак.       Пусть сердца зов в груди орёт, а пламя с головою жрёт,       И мысли изнутри грызут —              А тени по стенам ползут, ползут по Нижнему Ярусу, ползут по задворкам его измученного сознания. Застилают собою хладный разум его головы, пока там, внизу, синий свет обнажает истинный, первобытный разум его тела.