Глава 8. Соль и песок

Город встретил шумом и запахами, и в этом многолюдье человек терялся легко. Бейлор спешился у дальних причалов, отдал коня мальчишке за медяк и постоял, оглядываясь. Найти Шаен в таком муравейнике казалось делом безнадёжным, но безнадёжные дела принц решал не впервые. Он рассуждал просто. В Садах говорили о корабле. Корабль — это гавань. Значит, и она где-то рядом с водой. Прежде чем двинуться, Бейлор накинул на плечи плащ из тёмной дорожной ткани — простой, без гербов, какой носят небогатые путники, и накинул капюшон. Лицо его было известно в Семи Королевствах, а здесь, в чужом городе, шанс быть узнанным был мал, но не равен нулю, а узнавание означало бы лишние глаза и лишние языки. Скрыв лицо в тени, он стал одним из сотен — высоким человеком в плаще, каких в портовом квартале не счесть. И пошёл к морю. Гавань жила своей жизнью. Разгружались первые суда, грузчики таскали тюки и бочки, перекрикивались на полудюжине наречий, торговцы открывали лавки, а в харчевнях у воды открывали ставни. Бейлор шёл медленно, как человек без определённой цели, и смотрел. Он смотрел на корабли, на моряков, на тех, кто слонялся у причалов без видимого дела, потому что именно такие обычно и заняты самым важным делом. Он искал что-нибудь, что зацепило бы взгляд, необычную суету, странное оживление, людей, которые наблюдают так же, как наблюдает он сам. И, наблюдая за другими, не заметил, что сам стал предметом наблюдения. Рехо приметил его не сразу, но приметил. Грузный человек с глазами счетовода стоял у среднего причала, праздно глядя на гружёный когг, который ему было велено стеречь, и одним краем зрения, как умел, охватывал всё вокруг. Высокий незнакомец в плаще привлёк его внимание тем, чем привлекают внимание людей сведущих, — тем, что слишком хорошо притворялся, будто ничем не занят. “Так не бродят без дела,” — подумал Рехо. — “Так высматривают.” Он присмотрелся внимательнее. Сложение, осанка, манера держать голову — всё выдавало человека, привыкшего отдавать приказы, как ни прятал он это под простым плащом. Капюшон скрывал лицо, но один раз, когда незнакомец повернулся к свету харчевни, Рехо разглядел подбородок, линию рта, седину в коротко стриженной бороде, и что приметнее всего, разноцветные глаза — карий и фиолетовый. И Рехо вспомнил. Не сам, у него была хорошая память, но видеть принцев Таргариенов ему не доводилось, зато доводилось Исабель. Однажды, когда она ещё пела по дворам знатных господ, ей выпала честь выступать перед двумя принцами на турнире в Штормовых землях — перед Бейлором и Мейкаром, сыновьями короля. Она рассказывала об этом не раз — как о редкой удаче в небогатой певческой судьбе, — и описывала обоих с той точностью, какой обладают люди, зарабатывающие хлеб наблюдательностью. Старший, говорила она, держится спокойно и тяжело, как камень, и глаза у него такие, будто видят тебя насквозь и не торопятся осудить. “Десница короля,” — понял Рехо, и от этой догадки по спине прошёл холодок. — “Принц Бейлор. Здесь. В порту. Один. Это интересно.” Что десница делал в Солнечном Копье, бродя у причалов в чужом плаще, Рехо не знал. Но знал, что такие совпадения не случайны, и что отпускать его, не разобравшись, нельзя. Дело с Дрейзеном было улажено — пират просил час на то, чтобы закончить какие-то свои тёмные дела, прежде чем явиться на встречу. Час у Рехо был. И Рехо решил потратить его на то, чтобы разобраться с незнакомцем в плаще. Но прежде кивнул своему помощнику, чтобы тот сменил его и продолжил наблюдение за кораблем с грузом. Он не стал подходить в лоб. Сделал круг, оказался впереди по ходу движения принца, прислонился к стене у поворота в переулок так, чтобы тот сам подошёл, и заговорил тихо, не оборачиваясь, как говорят люди, не желающие привлекать внимания: — Далеко же вы забрели от Королевской Гавани. Бейлор остановился. Под капюшоном лицо его не дрогнуло, но рука едва заметно сдвинулась к поясу — туда, где был меч. — Не тянись к оружию, которое не успеешь использовать, — спокойно произнёс Рехо, по-прежнему глядя на воду. — Будь у меня дурные намерения, ты бы уже истекал кровью в этом переулке, а не слушал старого торговца. — Он чуть повернул голову. — Предположу, что ты ищешь ту, которой я служу. Бейлор молчал, взвешивая. Потом произнёс негромко: — С чего ты взял, что я кого-то ищу? — С того, что ты целый час бродишь у воды, разглядывая моряков с видом человека, который потерял что-то важное, — отозвался Рехо. — И с того, что я знаю в лицо всех, кому положено тут быть. Тебя среди них нет. — Он наконец повернулся целиком. — Меня зовут Рехо. Я работаю на принцессу… на Шаен. И если ты тот, за кого я тебя принимаю, то ты приехал не за тем, чтобы пересчитать рыбацкие лодки. Бейлор медленно опустил руку. — А за кого ты меня принимаешь? — За принца Бейлора Таргариена, — тихо сказал Рехо. — Десницу короля. — Он чуть усмехнулся. — У меня есть знакомая, что однажды пела перед тобой в Штормовых землях. Описала так подробно, что я узнал бы тебя и в гробу. Под капюшоном что-то дрогнуло — то ли усмешка, то ли удивление. — Наблюдательный купец, — заметил Бейлор. — На том и держусь, — отозвался Рехо. — Идём. Отведу тебя к ней. Только убери руку от пояса насовсем — у нас не любят, когда гости нервничают. Шаен ждала Дрейзена. Капитан просил час, и час почти истёк. Когда раздался условный стук, а Рехо стучал именно условным стуком, тем самым, что был у них заведён. Шаен поднялась, уверенная, что это пират явился раньше срока. — Открой, — велела она Исабель. — Это, должно быть, Дрейзен. Исабель отодвинула засов. В комнату вошёл Рехо. А следом за ним — высокий человек в тёмном плаще, который, переступив порог, откинул капюшон. Шаен застыла. Это был не Дрейзен. Это был Бейлор. На одно мгновение — короткое, постыдное мгновение, которого она потом стыдилась, — Шаен растерялась так, как не растерялась бы и под клинком. Все слова, все планы, вся выстроенная в голове логика разговора разлетелись разом, оставив только нелепый, бьющийся в горле вопрос: что он здесь делает? — Принц Бейлор, — произнесла она, и сама услышала, как ровно прозвучал её голос — слишком ровно, нарочито ровно, как звучит у людей, которые изо всех сил скрывают смятение. — Что вы… Что ты здесь делаешь? — Я уже отвечал Рехо на этот вопрос, — сказал Бейлор. — Скажу еще раз, приехал помочь, если помощь нужна. Растерянность схлынула, и на её место пришло другое — раздражение. Чистое, ясное, почти радостное раздражение, потому что злиться было проще, чем разбираться в том, что заворочалось в груди при виде его лица. — Помочь, — повторила Шаен, и теперь в голосе зазвенела сталь. — Ты проделал путь в три лиги верхом с раной в плече, которую вчера зашивала Дарра, ради того, чтобы помочь? — Она шагнула к нему. — Тебе положено лежать в Садах. Беречь плечо. Дать ране затянуться. А ты трясёшься несколько часов в седле по жаре ради… ради чего? Ради сомнительного дела, в котором прекрасно обходятся без тебя? — Шаен… — Что, если бы швы разошлись? — продолжала она, не давая ему вставить слова. — Что, если бы тебя узнали в дороге? Десница короля едет один, без охраны, через Дорн, переодетый бродягой. Да ты хоть представляешь, скольким людям было бы выгодно перерезать тебе горло за очередным барханом? Рехо благоразумно отступил к стене, всем видом показывая, что его тут нет. Исабель прислонилась к двери, скрестив руки, и смотрела на эту сцену с выражением человека, который наблюдает нечто весьма забавное. Бейлор выслушал тираду до конца, не перебивал. Когда Шаен наконец замолчала — больше оттого, что иссякла, чем оттого, что закончила, — он произнёс спокойно: — Ты закончила? — Нет, — отрезала она. — Но продолжу позже. — Хорошо. — Он стянул плащ, бросил его на спинку стула, поморщившись, когда движение отозвалось в плече. — Тогда отвечу по порядку. Швы не разошлись — я проверял. Меня не узнали — я ехал осторожно. А что до сомнительного дела, в котором без меня обходятся… — Он посмотрел на неё прямо. — Мне уже сказали достаточно: ты собираешься брать корабль в открытом море, с наёмниками на борту. С пиратом за капитана. И при всём твоём умении, Шаен, у тебя нет лишних людей. Все, кто чего-то стоит, либо ранены после той ночи, либо ушли с Мейкаром на Песчаник. — Он сделал паузу. — Я кое-что умею. Меч в руках держать не разучился, плечо мне в этом не помеха — оно правое, а левой бьюсь не хуже. И ещё я умею то, чему тебя не учили, потому что тебе незачем было учиться, — сражаться в морском бою. Я застал их достаточно. Шаен молчала, раздражение не ушло, но к нему примешалось то неприятное чувство, которое испытываешь, когда тебе говорят неудобную правду. Он был прав, у неё не было лишних людей. И морских боёв она вела ровно ноль. — Мог бы прислать гонца, — сказала она уже тише. — Предложить помощь. Не рисковать собой. — Гонец передал бы слова, — отозвался Бейлор. — Слов недостаточно. Меч в бою лучше слов. — Он чуть смягчил тон. — И потом, ты бы отказалась, будь это письмо. Ты бы ответила, что справишься сама. И была бы права. Но я предпочёл приехать сам, чтобы ты отказывала глядя мне в глаза. Так труднее. В углу Рехо тихонько хмыкнул и тут же сделал вид, что закашлялся. Шаен бросила на него взгляд, от которого молоко скисло бы, и торговец замолчал. Она отвернулась, прошла к окну, отодвинула ставень. Несколько мгновений смотрела на гавань, собираясь с мыслями. Когда обернулась, лицо её было уже спокойнее, это было то рабочее, собранное лицо, которое она надевала, принимаясь за дело. — Хорошо, — произнесла она. — Допустим. Допустим, лишний меч в море не помешает. Допустим, твой опыт пригодится. — Она прошлась по комнате. — Но я не могу вписать в план человека, чьё лицо знает половина континента и чья гибель станет поводом для войны. Если Десница короля погибнет, захватывая корабль вместе с пиратами, что подумают в Королевской Гавани? Что подумает король? — Мой отец, — сухо сказал Бейлор, — поймёт, что я делал то, что считал нужным. Он всегда понимал. — Он сел на стул, осторожно, стараясь не тревожить плечо. — А что до лица — на то есть плащ. И на то — твоё умение делать так, чтобы людей не узнавали. Я слышал, ты в этом мастерица. Шаен невольно усмехнулась, против воли. — Лестью ты немногого добьёшься. — Это не лесть. Это правда. — Он посмотрел на неё. — Шаен, я приехал не для того, чтобы спорить с тобой до ночи, хотя, признаюсь, спорить с тобой — занятие не из скучных. Я приехал помочь. Решай, как меня использовать. Или отправь обратно, но тогда уж дай хоть переночевать, потому что обратно в седло сегодня я не сяду, плечо и впрямь не позволит. Шаен смотрела на него долго. И постепенно раздражение её таяло, уступая место тому трезвому расчёту, который всегда брал в ней верх. Он был прав во всём. Людей не хватало. Опыта морского боя у неё не было. А лишний клинок, да ещё в руках того, кто бился в десятках схваток, мог решить исход дела. Оставалось только вписать его так, чтобы не подвергнуть лишней опасности — ни его, ни дело. — Садись, — сказала она наконец и подтянула к столу табурет. — Рехо, неси карту гавани. И ту, что с течениями. — Она посмотрела на Бейлора. — Раз уж приехал — будешь полезен. Капитан, что нас повезёт, придёт с минуты на минуту. Тебе стоит послушать, как мы собираемся это делать. И сказать, где мы ошибаемся. Бейлор кивнул, и в углах его рта мелькнуло что-то, что он постарался скрыть, облегчение и тепло, которые он не хотел показывать. Они склонились над картой — Десница короля и глава Теней, — и постепенно из спора, удивления и раздражения родилось то, ради чего он приехал: общее дело. Шаен показывала, как пойдёт когг и где течения позволят его перехватить. Бейлор подсказывал, как лучше начать абордаж, чтобы потерять меньше людей. Они спорили, но теперь это был спор не друг с другом, а с задачей, и в этом споре прежняя неловкость растворилась, уступив место тому, что было между ними всегда, когда они говорили, — лёгкости, в которой не существовало ни лет, ни титулов. К тому времени, когда в дверь постучал уже настоящий Дрейзен, у них был план. И место в этом плане для принца Бейлора нашлось.

***

В Водных Садах день клонился к вечеру, и две женщины пили чай на веранде, выходившей в западный сад. Королева Мирия и принцесса Дейнерис сидели в тени навеса, и между ними стоял низкий столик с чайником и сладостями, к которым ни одна почти не притрагивалась. Чай был скорее предлогом — предлогом для того, чтобы посидеть вдвоём, без советов, без мужей, без всей той тяжести, что лежала на доме после ночного нападения. — Они уехали, — произнесла Дейнерис, глядя, как солнце золотит верхушки пальм. — Все. Мейкар — на Песчаник. Шаен — в Солнечное Копьё. Даже Бейлор, говорят, куда-то отбыл, никому толком не сказав. — Она вздохнула. — Дом пустеет, когда дети взрослеют. — Дети, — повторила Мирия с лёгкой грустной усмешкой. — Мы зовём их детьми, а они давно мужчины и женщины. И всё равно — наши дети. — Она отпила чаю. — Знаешь, кто беспокоит меня больше всех? Бейлор. Дейнерис подняла брови. — Бейлор? Но он же твой старший. Зрелый муж, Десница короля, опора трона. О ком тут беспокоиться? — Вот именно поэтому. — Мирия поставила чашку. — Он старший. С самого детства взвалил на себя всё — ответственность, долг, заботу о младших. Никогда не жаловался, никогда не просил для себя. И живёт так, будто себе он должен в последнюю очередь. — Она помолчала. — После того видения… ты знаешь, о каком я говорю. С тех пор Бейлор стал казаться ещё мрачнее. Будто на плечах не только нынешнее, но и грядущее. Я смотрю на него и вижу человека, который заботится обо всех на свете, кроме себя. И сердце болит. — Видения — тяжкий дар, — тихо сказала Дейнерис. — Я знаю. Они показывают то, чего лучше бы не знать. И потом приходится жить с этим знанием. — Я хочу, чтобы он был счастлив, — произнесла Мирия просто. — Не как Десница, не как принц, не как старший сын. Как человек. Хоть однажды. — Она покачала головой. — А он будто разучился. Или не научился вовсе. Дейнерис отпила чаю, поддержала молчанием, ведь слов было недостаточно. — У меня своя печаль, — сказала она наконец. — Три дочери и ни одна не замужем. Шаен — об этом мы уже наговорились до хрипоты, толку нет. Но и старшие не торопятся. И сыновья хороши — двое старших и в мыслях не держат завести семью. Я смотрю порой и думаю: неужто я что-то упустила в их воспитании? Отчего они все так… — она поискала слово, — так не спешат жить? — Они живут, — мягко возразила Мирия. — Просто не тем, что мы привыкли считать жизнью. — Она улыбнулась. — Хотя вот что я тебе скажу. Не всё так безнадёжно, как ты рисуешь. — О чём ты? Мирия наклонилась чуть ближе, и в глазах её мелькнуло то, что мелькает у всякой матери, заметившей нечто важное прежде, чем заметили сами влюблённые. — Эйрион, — сказала она. — Мой Эйрион. И твоя Мирцелла. Дейнерис замерла с чашкой в руке. — Ты тоже заметила? — Как не заметить. — Мирия откинулась на спинку. — Я мать и бабушка. Я вижу. Как он смотрит на неё, когда думает, что никто не глядит. Как она вспыхивает, когда он рядом, и злится на себя за это. Как они спорят по любому пустяку, а спорят так люди, которым важно, что думает другой. — Она усмехнулась. — Помнишь, как они препирались за ужином неделю назад? Из-за какой-то ерунды, то ли о соколиной охоте, то ли о книге. Битый час. Никто из них не уступил ни на шаг. А под конец оба сидели довольные, как коты у сметаны. — Я думала в какой-то момент, они просто не выносят друг друга, — медленно произнесла Дейнерис. — Так это и есть начало, — рассмеялась Мирия. — С чего, по-твоему, начиналось у нас с Дейроном? Уж точно не с воркования. Дейнерис тоже улыбнулась, впервые за этот долгий день по-настоящему. — Эйрион и Мирцелла, — повторила она задумчиво. — А ведь и впрямь могло бы выйти. Он горяч, она тверда — друг друга бы уравновесили. И кровь, и положение — всё подходит. — Она посмотрела на Мирию. — Думаешь, дойдёт у них до чего-нибудь? Или так и будут спорить до седых волос, не признавшись? — Это, дорогая, зависит от Эйриона, — сказала Мирия. — От того, хватит ли ему смелости. С Мирцеллой-то, я думаю, всё ясно — она своё уже поняла, просто ждёт, чтобы он сделал шаг. А вот он… — Она пожала плечами. — Мужчины в таких делах слепы, как кроты. Особенно молодые. Особенно гордые. — Тогда остаётся надеяться, что поход пойдёт ему на пользу, — заметила Дейнерис. — Говорят, дорога проясняет мысли. — Или путает их вконец, — отозвалась Мирия, и обе женщины рассмеялись — тихо, по-матерински, над сыновьями и дочерьми, которые были далеко и не подозревали, что их судьбы обсуждают за чаем под навесом, пока солнце садится над Водными Садами.

***

А в это самое время дорога и впрямь делала своё дело — путала и прояснял мысли тех, кто шёл через пески. Отряд Мейкара продвигался к Песчанику уже четвёртый день, и пустыня менялась с каждой лигой. Если в начале пути всадники были бодры — перекидывались шуточками, пели, обсуждали предстоящий штурм с той беспечной лёгкостью, с какой говорят о деле далёком и нестрашном, — то теперь веселья поубавилось. Оазисы попадались всё реже, и каждый встречали как подарок. Деревни почти исчезли — лишь изредка вдалеке виднелись глинобитные стены да дымок над крышами. Песок сделался глубже, кони шли тяжелее, и зной к полудню становился таким, что разговоры смолкали сами собой, говорить было незачем и нечем, рот пересыхал быстрее, чем рождались слова. На исходе четвёртого дня они достигли небольшого оазиса с мутноватым, но настоящим источником и горсткой финиковых пальм, и встали лагерем. Расставили палатки, выставили дозоры, напоили коней. После заката жара отступила, и впервые за день стало можно дышать. Валлар уснул, едва коснувшись головой свёрнутого плаща, заменявшего подушку. Усталость дороги была такой, что сны не приходили вовсе, только чёрный провал и неохотное возвращение поутру. Разбудил его звон. Не тревожный звон сигнала — иной. Размеренный, резкий, знакомый каждому, кто хоть раз держал меч: лязг стали о сталь. Валлар вскинулся, не сразу понимая, где он и что происходит. Сердце колотилось. Первая мысль — нападение. Он схватил рубаху, натянул впопыхах, влез в штаны, едва не запутавшись, и, не тратя времени на сапоги, выскочил из палатки навстречу утреннему свету. Солнце только поднялось над краем песков — низкое, ещё нежаркое, заливавшее лагерь тем золотым, чистым светом, который бывает лишь в первые часы после рассвета. И в этом свете Валлар увидел источник звона — и замер. Это было не нападение. На утоптанной площадке между палатками сходились двое — Мейкар и Левин. Не всерьёз, без щитов, без брони, но с настоящими клинками, и по тому, как они двигались, видно было, что бьются в полную силу. Тренировочный поединок. Несколько дорнийцев и пара дозорных стояли поодаль, наблюдая, и Валлар, поняв, что опасности нет, выдохнул и опустил руку, которой машинально потянулся к мечу. А потом стал смотреть. И смотрел уже не как воин, проверяющий, всё ли в порядке, а как человек, который не может отвести взгляд. Двое бойцов были разными настолько, что поединок их завораживал сам по себе. Мейкар был сильнее, это бросалось в глаза сразу. Каждый его удар был тяжёл, точен, выверен; он не делал лишних движений, не суетился, бил наверняка, как человек, для которого меч давно стал продолжением руки. В нём была мощь спокойная, неотвратимая — мощь камня, что катится с горы. Левин брал другим. Он был быстрее — намного быстрее — и гибче, и двигался так, как двигаются только дорнийцы, родившиеся среди этих песков. Где северянин или житель запада встал бы прямо, твёрдо упёршись ногами, Левин пригибался к земле, скользил, уходил в сторону низким, текучим движением, будто и сам был сделан из воды или из песка, что струится между пальцами. Он не встречал силу силой, он уворачивался, отводил, обтекал её, и там, где удар Мейкара должен был достичь цели, оказывалась пустота. Рубаху Левин давно снял. Та промокла насквозь ещё в начале схватки и липла к телу, мешая, и он стянул её, отбросил в сторону, оставшись по пояс обнажённым. Кожа его, смуглая от рождения и потемневшая под дорнийским солнцем, блестела от пота в утренних лучах — на плечах, на спине, на крепких мышцах рук, что играли при каждом движении. Когда он уходил вниз, уклоняясь от удара, мышцы спины перекатывались под кожей, и солнце скользило по ним золотыми бликами. Мейкар рубаху не снял, хотя та промокла не меньше. Светлая кожа дяди не выносила здешнего солнца; стоило ему провести под открытым небом полдня без покрова под прямыми лучами солнца, и кожа краснела, шла волдырями, горела огнём. Поэтому Мейкар бился в мокрой рубахе, прилипшей к спине, и не думал её снимать — для него солнце Дорна было врагом не менее опасным, чем клинок противника. Поединок длился. Клинки сходились и расходились, звенели, скрежетали. Левин атаковал стремительно, серией быстрых выпадов, рассчитывая измотать более сильного противника, заставить его открыться. Мейкар отбивал спокойно, без спешки, экономя силы, выжидая. Он позволял молодому дорнийцу нападать, изучал его, читал его движения, и в этом терпеливом ожидании было больше мастерства, чем во всех быстрых выпадах Левина, вместе взятых. Валлар смотрел. Он понимал, что смотрит дольше, чем следует, и не на дядю. Он понимал, что разглядывает Левина — блеск его кожи, плавность движений, ту особую дикую грацию, с какой тот скользил по утоптанному песку, — и понимал, что в этом разглядывании есть нечто, в чём ему не хотелось себе признаваться. Но отвести взгляд не мог. Стоял в наспех натянутой рубахе, босой, и смотрел, и забывал дышать. Прошло немало времени, прежде чем поединок завершился. Левин выложился на полную — он бился ярко, отчаянно, изматывая себя быстротой, — но опыт взял своё. В какой-то миг Мейкар, до того лишь оборонявшийся, переменился: поймал ритм противника, дождался, когда тот откроется в очередном стремительном выпаде, и одним выверенным движением выбил клинок из его руки и приставил свой к груди дорнийца. Всё кончилось в одно мгновение, то самое мгновение, ради которого он терпеливо выжидал всю схватку. Левин замер, тяжело дыша, с улыбкой признал поражение, поднял руки. — Сдаюсь, — выдохнул он, смеясь. — Сдаюсь. Вы слишком терпеливы для меня, принц. Мейкар опустил клинок. На его лице, обычно непроницаемом, мелькнуло что-то вроде одобрения. — Терпение приходит с годами, — сказал он, переводя дыхание. — А вот скорость и гибкость — это либо есть, либо нет. У тебя есть. — Он смерил Левина оценивающим взглядом, тем взглядом, каким мастер оценивает ученика. — Ты быстр, как мало кто из тех, с кем я бился. И двигаешься так, как у нас на севере не умеют. Если научишься терпению, научишься ждать, не растрачивая себя зря, из тебя выйдет настоящий воин. Один из лучших. Это не лесть, Мартелл. Левин, всё ещё запыхавшийся, поклонился коротко, с тем изяществом, которое не покидало его даже после боя. — От вас, принц, — сказал он, — это дороже любой похвалы. Зрители — дорнийцы и дозорные — одобрительно загудели, кто-то хлопнул в ладоши. Поединок окончился, утро вступало в свои права, лагерь начинал просыпаться по-настоящему — где-то уже звенела сбруя, кто-то раздувал угли вчерашнего костра. Левин, утирая пот тыльной стороной ладони, направился к источнику — смыть с себя грязь и пот поединка. Он шёл, перекинув мокрую рубаху через плечо, и солнце по-прежнему скользило по его коже. И Валлар, повинуясь не разуму, а тому, что было сильнее разума, пошёл за ним. Источник прятался в дальнем углу оазиса, в тени пальм, небольшая каменистая заводь, куда стекала вода. Левин присел у воды на корточки, зачерпнул ладонями, плеснул на лицо, на грудь, на плечи, смывая пот. Вода стекала по смуглой коже, и он, прикрыв глаза, наслаждался прохладой после изнурительного боя. — Хорошая схватка, — произнёс Валлар, подходя. Голос его прозвучал чуть напряжённее, чем он хотел. Он откашлялся, попытался начать снова, легче: — То есть — я хотел сказать, ты здорово бился. Я никогда не видел, чтобы так двигались. Эта манера — низко, текуче… В Королевской Гавани так не учат. Я бы хотел… то есть, может, ты бы показал как-нибудь? Эти приёмы. Если у тебя будет время. В дороге ведь есть вечера, когда… Он говорил быстро, перескакивая, и сам слышал, что говорит слишком много и не о том. Левин слушал, не оборачиваясь, всё так же сидя у воды. А когда Валлар начал в третий раз менять тему, заговорив о чём-то про разницу в школах боя, дорниец поднял руку — мягко, но решительно прерывая. — Принц Валлар, — сказал он. Что-то в его тоне заставило Валлара умолкнуть. Левин поднялся, повернулся к нему, лицо его было серьёзным, без обычной полуулыбки, без той лёгкости, с какой он рассказывал истории и пел песни на дороге. Он смотрел на Валлара прямо, и взгляд его был мягким, но в этой мягкости было больше твёрдости, чем в любой суровости. — Я вижу, как ты на меня смотришь, — произнёс он негромко, чтобы не услышали посторонние. — С первого дня вижу. И сейчас у источника, и раньше, когда я пел, и когда ты проверял свою тень в полдень и потом поймал мой взгляд. — Он чуть наклонил голову. — Я не слепой, принц. И не хочу делать вид, будто не понимаю. Валлар почувствовал, как лицо заливает жаром и не от утреннего солнца. Он открыл рот, чтобы возразить, отговориться, сказать, что Левин ошибся, но слова не шли. Потому что Левин не ошибся. И оба это знали. — Это плохая мысль, — сказал Левин мягко, без осуждения, но твёрдо. — Поверь. Не потому, что ты мне неприятен — ты славный, и не глупый, и смотреть на тебя приятно, врать не стану. — Тень улыбки скользнула по его губам и исчезла. — А потому, что это не приведёт ни к чему хорошему. Ни для тебя, ни для меня. Подумай сам, кто мы такие. Ты — внук короля, оруженосец, которого готовят к великому. Я — второй сын Мартеллов, которому не светит ни титул, ни земля, который всю жизнь будет ходить в чьей-то тени. Между нами пропасть. Не та, что между мужчиной и мужчиной, — на это, видят боги, в Дорне смотрят проще, чем в твоей Гавани. А та, что между тем, кому есть что терять, и тем, кому терять нечего. — Он покачал головой. — Впереди бой. Штурм. Кровь. И долгая дорога. Тебе нужно думать о том, как выжить и как не подвести дядю, а не обо мне. Я того не стою, принц. Правда, не стою. Ты ещё встретишь того, кто будет тебе ровней. Тебе же легче будет. Он сказал это и замолчал — не жестоко, а почти ласково, как говорят то, что причиняет боль ради чужого блага. Валлар стоял, не зная, что ответить. Стыд, обида, и под ними — упрямое, никуда не девшееся тепло, от которого было только хуже. — А если я не хочу того, кто будет мне ровней? — выговорил он наконец — тихо, почти упрямо. Что-то дрогнуло в лице Левина — на мгновение, едва заметно, будто слова эти задели в нём струну, которую он предпочёл бы оставить нетронутой. Но он совладал с собой. — Тогда тем более, — сказал он, отворачиваясь к воде, — тебе лучше не начинать. Иди, принц. Скоро выступаем, дядя будет тебя искать. И больше ничего не добавил. Снова присел у источника, зачерпнул воды, и спина его — блестящая, смуглая, прекрасная — была теперь обращена к Валлару, и эта спина говорила яснее любых слов: разговор окончен. Валлар постоял ещё мгновение. Потом повернулся и пошёл обратно к лагерю — медленно, с тяжестью в груди, неся в себе и стыд, и отказ, и то, что отказ не убил, а лишь загнал глубже. “Тебе лучше не думать о нём слишком много”, — сказал он себе тогда, в первый день пути. Не послушался и теперь расплачивался за это. В другом конце лагеря, в тени своей палатки, Эйрион сидел один и в третий раз перечитывал письмо. Этот конверт вручила ему Мирцелла перед самым отъездом, сунула украдкой, почти грубо, не глядя в глаза, и ускользнула прочь прежде, чем он успел спросить, что это. Он развернул письмо лишь на второй день дороги — всё откладывал, сам не зная почему, — и с тех пор возвращался к нему снова и снова, будто слова могли перемениться от перечитывания. Слова не менялись. Почерк у Мирцеллы был твёрдый, прямой, без девичьих завитков, такой же, как она сама. И писала она так же — без обид, без уловок, прямо в цель, как привыкла. “Эйрион,” — начиналось письмо безо всякого «дорогой» и «любезный». — “Не знаю, прочтёшь ли ты это и когда. Но написать мне нужно, потому что я устала ждать, пока ты решишься заговорить, а ты, я вижу, можешь так и не решиться никогда.” “Я знаю, что между нами что-то есть. Не делай вид, будто не знаешь. Мы спорим по любому поводу, и оба от этого получаем удовольствие, которого ни один не признает. Ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Я тоже смотрю. Мы оба не дети, чтобы притворяться, будто этого нет. Но я не стану ждать вечно. И не стану первой говорить то, что должен сказать мужчина, не потому, что не смею, а потому, что хочу знать, чего хочешь ты, а не чего я могу из тебя вытянуть. Поэтому вот что. Этот страх — глупый, мальчишеский, недостойный — страх сделать шаг и ошибиться.” “Подумай”, — писала она. — “Разберись в себе.” Он смотрел на песок за стенками палатки, на горизонт, где за маревом прятался Песчаник, на битву, что ждала впереди. Дорога и впрямь давала время думать. Слишком много времени. И мысли всё возвращались к одному — к твёрдому прямому почерку, к девушке, которая не побоялась написать то, на что у него самого не хватало смелости. — Принц Эйрион! — донёсся снаружи голос одного из дорнийцев. — Выступаем! Принц Мейкар велел сворачивать лагерь! Эйрион вздрогнул, очнувшись. Сложил письмо бережно, не комкая, и спрятал за пазуху, ближе к сердцу, хотя сам себе в этом не признался бы и под пыткой. Ответа у него по-прежнему не было. Но дорога ещё не кончилась. И, может быть, к тому времени, когда они возьмут Песчаник и повернут назад, что-то прояснится в нём самом, в этом раскалённом песке, под этим безжалостным солнцем, что выжигало всё лишнее, оставляя только суть. Он вышел из палатки навстречу новому дню пути. Лагерь сворачивался. Кони храпели, чуя дорогу. Где-то у источника Левин уже надевал просохшую рубаху, а Валлар, бледный и притихший, седлал свою лошадь, не глядя ни на кого. Мейкар стоял впереди, обратившись лицом к горизонту и думал о штурме — о том единственном, что было ему сейчас по-настоящему понятно. А за многие лиги отсюда, в Солнечном Копье, Шаен и Бейлор склонялись над картой гавани рядом с кривоногим пиратом, и в Водных Садах две матери допивали остывший чай, гадая о судьбах своих детей, и весь огромный, запутанный механизм семьи Таргариенов-Мартеллов продолжал свой ход — со всеми его войнами, тайнами, любовью признанной и непризнанной, — двигаясь к тому, чего ещё никто не мог разглядеть за дрожащим маревом грядущего. Солнце поднималось всё выше. И скоро снова настанет полдень, и снова каждый, кто шёл через пески, как бы ни уверял, что не верит в сказки, нет-нет да и посмотрит украдкой себе под ноги: на месте ли тень.