Разлученные

Люк показался ей тяжелым, когда она его открывала – исхитрилась, подняла, одной рукой, чуть не сломав подсунутый под крышку палец – но сейчас, когда его надо было слегка подвинуть над головой – тоже одной рукой, конечно, но он словно сам скользил, торопясь встать в привычные пазы – он сделался будто втрое, вдесятеро тяжелее. Потому что после глухого «бум» наступила полная тишина – и она больше не могла понять, слышит ли голоса и шаги оттуда, сверху. И темнота – такая кромешная, что Рита зачем-то потрогала собственные глаза пальцем – они вообще открыты? Младенец молчал, и поскольку его теперь было совсем не различить в наступившем мраке, Рита приподняла свой обремененный полуневесомым свертком левый локоть поближе к лицу и услышала тихонькое, коротенькое мерное дыхание. Это ее чуть успокоило. Вдруг обдало волной запоздалого ужаса – она поняла, что никогда не проделала бы подобного акробатического этюда со спрыгиванием в люк, имея на руках обоих детей. А потом, тут же – второй волной. Ты что же, гадина, радуешься, что бросила малышку на заклание? Предала свою дочь! Я не предала, обреченно возразила самой себе Рита. Я не успела. Охранник уже закричал и двинулся ко мне, и я могла успеть только что-то одно – или дотянуться до второго кювеза, но тут же и попасться, или сделать рывок к выходу и спасти хотя бы одного. Сына. Она взяла сына – потому что его кювез был ближе к двери, только и всего. Она не выбирала. А если бы могла выбирать? Рита покачала головой. Нельзя, нельзя выбирать, как можно выбрать между двумя своими детьми? Но она уже выбрала в глубине своей души, и она это знала. Глупо утешать себя тем, что девочке в Полисе придется легче, что Тесей не будет ожидать, что у него под боком вырастет маленький мститель, и оттого отнесется к малышке терпимее. Как бы не наоборот – решит, что она похожа на мать. Но в целом Рита была далека от мысли, что он убьет ребенка. Сразу же не убил – даже ее саму не убил. Как же они ее нашли? Она была уверена, что ушла настолько далеко, что опасность миновала много месяцев назад – и вот, как оказалось, ходила по кругу, и вдруг совершенно неожиданно, в священном ужасе, разглядела за пустошью проблеск лысого гладкого исполинского яйца. Купол! И тут же ее опоясала первая схватка. Все-таки сколько-то она еще прошла, но из регулярно прочесываемой охранниками зоны выйти не успела, увы. Вообще-то интересно, подумала Рита (вопреки собственному «интересно», довольно безэмоционально), а что было бы, не убеги она сейчас? Быть может, верховный архонт, расчувствовавшись при виде собственных отпрысков, намеревался ее простить? Или, едва иссякла бы нужда в ней как в кормилице, повторил бы номер с вышвыриванием через заднюю дверь купола? В том, что детей он оставил бы себе, Рита не сомневалась. За ту неделю, что она провела в госпитале, она едва успела их рассмотреть и запомнить – сначала потеряла сознание сразу после того, как родила второго, успев услышать только слово «двойня», потом ей стали приносить их, утянутых в одеяльца гусеничек, на кормление, трижды в день и один раз ночью, одного, потом другого, с разницей в четверть часа. Сначала мальчика – того, что требовательнее разевал рот, громче и настойчивее кричал, хмурил крошечные темные брови. Потом девочку, с более нежным лицом, длинными трогательными ресничками; она была спокойнее, и ее голосок удавалось услышать редко. Он был приятнее и мелодичнее. Не давали даже подержать на руках лишнюю минутку, не давали перепеленать самой: покормила – отдала. Про себя она называла их Яша и Лия. Всегда мечтала так назвать, а не этими их невыговариваемыми фемистоклюсами. Конечно, они не назовут малышку Лией – как-нибудь по-другому. Имени своей девочки она теперь никогда не узнает. Младенец на руках у Риты издал тихий звук, похожий на всхлип. Ох, только бы не заплакал! Конечно, крышка приглушала звуки, но… И в тот же миг, словно радостно ловя ее на ошибке, прямо над люком зазвучали голоса. Они были глухими и какими-то гулкими, как будто это они говорили из бочки, а не она сидела в замкнутом подземном отстойнике, но все слова можно было разобрать совершенно четко. - Куда эта блядь подевалась? - Да не кипишуй, ей далеко не уйти, она же дохлая и на препаратах. Да еще и с прицепом! Первый голос хохотнул. - Архонт преследует бабу с прицепом. Обычно что-то наоборот бывает. - Не кощунствуй, - второй голос посерьезнел. – Это между прочим родные дети архонта. Наследники! - С каких это пор у нас монархия? Голоса чуть стихли – видимо, преследователи отошли в сторону, - но потом снова вернулись. До Риты долетел смутный дымный запах, и она была вынуждена закусить собственный кулак, чтобы не закашляться. - Эй, а ну без палева! - Да брось, я только разок. Дать затянуться? - Тебя бы за это… Ну ладно, давай! Рита вдруг поняла, что видит лицо ребенка и даже смутно белеющий из-под казенного халата в цветочек край собственной ночной рубашки. Видимо, глаза притерпелись к темноте, и крохотного лучика, падающего из отверстия в люке, оказалось достаточно, несмотря на то, что над куполом стояла ночь. Но тут же сделалось опять темно, и Рита догадалась, что один из преследователей наступил на люк. - И где ее искать? - Ну тут одно из двух – или попытается отсидеться в каком-нибудь углу, или рванет к калитке. - Она дура, что ли? У калитки всегда пост. - Ну а куда еще? Ее уж наверное в лес тянет. Помнишь, как она рвалась и царапалась, когда ее взяли? Даром что на сносях. Злая, как мутировавшая кошка. Не поскользнись она под тем кустом, так и ушла бы. - А к брешам? - Так откуда ей знать про бреши-то? - Пф! Сами мародеры их и проделали. Она ж, ты говорил, из этих? - Да ее выставили из города, еще когда она без пуза была. Небось думает, что бреши давно законопатили. Второй заржал. - Да уж, степень раздолбайства может оценить только раздолбай. Голоса помолчали. - Говоришь, без пуза. Так может, это не архонтовы детишки-то? - А чьи? Ветром ей надуло? Или галантный трупоед сделал ей малюток-псоглавцев? - По-твоему, из мародеров никого снаружи не осталось? - А по-твоему, мы зря гнали их три дня через пустоши? Я лично штук пять этой вот рукой прикончил. Трупы на пустошах потом неделю жгли. Рита впилась зубами в свой кулак с такой силой, что почувствовала вкус крови. Суки. Мой малыш вырастет и убьет вас всех. Он найдет свою сестру, найдет Лиечку и спасет ее. Он отомстит. «Персей», внезапно всплыло у нее в голове. Вы тут в Полисе ведь любите мифы? Получайте же. Конечно, никакой не Яков, ему нужно такое имя, чтобы сразу было понятно, кто отсечет этой твари голову. И кто потом обратит тут в камень все живое. Мой малыш Персей. И кстати, спасибо вам, парни, за напоминание про бреши. Вы действительно феерические раздолбаи. * - В каком смысле - не нашли? Тесей рывком поднялся из-за стола, с удивлением поняв, что, несмотря на все бурные события последней недели, больше всего хочет сейчас упасть и заснуть. Видимо, у человеческих эмоций тоже есть предел, и он чисто физиологический. Дети. У него есть дети, двое детей. Двойняшки – но не близнецы, совсем разные. Он ходил на них смотреть, и один спал, а другой не спал, а таращил на него круглые, какие-то яростные глаза под маленькими насупленными бровками. Тесей боялся, что они будут похожи на Касси, но они не были. Если честно, они вообще на людей были еще слабо похожи. На Кассандру он смотреть не пошел, хотя услужливая ночная медсестра шепнула ему – «Зайдете? Заснула…» Незачем, он усилием воли запретил себе это делать. На самом деле, он слишком хорошо помнил ее лицо все это время. Отчетливей, чем хотелось бы. Ну, подурнела, наверное. Похудела. К черту. Он покачал головой. К вопросу о том, что с ней делать потом, он подступиться боялся. Потом, когда она оправится от родов, когда удастся придумать, чем заменить материнское молоко, когда он успеет привыкнуть к мысли, что он теперь отец двоих детей, а их мать – его злейшая врагиня, предательница, мародерша. Дети, понятное дело, останутся. Да. Видимо, так будет лучше всего. Дети останутся в Полисе – но не с ним. Незачем горожанам судачить о «наследниках архонта», это просто дети, потерявшие родителей. Такие в Полисе есть, к сожалению, и Полис достаточно встал на ноги, чтобы вЫходить и вырастить таких детей своими силами – к счастью. Кассандре придется уйти, даже несмотря на ее материнство. Ведь это она предала своих детей – тем, что допустила их существование, вот что. Весь их брак, вся семейная жизнь была замешана на предательстве, все было обманом – и дети эти есть дети обмана. А значит, ты их не хотела и любить не можешь. Да, так гораздо понятнее. Он, Тесей, тоже не собирается их любить – в смысле, любить какой-то особой любовью, отличной от того отцовского чувства, которое он испытывает в отношении всех зависящих от него жителей города. Такие же полисяне. Да. Относиться ровно, как ко всем. - Архонт, она не могла далеко уйти! С младенцем на руках… Мы ищем, патрули выставлены повсюду, улицы прочесывают. Ах да, Кассандра успела забрать одного из детей. Поскольку – см. выше – доказано, что любить она их не может, значит, или помешалась, или хочет ему отомстить, например, убив ребенка. - Искать! – рявкнул Тесей на стоящего перед ним начальника охраны. – Удвоить патрули. * Уход матери ошеломил Бродягу. Не смерть – он никогда не называл это словом «смерть», и никогда не назовет, потому что не видел ее мертвой. Когда он прибежал на ту поляну с этим странным бородатым человеком в обвисшей шапке на голове, и с ними бежали еще трое, то матери там не было. Она не могла уйти далеко, и они несколько часов обшаривали все вокруг. Поиски прекратили, когда у воды на берегу подобрали выгоревший лоскут с едва различимым розовым цветком и приделанным нитками твердым кругляшом. Пуговица. Такая штука называется пуговица. Бродяга знал этот лоскут – иногда он видел его у матери в руках, и тогда она отвечала невпопад и звала его не привычным ласковым именем «Бродяга», а металлически лязгающим, отрывистым словом «Персей». Бродяга знал, что это его настоящее имя, и он знал, почему его так зовут и что он должен сделать. Убить человека с похожим именем. Спасти Лию. Мать иногда устраивала экзамен – неожиданно, врасплох, проверяла, что он не забыл: «Кого ты должен убить?» - «Пер… Тесея!» - «Кто он такой?» - «Правитель Полиса». – «Как тебя зовут?» - «Персей». – «Почему?» - «Он убил монстра. И я убью монстра». – «Кото ты спасешь?» - «Лию. Это моя сестра». Мать кивала – он отвечал правильно, потому что выучил это наизусть. Но он слабо задумывался о том, что говорил, по правде сказать. А потом матери не стало нигде в мире. И мир почему-то не рухнул, и оказалось, что он и его мать не была в нем единственными людьми. Этот, в обвисшей шапке, которого звали Бард, стал его отцом, и он трудно, не сразу, но принял это, и понимал, что если Бард его ругает за что-то, то он имеет на это право, не потому, что он старый, а из-за этого странного слова «отец», а если кто из других начнет ругать, тому можно и в глаз. Кроме Музы, конечно. Бард называл ее своей дочерью, но была ли она ею в том же смысле, как Бродяга - сыном, или в каком-то другом, было непонятно. Она оказалась доброй, совсем не похожей на мать и на Барда, но что она добрая, Бродяга понял позже, а поначалу не любил сидеть с ней рядом подолгу, потому что она была глупая. С Бардом было интереснее: он рассказывал. За первый год Бродяга узнал от него новых слов, наверное, больше, чем за все свои предыдущие девять лет. А за второй – еще втрое. Мир матери оказался ненастоящим. За ним был еще один, побольше – изгойский лагерь с его налаженным бытом, охраной, кострищем и палаткой Барда, где шаткими горами были сложены потрясающие штуки – книги. А за тем – еще один мир, еще, еще больше, намного, только мертвый, и того мира было нестерпимо жалко. А мира матери постепенно стало не жалко. Когда Бродяга узнал, что изгои ушли из Полиса всего спустя три года после его рождения, он чуть не разрыдался. Значит, можно было вот так с самого начала, в лесных хижинах и крепких палатках, с прочными ботинками вместо опорок из коры, с зубной щеткой и медным котелком? Тогда он впервые рассердился на мать. Полис тоже был взаправду (когда мать говорила о нем, он порой немного сомневался), но он был не одним из уровней мира, а каким-то побочным отростком на дереве истории. Закупоренным сосудом. Из него хорошо бы откачать все соки, чтобы пустить их в нужную ветку, и она зазеленеет. Почему-то он забыл имя «Тесей», забыл, наверное, на несколько лет – чтобы потом, году к четырнадцатому, вдруг вспомнить разом все, как скороговорку: «кого-ты-ненавидишь-тесея, кого-ты-спасешь-лию». Тогда он уже достаточно соображал, чтобы понимать, что Лию, может быть, не надо и спасать – она могла оказаться тут, среди изгоев, с таким же успехом, что и в Полисе, почему бы и нет? Некоторое время он всерьез думал, что это Муза, потому что слово «сестра» не хотело делиться в его голове надвое, но потом с огорчением понял, что нет: Бард рассказал, что она родилась уже в лагере. И ее мать погибла – умерла при родах, потому что первопоселенцы хоть много чего умели, а вот кровь перелить, например, не могли. И ее мать стала, выходит, еще одной жертвой Тесея, как и его мать. Остальных девчонок подходящего возраста в лагере он тоже расспросил, две были чуть старше него, и еще одна моложе. Что ж, значит, сестра в Полисе. И значит, ее нужно спасать, и чем быстрей, тем раньше. Потому что про браслеты Бард все очень понятно объяснил, что это за дрянь такая. * Про то, что у Барда тоже есть браслет, Бродяга узнал не сразу. Наткнулся на него как-то в сундуке – в поисках нужной книги. Серебристый широкий ободок, прохладный, чуть поблескивающий, на нем выгравирован какой-то символ – вроде пирамидок и столбиков, принакрывшихся широкой дугой. - О, вот он где! – Бард обрадовался и чуточку смутился, словно не чаял уже увидеть давно потерянную ценную вещь и чувствовал вину, что потерял. И под вопросительным взглядом Бродяги объяснил: - Ну, это браслет. Мой. Платиновый. Как у Тесея. Разумеется, я его не ношу, он нужен на случай, если потребуется войти в Полис. Нужно просто приложить чип на входе… Вдруг нам понадобится что-то срочное. Вообще, хорошо, что ты его нашел – надо Музе и остальным показать, ведь совершенно необязательно, что за помощью буду обращаться именно я, мало ли что случится. - Какой еще помощью? Ты вообще о чем? – Бродяга стиснул металлическую полоску в кулаке. - Да любой… Все-таки в городе технологии уровнем повыше, чем у нас. Понадобится кому-нибудь серьезное лечение, травма там какая-то или… - Как Музиной матери понадобилось? – жестко спросил Бродяга, и Бард вдруг резко побледнел, снял очки и заморгал глазами. - Тогда у меня его не было… я его после… я… именно поэтому. Что Бард трус, Бродяга давно про себя решил, но сейчас, глядя на близкого к истерике старика, не мог распознать собственной эмоции. Жалость? Злость? То есть от браслетников ты ушел, сам их осуждаешь, но соломки подстелил? Да еще и никому не сказал, что подстелил – мол, вы тут рассчитывайте только на себя, но если что, я всех спасу, потому что закричу «браслетнички, помогите!» Так, что ли? Или вообще – если что, сбегу от вас в теплый уютный Полис, продам свободу за ежедневную пайку жратвы? Бродяга фыркнул, швырнул некрасивую игрушку обратно в сундук и вышел. Но потом, когда поостыл, подумал о другом. Черт с ним, с трусливым стариком, но получается, у них есть законный вход в Полис? Чего же они ждут, почему не ходят по его улицам, не рассказывают людям о свободе, не предлагают выйти наружу, присоединиться к лагерю? Да, наверное, старшее поколение там уже ничего особо не хочет, не соображает и привыкло к комфорту, но подростки, дети? Их же можно было все эти годы спасать, хоть изредка, хоть одного-двух, почему Барду не приходило это в голову? Или он врет, что отказался от браслетов ради блага людей? Может быть, Тесей просто выгнал его вместе с соратниками, как выгнал когда-то мать? Нет, глупо, откуда тогда платиновый браслет… Или это двое – Бард и Тесей – ставят на людях жестокий эксперимент? А ну посмотрим, выживут ли эти в лесу, а те – сделаются ли безвольными овощами, включающимися и выключающимися по кнопке? Интересно, бывал ли Бард за эти двадцать лет в Полисе? Может, он врет, что и думать забыл, куда засунул браслет? Да наверняка бывал, говорил нам, что идет в руины поискать всякого старья, а сам сидел с Тесеем в теплом роскошном доме на мягкой мебели (Бродяга вычитал это словосочетание в одной книжке недавно), ел… хм… ел сахар и молоко! И обсуждал, как идет эксперимент, и когда мы двинем кони, а у них отъедет кукушка. Нет, Бродяга понимал, что злится напрасно, но все-таки на фоне всех их реальных проблем – голодных месяцев, и атаки стаи трупоедов в прошлую пятницу, и длинной, долго не заживавшей царапины на его руке, куда попал какой-то растительный яд - было что-то искусственное в том, что в сундуке все это время лежал платиновый браслет. Как будто они играли в выживание. Только они не играли. А потом Бродяга подумал еще и понял, что это его шанс выполнить мамин наказ. Войти в Полис и сделать все, что она велела: убить Тесея и найти Лию. А потом выкинуть эту гадкую игрушку в реку и больше о ней не вспоминать. * Полис ошеломил его. Бродяге пришлось даже остановиться у какого-то строения, прислониться к стене и подышать. Он вздымался вверх острыми сияющими пиками, разбегался водоворотами зелени, на вид более красивой и живой, чем вокруг их лагеря, а в воздухе пахло чем-то неуловимым и тонко-сладким, и дышать было очень приятно, легко-легко. Неужели все это выстроили безвольные полуроботы – браслетники? Неужели это все они сделали по приказу того самого Тесея, который спокойно смотрел на то, как гибнет их психика, и наслаждался вседозволенностью? Что-то со всем этим Полисом было очень и очень нечисто. Бард говорил, что тогда, двадцать лет назад, им для лагеря дали «все что могли» - поделились теми технологиями и приспособлениями, которыми на тот момент располагал город. Почему же они, свободные люди, за эти же двадцать лет не выстроили ничего лучше бревенчатой избушки посреди поляны? Потому что все ученые, все мастера остались с Тесеем? Но почему они предпочли браслеты? Бродяга остервенело помотал головой, пробормотал что-то невнятное, и от него шарахнулась парочка девушек – летящие серебристые туники, нежные голубые брючки без единого пятнышка, остроносые туфельки. Он невольно бросил взгляд на свою грубую куртку из кожи трупоеда и угловатые башмаки собственной работы. Даром не нужны ему такие брючки и туники – но почему они, изгои, так не умеют? Вдруг кому-то - нужны? Музе, например? Он попытался представить названую сестру в этаком наряде, и у него получилось. Ей бы пошло, наверное. Девушки, кстати, не выглядели роботами. Одна, рыженькая, была вообще очень даже ничего. Нет, с этим Полисом совсем не все понятно, абсолютно. Понятно пока одно: надо отыскать Лию. Это полюбому. А насчет остального… подумать. Бродяга затолкал платиновый браслет поглубже в карман и решительно зашагал по улице. Он не очень понимал, куда идет, инстинктивно хотелось держаться безлюдных переулков и зеленых зон, но он заставлял себя поступать вопреки и сворачивать туда, где толпа была гуще. На него, кстати, никто особо не смотрел, все тут были заняты своими делами. Помимо домов, ему очень еще понравилась почва – или как это правильно назвать? Покрытие на земле. Это было что-то вроде некрупных, с ладошку, керамических плиточек, достаточно шершавых, чтобы не скользила нога пешехода, и достаточно ровных, чтобы не сбивать башмаки и чтобы могли проехать маленькие двухколесные самоходки, видные здесь и там – на них, держась за рукоятки, проезжали и парни, и девушки, по одному и парами, все довольно молодые и все одетые в светлое и блестящее. Красивые! У них в лагере не было таких красивых людей. Но, может, они все дебилы, зомбированные браслетами? Бродяга стал прислушиваться. Уловил дурацкую шутку туалетного свойства, мрачно хмыкнул. Уловил разговор о совершенно непонятных ему, явно сложно-технических материях. Нахмурился. Уловил обрывок стихотворения, которое часто цитировал Бард. Оглянулся. Парень вдохновенно декламировал стихи симпатичной длинноволосой девушке, стоявшей перед ним с розовым цветком в руке. Не роботы? На стене за поворотом висело несколько картинок с крупными надписями, и Бродяга решил поначалу, что это наклеенные на стену плакаты, но потом заметил, что изображения движутся. Про такое он слышал от Барда, это называлось экранами или телевизорами, но до конца так и не понял, как оно работает, и, главное, заподозрил из объяснения, что и Бард не вполне понимает. На одном из экранчиков двигалась такая двухколесная машинка, как иногда проезжала по улице мимо, только красненькая, и на ней стояла, поджав одну ногу, как болотная птица, девушка в красном же комбинезоне. Слова, пробегавшие по экрану, были непонятные – «мультизарядная», «экологичная» и «беспроводная». Хотя «беспроводная», наверное, значит «без провода», тогда понятно, не нужен провод, чтобы подключить такую машинку. Ладно. На втором экране была бутылка – зеленовато-прозрачная и покрытая снаружи мелкими каплями конденсата. Даже и не трогая ее, можно было понять, что в ней что-то очень-очень холодное, и хотя вокруг было не жарко, Бродяге немедленно захотелось пить. «С новой крышечкой!» - было написано под приближающейся к зрителю бутылкой. «А старую куда дели?» - буркнул Бродяга себе под нос, непроизвольно сглатывая. А на третьем экране была Лия. Вернее, там сначала было написано большими переливающимися буквами: «Концерт восхитительной Лии уже сегодня! В 18:00 в Полис-холле, малый зал. При участии водного балета «Наяды».» А потом появилась ОНА. И Бродяга забыл, как дышать. Он мгновенно понял, что это не просто совпадение – это была Лия, его сестра, мечта и боль всей жизни его матери, прекрасная выросшая Лия, которую мама не смогла забрать с собой – но смогла забрать его, Бродягу. И значит, выходит, что он тоже немного перед Лией виноват. В белом летящем наряде, темноволосая, в ужасных даже с виду серебряных туфлях на острых высоких-превысоких каблуках, она стояла на вершине крутой лестницы, будто к чему-то прислушивалась, и вдруг улыбалась и бросалась на своих страшных каблуках вниз, так что Бродяга чуть не подставил руки, чтобы ее поймать. А на запястье у Лии был золотой браслет. * Первый попавшийся случайный прохожий показал ему, как пройти к Полис-холлу, что бы это ни значило. Бродяга шел быстрым широким шагом, прикидывая, что 18 часов давно уже настало. И к чему была реклама, если на концерт уже никто не сможет попасть? Хотя… Нет, не может же время идти иначе в Полисе, чем в лесу? Или может? По солнцу под куполом у него почему-то не получалось определять время, а часов на глаза не попадалось, или они тут выглядели иначе, чем у них в лагере. У входа в приземистое, и, для разнообразия, не стеклянное, а сложенное из какого-то белого камня здание с колоннами, наподобие греческого храма, скучала кучка людей в одинаковых футболках. Издалека Бродяге показалось, что на белом фоне футболок изображены башмаки – лапти, или, может, что-то древнеримское, сплетенное из кожи. Он осторожно приблизился к компании. - Привет! Не знаешь, концерт Лии здесь? Крупный парень в белой футболке обернулся к нему. Точно, на футболке были нарисованы сандалии из кожаных ремешков, Бродяге не показалось. - Тоже без билета? – парень понимающе покивал. – Мы все тут мимо пролетевшие, видишь сколько фанклубовских? Одна служебка на нашу долю остается. Нарасхват были билеты, половине сандалий не хватило. - Э? – сказал Бродяга и еще раз скосил глаза на футболку. - Да ты не настоящий фанат, я смотрю! У тебя и мерча нету! Ты что, не в курсе, что «сандалии» - самоназвание фанатов Лии? «Санда-ЛИИ», сообразил? Типа, мы у нее под каблуком все. Прикольно? - А чо не «сатурналии»? – машинально уточнил Бродяга, почесав в затылке. Теперь настал период парня говорить «э?» и чесать в затылке, но Бродяга быстро махнул рукой: - Забей, это я так! Ты мне скажи, пожалуйста, как бы с Лией повидаться? - Автограф хочешь? Понимаю! Да она выйдет к нам после концерта, скорее всего. Бывает, правда, что не в настроении, но если она одна и на одноместном, мы ее догоним, у нас тут у всех моники припрятаны. Плохо только, если за ней Икар приедет. - Икар это кто такой? - Слушай, ты откуда свалился? Сандалий не знает, Икара не знает… Это парень Лиин, сечешь? Жених, можно сказать – гениальный ученый, чуть постарше нее, но уже завлаб, все дела. Он, между прочим, платиновый! Бродяга присвистнул. Почему-то этот платиновый завлаб не понравился ему сразу, еще до встречи с ним. Ишь, вскружил сестре голову! Он нащупал в кармане браслет Барда. Мы еще посмотрим, кто тут платиновый. - Ну и почему плохо, если он приедет? – уточнил Бродяга, видя, что парень счел объяснение исчерпывающим. - Так у него не моник, а даблик! Да еще и тюнингованный по-страшному, он там чего-то сам подкрутил, не ездит, а прям летает. Говорю же, гений! Непонятных слов было много, но общую суть Бродяга уловил, как ему показалось, верно: тюнингованный даблик быстрее, чем обычный моник, а значит, догнать Лию, если ее будет встречать гениальный жених – без шансов. - А скоро она вый… Но парень вдруг резко развернулся и поспешил за всей толпой фанатов куда-то за угол здания. Оттуда донесся восторженный гул голосов и скандирование: «ли-я! ли-я! ЛИИИИ-ЯААА!» Бродяга уже шагнул в ту же сторону, и только лесная привычка к неожиданностям спасла его: мимо, едва не задев его выставленную вперед ногу, просвистела двухколесная машинка – не серебристая и не белая, каких было больше всего на улицах, и не красненькая, как в рекламе, а ярко-синего цвета. Мелькнула она быстро, но Бродяга все-таки успел заметить стоявшего у рукояток парня в комбинезоне, невысокого и худощавого, с завязанными в хвост волосами. Тогда, сложив два и два, Бродяга за фанатом-сандалием идти передумал, а вместо того, наоборот, отошел на несколько метров к тому углу, откуда выехала лихая синяя машинка. Ждать пришлось недолго. Под разочарованный вопль фанатов машинка вскоре показалась вновь, и теперь на ней стояли двое: все тот же парень у рукояток, а за его спиной, держась одной рукой за какой-то боковой поручень – Лия, в серебристом пышном платье и босая. Туфли свешивались с ее запястья, надетые поверх браслета за ременные перемычки, а второй рукой она прижимала к себе большой букет белых цветов и еще несколько ярких поменьше. Фанаты пытались бежать за машинкой; некоторые выкатывали из кустов на обочине похожие, одноместные, и взгромождались на них в надежде на успешную погоню. - Я вас всех люблюююю! – прокричала Лия, вполоборота, – и машинка пронеслась мимо Бродяги, набирая скорость. Ну уж нет, подумал Бродяга, вы ребята шустрые, но попробовали бы у нас в лесу. Он два раза подпрыгнул, разгоняя кровь в бедрах, перекатился с пятки на носок – и побежал. * Они, конечно, успели первыми, все-таки местные, но дистанция оказалась плевая, спринтерская, а не стайерская, и Бродяга ничуточки не устал, только слегка запыхался. Дверь рядом с оставленным на обочине дабликом была всего одна, и он решительно потянул за нее – но потом нахмурился и сделал шаг назад. В таких домах – много квартир на этаже, он читал про такие. На какой этаж прошли Лия с женихом, он не имел ни малейшего понятия, а этажей тут было… один, два, три… целых девять. Значит, надо было подождать. На платформе даблика валялись цветочные лепестки. Если бы дело происходило в лесу, можно было бы просто идти по следу, но в Полисе следовало действовать хитрее. Прошло, должно быть, с полминуты – и на восьмом этаже засветилось окно, сначала одно, потом второе – а потом сразу и одно на девятом, прямо над ними. Это могло быть совпадением, но, как бы то ни было, проверить две квартиры проще, чем все. Уже вскарабкавшись по крутой лестнице внутри дома на восьмой этаж (и смутно подозревая, что у полисян наверняка есть какое-то приспособление для облегчения этакого альпинистского подвига, но пойди его еще отыщи и разберись, как им пользоваться!), Бродяга осознал, что перехитрил сам себя. У левой двери была приспособлена аккуратная глянцевая дощечка с именем – «Икар». Что, платиновый завлаб, думал спрятаться от следопыта и будущего шурина? Фиг тебе. Бродяга изо всех сил заколотил в дверь кулаком. Сначала все было тихо, потом дверь вдруг распахнулась, и Бродяга услышал обрывок фразы: - … они бы нас не догнали, это, наверное, ко мне! – и Икар повернулся к нему в дверном проеме. Вблизи он оказался чуть ниже Бродяги ростом, так что Бродяга немедленно приосанился (впрочем, он, как выяснилось, разулся; это несколько поколебало триумф, потому что Бродяга помнил примерно толщину своих подметок). - Добрый вечер, - Икар постучал вывернутой ладонью по своему плечу, что Бродяга счел жестом приветствия. – Вы к кому? - К Лие, - выпалил Бродяга раньше, чем успел подумать. – Я ее брат! - Брат? – четкие брови Икара сдвинулись к переносице. – Но, насколько я знаю, у Лии нет брата… - Потерянный в детстве, - с обреченным вызовом изрек Бродяга, чувствуя, как непоправимо топит себя. – Моя мать… ее изгнали из полиса двадцать лет назад, и она успела забрать только меня. А сестру не успела. Для чего я все это ему рассказываю, подумал он мрачно, обводя взглядом фигуру в дверях – оказывается, этот Икар успел не только разуться, но и переодеться в какую-то серую невразумительную хламиду на пуговицах. - Наш отец – Тесей, на самом деле, - добавил он зачем-то (видимо, чтобы добить себя окончательно). Икар чуть наклонил голову. Светлые внимательные глаза изучали незнакомца, и Бродяга во второй за день раз устыдился грязной обуви, тяжелой куртки, залатанных штанов. Сейчас этот парень просто захлопнет дверь перед его носом и будет, черт подери, прав. - Заходите, - сказал Икар, придерживая дверь. – Давайте я сейчас заварю чай и мы все обсудим. Он прошел куда-то вглубь квартиры, и Бродяга, помешкав мгновение, потопал за ним, мучительно задумавшись о необходимости разуться – и, конечно же, не разувшись. Помещение было, по-видимому, кухней. - Боюсь, к чаю ничего толком нет, только сахар и молоко, - проговорил Икар извиняющимся тоном. – Лия опять на диете, и покупать печенье запретила. Бродяга только кивнул и сел за стол на указанное ему место, попытавшись запрятать грязные ботинки как можно глубже под табурет. - Лия! – крикнул Икар куда-то вглубь и почему-то вверх. – Спустись, пожалуйста! В ответ определенно что-то прокричали, но Бродяга не разобрал ни слова. - Сейчас, - Икар вздохнул и поставил перед Бродягой кружку. – Вы пейте, я сейчас. Отсутствовал он долго. Бродяга успел обжечь язык о непривычное содержимое кружки, подуть на него, пролить немного на стол, вытереть рукавом, а потом все-таки выпить половину и счесть, что напиток неплох. Приглушенные голоса доносились до него все это время. Женский, пожалуй, орал. Мужской был тише. Наконец, Икар вернулся. - Она устала после концерта, - примирительно и быстро заговорил он, словно Бродяга в чем-то его обвинял. – Может быть, чуть позже придет, а пока расскажите, пожалуйста, мне все еще раз. Меня зовут Икар, - пояснил он, видя, что Бродяга молчит. – Я – жених Лии. - Я Персей, - зачем-то сказал Бродяга. – И я понимаю, на самом деле, какую чушь я, наверное, несу. Как оно звучит. Но – вот. Так есть на самом деле. Я приемный сын Барда, моя мать у… умерла больше десяти лет назад. Я не знал ни единого человека, кроме нее. Потом Бард подобрал меня и взял в лагерь изгоев. И мать всегда говорила мне, что у меня есть сестра-близняшка, Лия, и она осталась в Полисе, когда Тесей изгнал мою мать за купол. Мать хотела забрать нас обоих, но успела – только меня одного. Выговорив все это, Бродяга залпом допил свой остывший чай и подумал, что этот с первого взгляда не понравившийся ему парень странно на него влияет, и что он, даже отвечая уроки Барду, отродясь не формулировал свои мысли так кратко и логично. Икар задумчиво вертел в руках ложечку. - И ваш отец – Тесей? – спросил он, наконец. - Моя мать говорила, что да. - Она была из мародеров? – спросил вдруг Икар резко, словно только что поймал витавшее в воздухе открытие. Бродяга хотел возмутиться, но потом передумал и просто кивнул. Они с Бардом обсуждали это – не про маму, нет, но когда проходили по истории мародеров, а выводы Бродяга сделал уже сам. Тогда все сходилось. При таком вот предположении. - Вы знаете, я почему-то верю вашей истории, - проговорил, наконец, Икар, отпивая из своей кружки. – В том смысле, что я верю, что вы верите, что говорите правду. Но только, боюсь, вы пусть искренне, но ошибаетесь. У Лии нет братьев и сестер, и ее мать жива. Можно позвонить ей и спросить… - А если ее удочерили? – быстро спросил Бродяга. – Может, мать скрыла это от нее? Икар грустно покачал головой. - Вряд ли. В Полисе это не принято. У нас есть приют, и об осиротевших детях заботится все общество. Был даже проект по совместному воспитанию детей, у которых есть родители, на базе приюта, чтобы дети росли по-настоящему детьми Полиса, а различия между ними минимизировались. Он пока не реализован, но все к этому идет. Мы стремимся к максимально возможному равенству, - добавил он, и Бродяге показалось, что последняя фраза прозвучала как-то заученно. - Бедные, - вырвалось у Бродяги непроизвольно. - Почему? Это способствует ускоренной интеграции детей в общество, помогает при выборе специализации, а также облегчает анализ личностных особенностей при определении статуса… - Прекрати цитировать методичку, - не выдержал Бродяга. – Слушать тошно! У самого-то небось мамочка и папочка имеются, все в шоколаде! – (он не знал точно, что означает это «все в шоколаде», но верно считывал интонацию Барда, от которого слышал это выражение). - У меня? – Икар вдруг улыбнулся какой-то неловкой улыбкой, словно заранее извинялся за то, что сейчас скажет. – У меня, к сожалению, не имеются. Я как раз приютский. - Черт, - Бродяга помрачнел. – Я это… ну… не хотел. Это больно, и все такое, и я понимаю. Но ты уже взрослый же, да? Неужели ты не можешь сейчас чуть отстраниться и честно себе сказать – я был в детстве несчастен, лучше бы у меня были мама и папа, чем так? - Они от этого не появятся, - сухо отозвался Икар, отворачиваясь за чем-то на кухонной полке. Искал он там что-то долго, а потом вернулся к столу с пустыми руками. - А как ты вообще в Полис попал? – спросил он с любопытством, меняя тему, и (заметил Бродяга) легко переходя на «ты», раз уж он первый начал. – Ты ведь живешь в лагере изгоев, я верно понял? Вместо ответа Бродяга вытащил из кармана браслет Барда и положил его на стол. Икар взял браслет в руку и некоторое время с интересом изучал. - Так странно, - проговорил он, наконец. – Страннее было бы только узнать, что никаких браслетов на самом деле нету. В смысле, что это чип с удостоверением личности, ну и статус, чтобы зарплату в ведомости правильно раскидать, а больше ничего. - Если бы больше ничего – Бард бы не ушел. - Ну ладно, ты вошел, приложив браслет, а потом? Как ты отыскал Лию? - Увидел рекламу. Ну, там, на площади – концерт Лии, все такое. И пошел туда. Ну а дальше все просто, она вышла, вы поехали, я побежал за твоим дабликом, и… - Стой! Ты хочешь сказать, что можешь бежать со скоростью моего даблика? - Ну примерно. Я вообще-то лучше бегаю на длинные дистанции, но и так сойдет, ничего. Километров шесть-семь запросто не выпущу его из поля зрения. - Врешь! Я там знаешь какую систему разгона поставил? Такой второй нет во всем Полисе. - Не веришь? - Конечно, не верю! - Пошли, докажу! Бродяга вскочил, раскрасневшись. Икар тоже начал уже подниматься из-за стола, но никуда они так и не пошли. На пороге кухни появилась Лия. - Так, покатушки на гран-при Полиса отменяются, - в ее голосе звучал металл. Она тоже успела переодеться, но наряд на ней все равно был очень красивый – ярко-зеленые брюки и короткая лиловая кофточка без рукавов. А вот лицо ее словно поблекло, и до Бродяги не сразу дошло, что она, должно быть, смыла косметику. Он был очень горд этой своей догадкой и всплывшим из глубин памяти словом «косметика». Впрочем, она все равно осталась очень симпатичной девушкой. - Вы развели какую-то демагогию на пустом месте, - Лия подошла к столу и налила себе чаю. Она подтащила поближе третий стул, непропорционально высокий, но не села, а просто придерживалась за его спинку, словно это придавало ей уверенности. – Во-первых, почему вы вообще решили, что вашу сестру зовут Лией? Если мать бросила ее тут грудным младенцем, ей могли не успеть дать имя. - Мама говорила «Лия», - промямлил Бродяга, разом теряя уверенность. - Может, это она хотела так назвать дочь, да никому не успела сказать об этом. А ее назвали Андромедой, например, - Лия фыркнула. – Дальше: когда у вас день рождения? - У меня? – Бродяга замешкался, и она ткнула в него пальцем, яростно кивая. – Я… не знаю. - У вас, у изгоев, что, днюху не празднуют? Подарки там, свечки на торте, дергать за уши, воздушные шарики? Бродяга помотал головой. - Бедные, - равнодушно посочувствовала Лия. – Ладно, зайдем с другой стороны. Ваша мама, наверное, многократно рассказывала вам, как вы появились на свет, как потом она убегала из Полиса с вами на руках. Какой сезон был на дворе? Лето, зима? Бродяга вынужден был снова сознаться в своем неведении. - Ну хотя бы – сколько лет с того момента прошло? Какой вам годик, молодой человек? На это он мог ответить. - Мне двадцать три года, это точно. - У-у, до свидания, спасибо, было очень интересно. Мне двадцать один. Еще даже не исполнилось! Поищите вашу сестру где-нибудь еще. С этими словами Лия забрала кружку с чаем, из которой так и не отпила, и бросила через плечо, уходя: - Милый, перед сном проверь, пожалуйста, массажер для ног, у него вторая скорость западает, а у меня после этих каблуков адские отеки. Бродяга и Икар молча проводили ее взглядами. Бродяга чувствовал в душе какую-то неприятно сосущую пустоту. Все было напрасно. Что делать дальше – совершенно непонятно. Лия – эта Лия, а не его мифическая сестра – была совершенно права насчет имени и наверняка права насчет возраста. Даже если ее родители удочерили ее в детстве – зачем бы им врать про возраст, да еще так ощутимо? Убавить несколько месяцев – в это соседи еще поверили бы. Но не два года же. - Ладно, я пойду, - Бродяга неловко сполз с табуретки. – Глупо получилось. Если можно, не говори никому про то, что я брал браслет, ладно? Вдруг у Барда из-за этого будут неприятности… - Я не скажу, - пообещал Икар. Бродяга подумал, что с момента появления в кухне Лии тот заговорил впервые. – А как ты дальше будешь искать сестру? - Я не знаю, - честно признался Бродяга. Он правда об этом никогда не думал. Всегда, с детства представлял: входит в Полис, а там сестренка Лия бросается ему на шею, обнимает, скидывает дурацкий браслет и уходит с ним в лагерь. И когда нужная Лия почти сразу нашлась, он воспринял это как должное. - Давай проанализируем, что мы знаем наверняка. Возраст – двадцать три. Почему ты, кстати, в этом уверен? - Потому что мама, - тут Бродяга впервые улыбнулся своему воспоминанию, - как-то сказала: завтра наступает новый год. И в этом году тебе исполнится семь лет. Значит, и твоей сестре тоже исполнится семь. Она не называла день моего рождения, но день начала года мы с ней обычно отмечали – ну, она всегда об этом говорила. И в лагере мы тоже говорим, когда год кончается и начинается новый. И даже вешаем особые украшения на дерево в центре поляны. Поэтому я точно знаю. В прошлом году мне исполнилось двадцать три. - Хорошо, принимаем это за рабочую версию. Мы ищем девушку, которой в этом году исполняется двадцать четыре. Есть вероятность, что ее зовут Лия, и она сирота. Так? Бродяга кивнул, не вполне понимая, зачем это странный тип, жених лже-Лии, удерживает его. - Наш поток в приюте, значит. В нашем потоке было довольно много девушек, семь или восемь. Ни одну из них не звали Лией, но это, как мы уже решили, непринципиально. У тебя темные глаза, - продолжал Икар, поднимая взгляд. – У архонта тоже – если мы принимаем на веру версию с его отцовством. А у твоей матери какие были? - Как у меня, такие же. - Значит, у сестры твоей с вероятностью минимум три четвертых тоже темные. Эти «минимум три четвертых» поразили Бродягу, но он не решился уточнить. Если бы Икар просто сказал «она должна быть похожей на тебя и на архонта», было бы понятнее. - У мамы были рыжие волосы, - сказал он наугад. Вдруг пригодится. Икар почесал переносицу. - Это нам ничего не дает, - заметил он. – Но мы справимся и так. * Бродяга еще раз бросил взгляд на квадратик бумаги, на котором Икар записал для него адрес своей лаборатории и даже схему нарисовал. Вечером им пришлось прерваться, потому что он вдруг осознал, насколько уже поздний час и насколько тревожным будет выглядеть в лагере его отсутствие за полночь. Хорошо еще, что Бард не имел привычки расспрашивать! Но глянул определенно с облегчением: волновался. Муза, та не волновалась, она всегда говорила, что у нее чутье на неприятности, и когда все в порядке, она тоже знает. Просто принесла тарелку с остатками общего ужина (а он и впрямь проголодался, как волк!) Поэтому наутро он даже выдавил из себя что-то вроде предупреждения – пойду, мол, на дальнюю пустошь, за руины, к обеду не ждите. Потому что Икар сказал, что у него есть план, и что из лаборатории он сможет влезть в какой-то там архив. Бродяга не очень понял, но в целом обнадежился. Неплохой парень оказался этот Икар, даром что браслетник. Впрочем, он платиновый, Бард объяснял, что чем выше статус – тем меньше подавление. Если оно вообще есть, это подавление (ему припомнилось вчерашнее рассуждение Икара о чипах и статусах). Нет, Бард все равно, конечно, ушел бы из Полиса, статусы бесили его едва ли не больше, чем зомбирующее влияние браслетов на психику, но в этом Бродяга с ним, может, и поспорил бы. Не будь подавления эмоций – стопудов надо было оставаться. Со статусами, как с любым неравенством, можно и нужно бороться изнутри системы вообще-то. И опять выходит, что изгои просрали кучу возможностей и только зря морозили себе задницы двадцать лет на лесной поляне. Бродяга остановился и достал браслет из кармана. Тусклый металл блеснул на солнце. А что если… попробовать? Просто на минуточку ощутить на собственной шкуре, как чувствует себя хотя бы вот Икар – и тут же снять. Нет, опасно. Почему-то ведь браслетники не снимают эти свои наручники по собственной воле, хотя никто им не запрещает. Наденешь так разок, и все, привет, и назад дороги уже не будет. К тому же – рассудил он здраво, добавляя логики к инстинкту самосохранения и от этого обретая больше уверенности – это же штука индивидуальная. Если тут личный чип Барда встроен, открывающий ему вход под купол, где гарантия, что блестящая игрушка не стукнет куда надо, почувствовав чужую руку? Так рисковать он не может, потому что у него есть неотложное дело вообще-то. Это дело – Лия. Вернее, не Лия. Ему еще предстоит отучиться называть ее про себя так, как он называл всю жизнь. Потому что та девушка в летящем серебряном платье, та девушка с усталым, погасшим после смывания косметики лицом не была его сестрой, и это Бродягу вдруг… обрадовало. Не нужен ей был никакой внезапно найденный дикий брат из дикого леса, а нужны были букеты, фанаты-сандалии в одинаковых футболках и массажер для ног. Ну еще, может быть, статусный платиновый жених тоже нужен немножко – подвозить на даблике с концерта. Размышляя так, Бродяга миновал автоматический пропускной пункт, кивнул, как старому знакомому, мигнувшему зеленым глазком терминалу и уже почти привычно зашагал по ровной мостовой Полиса, сам на себя немножко удивляясь. Здание, где находилась лаборатория Икара, отыскалось легко: схема оказалась толковой. Очередная здоровенная конструкция из металла и стекол. Он еще раз заглянул в листочек – дальше предлагалось нажать на каком-то пульте у входа кнопку с цифрой 5 и ждать ответа. - Персей? – раздался из динамика слегка искаженный голос Икара. – Я спускаюсь! Ждать пришлось долго, видимо, лаборатория находилась высоко, наконец, дверь отворилась – но стоял за ней вовсе не Икар. Незнакомый парень тех же примерно лет, со слегка взлохмаченными темными волосами и каким-то, как показалось Бродяге, презрительным прищуром. Одет он был в голубовато-белый короткий халат. - К Икару? Иди за мной, - проговорил парень вместо приветствия. Бродяга приготовился к долгому восхождению по лестнице, но парень первым делом завел его в какую-то совсем небольшую коморку с пустыми белыми стенами и велел: - Куртку тут оставь, надень халат и бахилы. - Но я… - Так положено, без халата и бахил вход в лаборатории категорически воспрещен, - скучливо оттарабанил парень. Бродяга едва успел переложить браслет в карман штанов, как его куртку всосало куда-то вглубь стены, а с противоположной стороны высунулись странные вращающиеся штуки, обмотавшие его башмаки белой пленкой, будто густой паутиной. В довершение всего на выходе из коморки прямо ему на голову посыпались брызги какой-то пахучей дряни. - Дезинфекция, - пояснил парень с ноткой торжества. Мол, положено, так терпи. Бродяга немного воспрял духом, заметив под рукавом халата своего провожатого золотой браслет. Что, не дорос до платинового? Халатами и бахилами заведуешь? То-то же. По лестнице тоже карабкаться не пришлось, парень поманил Бродягу за собой в еще одну коморку поменьше прежней, и когда дверь за ними автоматически сомкнулась, коморка – вся, целиком! – с мерным гудением двинулась вверх. Это было неприятно и чуточку стремно, но Бродяга не подал виду. Что мы, в движущихся комнатах не ездили, что ли? Наконец, путь их завершился в одной из комнат, двери в которые открывались по обе стороны длинного коридора. Икар – в таком же халате – сидел за столом, вперив взгляд в мерцающий экран. - Твой гость, - проговорил провожатый, впуская Бродягу в кабинет. Прозвучала в его голосе какая-то издевка, или показалось? - Спасибо, Брут, - с трудом отрываясь от экрана, бросил Икар. Тот, кого звали Брутом, не спешил уходить. - В столовую ты пойдешь сегодня? – уточнил он, и ирония из его интонаций никуда не делась. - Нет, наверное нет, - Икар покачал головой. – Но если бы ты раздобыл нам с Персеем сэндвичей и кофе, было бы здорово… - Как скажешь, Икар. Ты ведь заведующий лабораторией, - откликнулся, будто огрызнулся Брут. Ну и зачем было спрашивать про столовую, подумал Бродяга, если выполнить просьбу тебе в тягость. Явный завистник – сам метил на место завлаба, все с ним понятно. Наконец, Брут закрыл за собою дверь, но Икар все так же смотрел в экран. - Ты там садись, - промычал он невнятно, махая куда-то затылком – руки у него были заняты какими-то штуками на столе, а взгляд словно прилип к экрану перед ним. – Пять минут! Я сейчас. Бродяга оглянулся в поисках чего-то, на что можно было сесть, увидел стул с колесиками вместо ножек и не отказал себе в удовольствии сначала усесться, а потом подъехать поближе. Странной формы спинка стула оказалась неожиданно удобной, и сразу уверенно, твердо и мягко одновременно принимала на себя спину сидящего человека. Кстати, над столом обнаружились часы, совершенно обычные, со стрелками, и Бродяга от нечего делать заметил пять минут. Прошло десять. Икар все так же не отрывался от экрана, только иногда делая едва заметное движение правой рукой. Бродяге надоело рассматривать безликий белый кабинет с непонятными приборами, и он чуть покашлял. Типа – я здесь, вообще-то. Икар словно вынырнул из каких-то глубин. - Персей! – он, наконец, обернулся к нему всем корпусом и похлопал по собственному плечу, как вчера. – Извини, я увлекся. Привет. - Ничего, все нормально. Привет, - сказал Бродяга. – Лия вчера не очень из-за меня… сердилась? – уточнил он, потому что заметил, что под глазами Икара залегли синеватые полукружья, будто поспать ему довелось всего ничего. - Да нет, ничего особенного. Ну что, лезем в архив? - Лезем, - уверенно сказал Бродяга. - Угу, это просто, - Икар говорил, но на Бродягу не смотрел, а смотрел опять на экран, где что-то происходило. – Есть архив приюта, там информация по всем детям – фотки, в каком возрасте поступил, кто родители, если известно… а обычно известно… - говоря, он щелкал каким-то приборчиком под правой рукой, но смотрел не на него, и Бродяге впервые пришло в голову попытаться понять, что там происходит на экране. А там оказалось понятное – список имен, и рядом с ними даты и какие-то еще буквенные метки. Год всюду стоял тот, в который он сам появился на свет, только один раз после него в скобках был знак вопроса. Список был короткий – всего восемь имен, все женские. - Это все девчонки нашего потока, - Икар показал на экран пальцем. – Видишь, вот этих точно можно убрать – вот это дата рождения, а это – дата поступления в приют, и вот тут, у Розы, у Таис, у Касси – более поздняя. Как Касси поступила, я даже припоминаю. Совсем большая была. Родителей помнила. Рыдала на уроках. - Остается пятеро, - продолжал он, и строчек действительно стало пять, перечисленные имена куда-то исчезли, но Бродяга не успел заметить, как он их убрал. – Вот эти. Все они поступили буквально в первые недели и дни после рождения, прямо в малышовое отделение… но вот кстати кроме вот этой, Антеи, она поступила временно, видишь вот тут пометку? Ее через полгода забрали родные родители, видимо, что-то серьезное со здоровьем было у матери. Такое тоже бывало, один парень у нас учился три месяца, а потом ушел. Он удалил Антею. - Четыре… Родители, в принципе, указаны у всех, с именами – хотя бы матери, кроме вот этой, - он опять показал пальцем. - Ирида, - прочитал Бродяга. – У нее в графе «происхождение» стоит только «М». Что это значит? - Я полагаю, это означает – мародеры. - Мародеры?! То есть это как раз и может быть… Икар щелкнул какой-то кнопкой, и над строкой зависло изображение маленькой девочки с белой челкой и ярко-голубыми глазами. Икар покачал головой, и изображение исчезло. - Может и да, может и нет. Но я бы и остальных не сбрасывал со счетов – имена родителей могут быть ненастоящими, если ваш отец действительно Тесей. Странно, что я не помню, - задумчиво прибавил Икар, - чтобы он проявлял интерес хоть к кому-то из девчонок, когда посещал приют. Он вечно у нас залипал, просил меня и Брута показать, что мы новенького изобрели – мы с ним тогда очень увлекались всякими беспроводными манипуляторами, а потом, к средним классам – аэронавтикой. - Чем-чем? - Ну, полетами, невысокими. Чтоб там чашки сами в мойку улетали со стола, носки собирались парами, а зубная паста прилетала к щетке. Помню, нам удалось запрограммировать подушку – ну то есть мы хотели чашку, но перебили их штук десять на этапе испытаний, и нам запретили их брать, пришлось тренироваться на мягком. Вшили в нее чип, совсем маленький, - он показал на кончике своего ногтя. - Она взлетала с кресла и приземлялась на кровать. Архонт очень нас хвалил, и на другой день прислал большую плитку шоколада в награду. Мы раздувались от гордости! – Икар рассмеялся. Бродяга на всякий случай решил не уточнять про шоколад, но в общем-то услышанное не противоречило выражению «быть в шоколаде». Наверное, что-то хорошее, какой-то похвальный лист или там список лучших учеников. Дверь лаборатории распахнулась. - Кофе для заведующего и его гостя! – провозгласил Брут нарочито громко, внося на подносе два стакана и горку бутербродов на тарелке. - Спасибо, Брут, ты настоящий друг, - поблагодарил Икар искренне, протягивая руку к стакану. Но Брут опять замер на пороге. - Могу я спросить? - Конечно, спрашивай, что за экивоки такие? - Про таблицы критических напряжений. Не то чтоб без этого совсем никак не обойтись, но если помнишь, мы хотели сегодня закончить с перерасчетом, и тогда без таблиц… Зануда, подумал Бродяга. - Я помню про таблицы, Брут, я уже процентов на тридцать семь их заполнил. Сейчас мы разберемся с Персеем с одним делом, и все будет. Я к тебе сам зайду, - голос Икара звучал спокойно, словно он не почувствовал скрытой неприязни, которую в интонации Брута отчетливо различил Бродяга. - Благодарю, я просто уточнил и напомнил, чтобы потом не было претензий ко мне, - с этими словами Брут исчез за дверью. - Ты ведь в курсе, что он тебе завидует и хочет тебя подсидеть? – не выдержал Бродяга. Икар округлил глаза. - Не говори глупостей! Он мой единственный друг, мы с приюта вместе. Я, если хочешь знать, только на него и могу положиться. И с чего бы ему мне завидовать? У него золотой статус и куча интересной научной работы. А неприятных обязанностей, вроде всякой нудной отчетности, даже меньше. Бродяга пожал плечами. Наивный, хоть и платиновый. Ну да ладно, сам со временем убедится. Но появление Брута напомнило ему еще кое о чем. - А почему ты мне вообще помогаешь? – спросил он осторожно. – Ну, у тебя полно работы, и все такое, и вообще ты не обязан… - Потому что ты попросил помочь, - Икар смотрел на него с некоторым удивлением. – И потому что я тебе… наверное, немного завидую. Да, пожалуй что так. - Ты – мне? - Ага. Если честно, я бы тоже не отказался знать, что где-то на свете у меня есть сестра, ну или брат, все равно, и что ее или его в принципе можно найти, - тихо объяснил Икар и спрятал лицо за своим стаканом. - Ты бери кофе и бутеры, - тут же спохватился он, указывая на поднос. – Сейчас по-быстрому перекусим, и дальше покопаемся. Есть у меня еще одна идейка, как можно проверить… Бродяга глотнул из стаканчика и закашлялся. Если бы стаканы не были одинаковыми, он точно бы решил, что вредный Брут зачерпнул персонально для него какой-то ядовитой дряни, но Икар спокойно пил это горькое пойло, и даже не морщился. Как он назвал это? «Кофе»? надо запомнить, чтобы больше не нарваться. Во рту сделалось гадко, будто по ошибке схватил вместо шиповника опавшую ягоду волчьей кровянки, склизкую и… - Икар! – громко возгласил Бродяга, поспешно отставляя едва пригубленный стакан. – Я кое-что вспомнил! - Ммгм? – на лице Икара отразился, будто в зеркале, живой интерес. Он торопливо проглотил кусок бутерброда и тоже отставил стаканчик. - Вы с Лией все спрашивали вчера, не знаю ли я, в какой день родился. И сейчас я вспомнил – когда мама рассказывала, как она оказалась в госпитале под куполом. После того, как в лесу у нее уже начались роды, ее нашел патруль из Полиса, но она говорила что-то вроде – «я бы все равно от них сбежала, если бы не поскользнулась на ягодах под этим мерзким кустом». И потом – я почти уверен – иногда она, повторяя эту историю, упоминала, что это был за куст. Икар, это была волчья кровянка! Тут Бродяга понял, что его озарение на сей раз не отзеркалилось лицом Икара. Платиновый гений явно не догонял, что он имеет в виду. - Ну ты чего?! Кровянка! Волчья кровянка! - Я не знаю, что это за куст, Персей, - спокойно сознался Икар. – Это как-то указывает на время года? - Ну да, а я о чем толкую? Волчья кровянка плодоносит в конце лета, а к середине осени она сбрасывает все ягоды, она умеет их далеко отстреливать, зараза, и они на несколько недель превращаются в такое мерзкое красное месиво, жутко скользкое, будто волки кого-то под кустом разорвали. - То есть середина осени, плюс-минус пара недель? Хорошо, пусть даже плюс-минус месяц – но это здорово сужает круг поиска! Не раньше пятнадцатого сентября – и не позже пятнадцатого ноября, выходит, так? - Получается, что да! Торопливо отряхнув руки от крошек, Икар снова принялся крутить поредевший список. Бродяга подъехал на своем стуле как можно ближе и выглядывал у него из-за плеча. - Плохо, - разочарованно протянул, наконец, Икар. – Целых три из четырех попадают в нужный диапазон. Он поочередно щелкнул на трех фотографиях. Рыженькая. Темноволосая и кареглазая. Еще одна темноволосая. Лица ни о чем не говорили Бродяге, молчали – в отличие от лица Лии на том рекламном экране. Возможно, он просто поумнел за эти сутки. Или отчаялся. - А у тебя, ты говорил, была еще какая-то идея? - А, ну элементарная. Давай просто пойдем к Тесею и спросим! - НЕТ! Икар поднял ладони примирительно. - Ты чего, я просто предложил. Ну не съест же он нас? максимум - откажется говорить на эту тему… Хочешь, я один схожу? - Я СКАЗАЛ НЕТ! - Я понял, не ори. Икар снова принялся за бутерброды, не глядя на Бродягу. Видно было, что мысль его блуждает где-то далеко. Сейчас скажет, все, я занят, мне надо делать таблицы, подумал Бродяга. И будет прав – ну а что, действительно, сколько можно отнимать времени у занятого человека. По-хорошему, надо было сейчас встать, вежливо сказать «спасибо» и уйти. Халат только не забыть оставить внизу и куртку забрать. И, подумав так, Бродяга поглубже устроился на стуле, протянул руку и решительно взял бутерброд. Черт его знает, чего они туда напихали, но бутерброд, в отличие от напитка, был очень даже ничего. - А-а! – вдруг громко сказал Икар, так что последний кусок бутерброда провалился у Бродяги самопроизвольно в горло и там, кажется, застрял. – Как, ты сказал, называется этот куст? - Волчья кровянка, - прохрипел Бродяга, справившись с коварным бутербродом. - Ну мы и идиоты с тобой, - с удовольствием заключил Икар, поворачиваясь к Бродяге с сияющими глазами. Машинально он подобрал отставленный Бродягой полный стаканчик и в два глотка расправился с его содержимым, так что у Бродяги за него стало горько на языке. – Есть же база ДНК! Для всех приютских точно есть, и она хранится прямо в этом здании. Ты знаешь, что такое ДНК-тест? – спохватился он. - Знаю, - сам для себя неожиданно осознал Бродяга. Точно, Бард как-то рассказывал об этом. – В крови содержится… всякое, что позволяет определить степень родства, да? - Точно! Пошли! Идти пришлось недалеко. Судя по перемигивавшим цифрам, они всего лишь спустились на один этаж. Здесь Икар уверенно толкнул одну из дверей, и Бродяга ожидал увидеть такой же кабинет, как у Икара, но за дверью оказалась обширная очень светлая комната, уставленная в основном стеклянной посудой. На одном из столов что-то кипело, на другом – мерно капало из длинной, змеей скрученной прозрачной трубки на дно стакана. Сначала казалось, что комната безлюдна, но из-за стола навстречу им поднялась невысокая женщина. Ничего о ее внешности и даже возрасте сказать было невозможно: глаза ее скрывали выпуклые очки, лицо ниже них было обвязано какой-то белой тканью, а волосы - упрятаны под круглую шапочку. - Икар, солнышко! – обрадовалась женщина. К удивлению Бродяги, на щеках Икара выступил вдруг яркий румянец. - Медея, дело на стотыщ мильонов, - тон Икара сделался таким просительным, какого Бродяга у него ни разу не слышал. – Ты одна можешь помочь. Женщина чуть приподняла очки, и стало видно, что глаза у нее молодые и ярко-зеленые. - Ключ от шестнадцатой, - тихо проговорил Икар. – И от третьей. Или четвертой. Пожалуйста! - Если кто-нибудь узнает, меня понизят до меди, - сказала женщина довольно спокойно. – Ты же знаешь. - Все, что хочешь, - быстро сказал Икар. - Ничего не хочу. Прекрати. Ты без пяти минут женатый человек, - сухо ответила женщина, доставая из кармана связку ключей; на кольце болталась фигурка странного маленького зверька, чем-то похожего на детеныша трупоеда, только милого и рыженького. - Извини, - зачем-то сказал Икар виновато, принимая в раскрытую ладонь два ключа с бирками. Бродяга так и не понял, куда они в итоге пришли – в шестнадцатую, в третью или в четвертую. Комнатка была поменьше прежней, Медеиной, но чем-то на нее похожа: такие же столы, такая же прозрачная посуда на них. - Сейчас возьмем у тебя образец, потом я подниму архив – за час управимся, - заверил Икар, уже начиная что-то развинчивать у установленного на столе прибора и доставать из ящика другой рукой какие-то блестящие металлические лоточки. «Стерильн.» - прочел Бродяга на крышке одного из них. Внезапно его встревожило слово «образец». Не сильно, а так, как-то на краешке сознания. - От меня-то что требуется? – уточнил Бродяга, стараясь звучать как можно беспечнее. - Полпробирки крови, - Икар пожал плечами. – Садись вот сюда. Бродяга краем глаза следил, как он экипировался наподобие Медеи – белая повязка на лице и на волосах, странные громоздкие очки. Руки – сначала себе, а потом Бродяге – он облил какой-то резко пахнущей жидкостью, от которой тут же защипало ранку на большом пальце. Вида крови – чужой ли, своей – Бродяга совершенно никогда не боялся. Ну вот ни чуточки. Ни разу даже не пикнул, когда Бард обрабатывал ему рваную рану на ноге, оставленную зубами трупоеда. И уж точно не обращал внимания на какие-то там царапины или порезы – в лесу без них никак. Но тут, в этой слишком что-то белой комнате, оробел совершенно непонятным для себя образом. Может, потому, что те травмы и раны он получал вопреки своей воле, но никогда и никто не наносил ему их с его разрешения. Икар тем временем ухватил его за левую руку и приблизил к подушечке пальца неприятно блеснувшую лопаточку с острым концом. Почему-то захотелось отвернуться. Ну уж нет, он не какой-нибудь изнеженный браслетник. Он желает увидеть все собственными глазами. Икар покосился на его лицо. - Лучше, может, отвернись, - предложил он, снова занося гадкую лопаточку. - Еще чего, - сквозь зубы процедил Бродяга. Реакция его не подвела. Руку он отдернул быстрее, чем Икар успел прикоснуться к пальцу острием. Движение получилось резким; локтем он сбил на пол какую-то склянку. Икар глянул на осколки, но промолчал. Нет, ты посмотришь, трус, сказал себе Бродяга, сжимая зубы крепче. Вдруг он сообразил простую вещь – если есть какой-то там архив анализов крови, взятых у приютских детей, значит, так некогда сидела и сестричка Лия – доверчиво протянув маленькую детскую ручку к опасно поблескивающим острым инструментам. Может быть, она даже вскрикнула, а потом немного поплакала. Но тем не менее она прошла через это, много лет назад. А он, взрослый лоб, лесной следопыт, охотник - дрейфит? Ну уж нет! - Давай, коли! – твердо заявил Бродяга, сосредоточившись на том, чтобы пригвоздить собственный локоть к столу и не думать о том, что происходит в это время с его пальцами. И заставил себя смотреть на то, как из узкого прокола в пробирку хлынула яркая кровь. - Готово! – Икар закупорил пробирку и прижал к пальцу Бродяги кусочек белой ткани. – Так вот подержи. Ты молодец, закаленный. Я всегда жутко боюсь кровь сдавать. Если из вены, у меня все вены аж прячутся, медсестра найти не может. И смотреть нипочем не стану, бр-р! - Это ты говоришь чтоб меня утешить? Чего я там разгрохал? - Пустую пробирку, забудь, - Икар опустил белую тряпку с подбородка и снял очки. – Я сейчас в архив, а ты тут посиди, ладно? Бродяга подумал было, что надо бы собрать осколки с пола, но было совершенно неясно, куда их потом девать. Почему-то он почувствовал неожиданно навалившуюся усталость, хотя если задуматься, с самого утра ничего не делал, а только ждал и шел куда ведут. Поэтому он просто забрался в глубокое уютное кресло у окна и принялся снова ждать… и еще ждать… и еще… * Ему снится мама. Когда снится мама, он всегда понимает, что это сон, сразу, такому сну его не обмануть, не прикинуться реальностью. Не потому, что во сне он помнит, что мамы нет – потому, что во сне она такая, какой никогда не была с ним. Спокойная, красивая, все время улыбается и даже дотрагивается до его плеча, до его волос – с нежностью. - Какой ты молодец у меня, - ласково говорит мама. - Почему? – настороженно спрашивает Бродяга. Молодцом он себя не чувствует, даже во сне, а прямо сейчас как-то особенно остро ощущает, что где-то недавно продолбался по-крупному, вот только где? - Ты нашел сестру, - мама улыбается, и от ее улыбки у Бродяги где-то в груди все замирает, и так больно-больно-больно. – Спасибо тебе! Теперь я больше не буду за нее переживать, а ты больше не будешь один. Ты сделал все, что я просила – выполнил мой завет. - Ты ведь еще о чем-то просила? – неуверенно припоминает Бродяга. Очень может быть, что на самом деле он даже помнит, о чем, но во сне все-таки не помнит, и говорит виновато: - Прости. Я забыл. - О чем еще? Больше ни о чем, - мама беспечно взмахивает серебристыми рукавами пышного платья, какого никогда не носила. - Нет, точно что-то было, - настаивает Бродяга. - Ну может быть, какая-нибудь мелочь, забудь, - мама весело ерошит ему волосы. – Ну познакомь, познакомь же меня скорее с Лиечкой! Я же не видела ее столько лет, какая она теперь стала? Красивая? Похожа на меня? А на тебя похожа? Я тебе говорила, что ты у меня красивый? - Много раз говорила, мама, - покладисто соглашается Бродяга. Во сне – каждый раз. Наяву – никогда. - Ну где же Лия? – торопит мама. Бродяга оглядывается. Они стоял вроде как на пустошах, только вокруг свежая зеленая трава, при этом коротенькая, будто подстриженная, по которой легко ходить. Такую он видел только раз, в парке под куполом, а до того ни разу, но купола над головой нету. И никакой сестры тоже нету. - Икар пошел за ней! – с облегчением вспоминает Бродяга. – Сейчас он ее приведет! Точно, как он мог забыть. Это же Икар помог найти Лию! Хороший все-таки парень Икар. Икар появляется у дальнего края поляны, но против солнца Бродяга никак не может понять, один тот идет или с кем-то. Вроде бы есть рядом с ним какая-то еще фигурка, но лица ее никак не разглядеть. - Икар! – кричит Бродяга, и сам начинает бежать ему навстречу. – Ика-ар! * Он проснулся и рывком выпрямился в кресле. Черт, с чего заснул-то? Середина дня, спал ночью накануне конечно не очень, но спал же. И чего срубило? Напротив, в таком же кресле, сидел Икар в бело-голубом халате, но без очков и всей этой амуниции на лице, очень внимательно на него смотрел, и к Бродяге медленно начали возвращаться воспоминания. В руках Икар держал два стакана, один протянул Бродяге: - Хочешь? Бродяга машинально взял и машинально отхлебнул. Черт! Опять эта горькая гадость! И как Икар может глушить ее в таких количествах? Вкусы отбило у него, что ли? Желудок у него что ли железный? - Я орал во сне? Говорил что-то? – нервно уточнил Бродяга. - Вроде нет. Что-то пробормотал перед самым пробуждением, может, но я не разобрал. - Ты нашел? – Бродяга подался вперед, по возможности незаметно поставив стакан на пол рядом с креслом. – Есть совпадение теста? - Есть, - Икар кивнул, но голос его прозвучал как-то странно. Что-то было не так. Бродяга нахмурился. - Ты нашел ее? Нашел мою сестру? Она… она жива? – выпалил он, вдруг запоздало сообразив, что может означать странное, пристальное внимание Икара. Черт, почему он считал – по умолчанию – что если он за все эти годы не двинул кони на пустошах, то сестра уж точно жива и здорова в благополучном Полисе? Мало ли на свете опасностей и болезней! - Слушай, Персей… - Икар потер пальцем переносицу. – Все хорошо, да, все получилось, и я даже рад тому, что я обнаружил, честно, но… я не знаю, будешь ли рад этому ты. Я тебе сейчас все расскажу, только это довольно трудно, так что не торопи меня, хорошо? Ты мне вот для начала ответь на один вопрос: твоя мама была на сто процентов уверена, что второй ее ребенок был девочкой? Не могла она, ну… ошибаться? Могла, понял явственно вдруг Бродяга. «Сестра Лия» - это была мамина мечта, мамина фантазия, и к области фантазий тут относилось всегда не только «Лия», но и «сестра». Она сама со смехом вспоминала, как, впервые развернув на нем одеяло – уже в лесу, уже оторвавшись от погони – никак не могла потом сообразить, как завернуть его обратно. Она говорила, что ей не показали детей после их рождения, и что она едва запомнила их лица спустя несколько дней… Так значит…. Бродяга поднял взгляд на Икара и уловил на нем странное – надежду? какую-то затаенную робость? - Ты хочешь сказать, - медленно начал он, - что это оказалась не девчонка, а пацан? У меня есть брат, да? И он жив, и с ним все хорошо? Икар быстро кивнул, и у Бродяги сразу отлегло от сердца. Уф. Он не совсем понимал, почему ему так легко оказалось принять эту мысль – и так трудно было отвязаться перед тем всего лишь от привычного имени «Лия», но вот так оно получилось. У меня есть брат, подумал Бродяга, и это классно, черт возьми. Брат – это же намного лучше, чем сестра! Мы же с ним! Ух! Дел наворотим! - Я в общем начал с того, что проверил, конечно, тех трех девочек из нашего потока, которые родились в середине осени, - Икар допил свой стакан и тоже поставил его прямо на пол, и у Бродяги мелькнула мысль, что Медея, заметь она такое поведение в лаборатории, по голове бы их не погладила. – Но совпадений было – сотые доли процентов, у всех трех. Тогда я подумал, что, возможно, у кого-то были нарочно искажены обстоятельства – не только графа про родителей, но и дата рождения или дата поступления в приют, и загрузил остальных девчонок того же года рождения, которых мы с тобой отбросили. Опять по нулям. Тогда я психанул, - спокойно продолжал Икар, и Бродяга всерьез задумался, что он называет этим словом, - и решил, что исказить могли и год, а тогда запись про твою сестру попала бы в другую папку вообще, и я написал по-быстрому простенькую программу и бухнул в нее для перебора всю приютскую базу. И нашел. Икар сунул руку за пазуху и вытащил лист бумаги. Верхняя часть у него была отогнута. - Вот, - он протянул лист Бродяге. – Совпадение по ДНК-тесту дает 99,9% вероятность родства. – Полюбуйся. Особенно любоваться на цифры Бродяга не стал, цифры никогда не были в его вкусе – просто увидел три девятки и кивнул, он верил в этом Икару, а вместо этого поскорее отогнул верхнюю часть листа, с фотографией и именем. - А… а… - сказал Бродяга. – Аааахренеть. - Ну извини. Я не знал, порадует ли тебя это новость или огорчит, но вот так как есть. - Ты. Мой. Брат, - медленно проговорил Бродяга, а потом вскочил, бросился к Икару, силком выдернул его из кресла и стиснул в объятиях. * - Мы могли бы с тобой был братьями, - сказал Икар с сожалением. - Так мы же и есть? – не понял Бродяга. - Да, конечно, генетически. Но мы не росли вместе, мы совсем разные и ничего друг о друге не знаем. Нас лишили детства, если хочешь знать. - Намекаешь, что мать напрасно забрала меня с собой? Зато я не стал браслетником! – с вызовом бросил Бродяга. - Платиновый статус, - Икар спокойно завернул край рукава и показал браслет, - самый высший. У тебя тоже был бы платиновый, я не сомневаюсь. - Есть уже, - буркнул Бродяга, доставая из кармана браслет Барда и тыкая в сторону Икара. – Спасибо, обойдусь. - Ты бы учился, по-нормальному учился, мы бы с тобой знаешь каких штук наизобретали! Голова кружится, как представлю! - Я учился! Может, и побольше твоего! Ты вообще на что намекаешь, что я дурак? – кулаки Бродяги невольно сжались. - Вот и тут браслет бы не помешал. Тебе бы спокойствия побольше и уверенности, - уронил Икар. Вроде и не хотел обидеть, а получилось так себе. Бродяга уставился прямо в его глаза, совсем не такие как у него самого, светлые, обрамленные пушистым частоколом ресниц – действительно, как у девчонки, если он таким родился, неудивительно, что мама перепутала. - Эх, сестричка Лия! – проговорил он с укоризной. Икар вдруг, не выдержав, фыркнул в кулак, и Бродяга начал хохотать, глядя на него. - Знаешь, - отсмеявшись, сказал вдруг Икар, - время поспорить о преимуществе нашей и вашей системы у нас еще будет. Но мне хотелось бы познакомиться с тобой поближе. И с твоим приемным отцом, и твоей названой сестрой, и со всеми вами. Понять, как ты жил все эти годы. Показать тебе, как жил я. - Так за чем дело стало? Пошли прямо сейчас! Только ключи не забудь Медее занести, - припомнил Бродяга, и опять имя Медеи вызвало непрошенный румянец на щеки Икара. Что-то тут было нечисто, и явно нелестно для Лии, но не его, не Бродяги дело в этом разбираться. - Кофе допивать не будешь? - Это ваше кофе какое-то говно, - с чувством припечатал Бродяга. - Как ты его пьешь вообще? - Привычка – великая вещь. Если бы ты жил в Полисе с детства, ты тоже бы любил кофе. - Ни за что на свете! Лучше нажраться волчьей кровянки. - И что тогда будет? - Тебе лучше не знать! Оставив ключи (Бродяга не стал заходить с Икаром вместе к Медее), они спустились на лифте на первый этаж и зашли в ту комнату, где требовалось оставить халаты. Куртка Бродяги висела на вешалке, которой там прежде не было, и выглядела как-то почище, чем раньше. Комната и халаты напомнили ему о Бруте. Кажется, он ждет от Икара каких-то таблиц? Подождет! Бродяга мстительно не стал напоминать Икару о завистливом сотруднике. Раз он сам не вспомнил, так тому и надо. Они вышли на улицу. То есть – под купол. - Забирайся, - Икар поднял прислоненный к заборчику давешний ярко-синий даблик. - Что, прямо на нем и поедем? - Ты же говорил, до вашего лагеря два часа пешком. - Пешком-то да – а на этом задохлике по пустошам, думаю, все три! - Нет, ну ладно, допустим, вчера я тебе еще поверил, что ты способен его обогнать по трем переулкам с углами и поворотами. Но не на многокилометровом расстоянии по пересеченной местности. У меня, если хочешь знать, на пятой скорости подключается воздушная подушка, эффект полета! я тебя сделаю на раз. - Проверим? – спросил Бродяга с азартом и увидел, как тем же азартом загорелись ему в ответ глаза Икара. - Проверим!