Я целую тело

В квартире темно, только тусклый свет из окна — фонари пробиваются сквозь грязное стекло, выхватывая полосы на старом линолеуме. На улице уже очень поздно: тот странный час между закатом и ночью, когда все звуки затихают, и слышно только, как гудит холодильник.       Они оба слишком худые для своих девятнадцати. Кожа обтягивает ключицы, под глазами залегла усталость. Она сидит на краю продавленного дивана, обхватив колени руками. На её левом плече — россыпь веснушек, которых она стесняется.       Ссора была глупой. Она сказала, что он её не понимает. Он сказал, что она слишком громко плачет. Потом оба замолчали на два часа, сидя в разных углах, как два зверька, загнанные в одну клетку.       Сейчас она спит. Или делает вид. Её дыхание прерывистое, как у человека, который боится открыть глаза.       Он садится на пол перед ней.       Он ничего не может с собой сделать — его руки тянутся к ней, словно они живут отдельной жизнью. Он проводит пальцами по её голени, поднимается выше, к колену, где старый синяк — недельной давности, уже желтеющий по краям. Она ударилась о тумбочку, когда он случайно толкнул её в коридоре. Извинялся потом сто раз. — Не трогай, — шепчет она, не открывая глаз. Но он не может. Он целует этот синяк. Губами, сухими и горячими, касается тёплой кожи. Потом поднимается выше — бледная нога, тонкая, как ветка. Вена проступает синей нитью. Он целует и её, легко, как будто просит прощения за то, что они оба такие сломанные. Она вздрагивает. — Ты какой-то… — она не заканчивает. Он знает. «Странный», «чересчур нежный», «будто прощаешься». Она говорит это часто. Его губы добираются до её плеча — того самого, с веснушками. Он целует каждую. Считает их. Семь. Он выучил это число наизусть. Потом проводит языком по линии ключицы, где остался след от его же поцелуя вчера — чуть красноватый, потому что он тогда прикусил слишком сильно. — Прости, — шепчет он в её плечо. Она молчит. Но её пальцы запутываются в его волосах. Его очередь замирать. Он поднимает лицо. Она наконец открывает глаза — серые, с красными белками, потому что она мало спит и много думает. Они смотрят друг на друга. В её взгляде — усталость, нежность и едва заметный страх: «Ты уйдёшь? Я уйду? Мы убьём друг друга раньше, чем научимся жить?» Он касается её губ. Контур обкусанных губ — она всегда кусает их, когда тревожится. Корочка присохла в уголке. Он проводит большим пальцем, очень мягко, и она закрывает глаза снова. — Давай я сделаю чай, — говорит он хрипло. — Не уходи. Он не уходит. Он остаётся на полу, положив голову ей на колени. Она гладит его по волосам, путаясь в них. Где-то в соседней квартире завывает труба. Холодильник замолкает, и становится совсем тихо. Она наклоняется и целует его в макушку. Они всё ещё не умеют жить.