Глава 4. Красота, ложь, немного воды и ...

Как человеку воплотить свои желания в реальность? Не типичные — поступить в колледж или защитить диплом. Не те, о которых говорят за ужином с родителями, когда те спрашивают: «Ну и кем ты себя видишь через десять лет?» А более глобальные. Или вовсе невозможные. Те, что рождаются в три часа ночи, когда ты смотришь в потолок и думаешь: «А что, если бы я могла…» Те, которые были в голове только шутки ради. Фантазии, не имеющие шанса на исполнение. Вот Авроре удалось воплотить это здесь. Мир, который она получила в подарок — или в наказание, — оказался не скуп на красивые лица. Посмотришь налево — Когтевран: греки, итальянцы, аргентинцы с такими скулами, что можно порезаться. Посмотришь направо — Слизерин: Драко Малфой, Драко Малфой, Драко Малфой. Бесконечный парад бледных, точеных, породистых лиц, которые словно сошли с обложек журналов, где их ретушировали до состояния мраморных статуй. Аврора видела его тогда, на завтраке в Большом зале. Он стоял за её спиной, рука лежала на плече, голос шептал что-то про «как и договаривались». Он был так близко — ещё бы пара сантиметров, и она могла бы коснуться носом его воротника, вдохнуть запах дорогого одеколона и почувствовать, как ткань мантии скользит по её щеке. Но при этом так далеко — как звезда, до которой миллионы световых лет, которую видишь, но никогда не дотронешься. Однако сейчас, сидя в своей комнате на кровати с продавленным матрасом, Аврора чувствовала, как-то желание — острое, почти болезненное — медленно спадало. Как вода, уходящая в песок. Потому что реальность оказалась сложнее фантазий. Потому что Драко Малфой — подумать только, Драко собственной персоной — стоял прямо в её комнате. Он вошёл без стука. Просто открыл дверь — может, у него были ключи от всех дверей в этом замке, может, его чистокровная магия позволяла проходить сквозь стены, — и теперь стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё с таким видом, будто она была пятном на его идеально выглаженной мантии. Светлые волосы падали на лоб — небрежно, но в этой небрежности чувствовалась многовековая порода. Серые глаза скользили по комнате: по ржавой печке-буржуйке, по облупившейся краске на батарее, по её собственной фигуре, закутанной в старый свитер, который был ей на два размера больше. Он говорил что-то про обязательства. Про правила. Про то, что он теперь староста, и это не просто значок на груди, а ответственность, которую нельзя сбросить, как надоевшую мантию. — И более того, ты обязана… — Что, прости? — проговорила Аврора, моргая. Она моргнула ещё раз. Потом ещё. Потому что всё, что она могла сейчас делать, — это смотреть на него. На то, как свет падает на его скулы. На то, как двигаются его губы, когда он произносит слова, которые она даже не пыталась разобрать. — Я только сейчас начала тебя слушать, — добавила она, и в голосе проскользнуло что-то виноватое. Но не слишком. Потому что врать она умела, но врать убедительно — только когда была в этом заинтересована. Драко замолчал. Он смотрел на неё так, будто она только что призналась, что вместо того, чтобы слушать его лекцию о дисциплине, считала ворон за окном. Или рисовала сердечки на полях. Или, что ещё хуже, вообще не воспринимала его всерьёз. — Ты… — начал он и запнулся. Его нижняя челюсть чуть дёрнулась — Аврора заметила, как под тонкой кожей заходили желваки. — Ты издеваешься надо мной, Кравец? — С чего ты взял? — С того, что я стою здесь уже пять минут. Объясняю тебе твои же обязанности. А ты сидишь и смотришь на меня так, будто… Он не договорил. Отвернулся к окну, за которым плескалось Чёрное озеро. Вода была тёмной, почти чёрной, и в ней отражался замок — перевёрнутый, зловещий, как сон, который никак не закончится. — Я повторю для слабослышащих, — продолжил Драко, прикрывая дверь и понижая голос так, что он стал похож на шёпот змеи перед броском. — Ты должна взять на себя этот секрет. — Какой ещё секрет? Малфой побледнел. Да, оказывается, он не такой белый, как его описывают в фанфиках — там герои бледнеют до состояния мраморных изваяний и продолжают выглядеть сногсшибательно. Здесь же была настоящая, человеческая бледность — с серым оттенком у губ и едва заметной дрожью в уголках рта. Его челюсть сжалась так сильно, что Аврора услышала, как скрипнули зубы. Противно. По-животному. — Не притворяйся, — добавил он и стукнул кулаком по двери. Звук получился глухим, но тяжёлым — дверь жалобно звякнула петлями, будто её ударили не по делу. Аврора дёрнулась, но быстро взяла себя в руки. Она не была трусихой. И уж точно не собиралась показывать страх перед слизеринцем, который думает, что весь мир вертится вокруг его фамилии и состояния. — Я потеряла память, знаешь ли, — сказала она, растягивая слова с нарочитой ленцой. — Летом упала с маггловского велика. Слово «маггловского» она произнесла так, будто это было оскорбление. Или, наоборот, будто она гордилась тем, что знает это слово и умеет его правильно склонять. — Стукнулась лбом об бетон — и всё забыла. Ни имён, ни секретов, ни того, кто обещал мне вечную любовь на пятом курсе. Драко не оценил сарказм. — Тогда тебе придётся заново усвоить то, из-за чего тебя до сих пор не выкинули из Академии, магглорожденная. Он приблизился почти вплотную. Аврора почувствовала запах его одеколона — терпкий, с нотками бергамота и чего-то древесного, как после грозы в сосновом лесу. Он смотрел на неё сверху вниз, и в этом взгляде не было ни капли той растерянности, которую она привыкла вписывать в его образ. Только холод. Только сталь. Только уверенность человека, который знает, что его отец может решить любую проблему — даже ту, что называется «уничтожить Аврору Кравец». — Мой отец замял тот инцидент с тобой и Поттером, — продолжил Драко, и каждое слово падало на неё, как камень. — Когда вы незаконно вторглись в запретную комнату. Я сделал тебе одолжение не просто так, Кравец. Не потому, что ты красивая. Не потому, что Поттер готов был упасть на колени. А потому, что ты мне должна. Он сделал паузу. Аврора молчала — не потому, что нечего было сказать, а потому, что внутри всё кипело. Она не помнила никакого инцидента. Она вообще ничего не помнила из того, что случилось с телом до неё. Но сейчас было не время признаваться в этом. — Теперь твоя очередь платить по счетам, — закончил Драко. — Ты возьмёшь секрет из конверта на себя. Скажешь, что это ты владелец секрета о Маттео. — А что будет, если я не захочу делать этого? — спросила Аврора, глядя на него исподлобья. Она не боялась. Но внутри что-то ёкнуло — противное, липкое, как прикосновение медузы. Драко улыбнулся. Не той улыбкой, которую она себе представляла — тёплой, почти домашней, с прищуром, который обещает что-то хорошее. Нет. Он улыбнулся так, будто только что придумал, куда спрятать тело. — Тогда я сделаю так, что твоё имя будут писать в газетах, — сказал он тихо. — И там не будут приписывать тебе подвиги, Кравец. Слова повисли в воздухе. Аврора сглотнула накопившуюся слюну — в горле пересохло так, будто она проглотила наждачку. Кажется, до неё начало доходить: это точно не галлюцинация, и если она хочет выжить в этом мире — не то чтобы просто остаться здесь, а именно выжить, — придётся играть по чужим правилам. Хотя бы для виду. — Хорошо, — сказала Аврора, кивая медленно, с достоинством человека, который только что проиграл битву, но не собирается проигрывать войну. — Я сделаю это. Драко выдохнул — не облегчённо, скорее констатируя факт, что разговор окончен и он добился своего. Его лицо снова стало каменным, непроницаемым. — Умница, — сказал он, и в этом слове не было ни капли тепла. Только лёгкое, почти незаметное удовлетворение. Он развернулся и вышел из комнаты. Не оглядываясь. Не прощаясь. Дверь закрылась за ним с тихим, почти ласковым щелчком — будто сам замок одобрял его поступок. Аврора знала точно: никакие секреты она не будет брать на себя. И уж точно не позволит выгнать себя из богадельни, набитой красавцами, которые думают, что могут командовать ею только потому, что их папы знакомы с нужными людьми. Она откинулась на подушку, уставилась в трещину на потолке и попыталась переварить разговор. Ничего не переварилось. Только осело на дне желудка тяжёлым, свинцовым комком. Она уже почти перестала думать об угрозах Драко, как вдруг вспомнила поручение Лолы. Убить чистокровного. Нет. Разумеется, она не станет убивать Малфоя. Он слишком влиятелен — тронешь такого, и вся система рухнет на твою голову, придавив обломками амбиций и денег. Да и из него можно вить верёвки, если знать психологию. Если найти ту самую ниточку, за которую можно потянуть, чтобы он превратился из холодного слизеринского ублюдка в послушного щенка. Но Аврора не знала психологии. Она вообще мало что знала об этом мире — только то, что вычитала в фанфиках, написанных другими такими же девчонками, которые влюблялись в образ, а не в человека. А этого Драко она не знала совсем. Писала о нём — о том, какой он наивный и нежный, с комплексом жертвы и вечной проблемой отцов и детей. На деле же всё оказалось куда хуже. Жестче. Опаснее. И почему-то от этого становилось только интереснее. Так прошло ещё три дня. Во вторник Аврора резвилась с золотой троицей, как будто так и было всю жизнь. Каждый раз театрально вытягивала из себя смех на глупые шутки Уизли — тот был настолько предсказуем, что его реплики хотелось записывать и продавать как сборник анекдотов для пенсионеров. Делала заинтересованное лицо, когда Гермиона рассказывала о новой прочитанной книге — о магической теории, о трансфигурации, о том, как правильно чистить перья сов. Кивала в нужных местах, поддакивала, задавала вопросы, ответы на которые её не волновали совершенно. Всё шло своим чередом. Об Анониме многие уже забыли — здесь это было удивительно легко сделать. Как только встречаешь близнецов Уизли с их новым изобретением — шипящими хлопушками, которые взрываются розовым дымом и превращают волосы в перья, — мозг переключается на решение более насущных проблем. Например, как теперь отмыться от этого дерьма до обеда. Драко Аврора видела всего пару раз. Первый — в столовой, когда он сидел за слизеринским столом в окружении своей «свиты». Пэнси Паркинсон — с её вечно недовольным лицом и губами, сложенными в куриную гузку, — смотрела на Аврору так, будто та была пятом на её новой юбке. Теодор Нотт — молчаливый, с тёмными глазами, в которых читалась какая-то древняя, выученная поколениями ненависть, — переговаривался с Драко шёпотом и иногда бросал быстрые взгляды в её сторону. Второй раз — на поле для квиддича. Аврора стояла у самого шатра с мётлами и экипировкой. Трава под ногами была влажной после утренней росы, и туфли на низком каблуке то и дело скользили. В воздухе пахло кожей, деревом и ещё чем-то неуловимо спортивным — тем, от чего хотелось бежать, прыгать, кричать. — Аврора! — раздался голос за спиной. Она обернулась. Поттер подлетел к ней на метле — растрёпанный, раскрасневшийся, с очками, которые съехали на самый кончик носа. Он спрыгнул на землю, даже не заглушив полёт, и метла послушно замерла в воздухе, ожидая, пока хозяин соизволит её заметить. — Тренировка уже заканчивается, — сказал Гарри, отряхивая мантию. — Хочешь потом пройтись со мной по аллее? Там недалеко, за… Он не успел договорить. Сзади налетел ураган. Аврора не успела ни отскочить, ни пригнуться, ни даже зажмуриться. Что-то тёмное и быстрое сбило Поттера с ног, а следом — с той же хищной грацией — в неё саму врезался второй. Мир перевернулся. Аврора упала на спину, и сверху — всей своей нехилой, как оказалось, тяжестью — рухнул Поттер. Его локти врезались ей в рёбра, колено приземлилось куда-то в живот, а очки — эти долбаные очки — съехали окончательно и повисли на одном ухе, угрожая упасть ей прямо в лицо. — Эй! — крикнул кто-то сверху. Голос показался знакомым. — Полегче на поворотах! Аврора узнала этот голос. Насмешливый, с лёгкой хрипотцой. Драко. Поттер попытался подняться, но запутался в собственной мантии и снова плюхнулся на неё, ещё больнее придавив локтем. Трава под телом оказалась мокрой, холодной, неприятной — она противно хлюпала под спиной, пропитывая рубашку ледяной влагой. — Сваливай, идиот! — прохрипела Аврора, пихая Поттера в плечо. Тот наконец сполз в сторону, и она смогла вздохнуть полной грудью. Она подняла голову. Малфой стоял в трёх шагах, опираясь на метлу, и смотрел на них с высоты своего роста. Рядом с ним — Блейз Забини, темнокожий, с идеальной улыбкой и таким видом, будто всё происходящее было частью его личного шоу. Оба не выглядели виноватыми. Наоборот — их лица светились довольством, как у кошек, которые только что скинули со стола вазу и теперь наблюдают за реакцией хозяина. — Осторожнее, Поттер, — сказал Драко, и в его голосе звенела едва сдерживаемая усмешка. — А то уронишь свою новую подружку. Она же хрупкая, как маггловский сервиз. Поттер поднялся на ноги, отряхиваясь. Его лицо пылало — то ли от тренировки, то ли от злости. Аврора не разбирала. Она всё ещё лежала на мокрой траве, глядя в небо, и пыталась понять одно: специально это было или случайно. Судя по тому, как Малфой смотрел на неё — холодно, почти с любопытством, — специально. Всё, что связано с Драко Малфоем в этом мире, было специально. Он подал ей руку. Не Поттер — Малфой. Протянул бледную ладонь с длинными пальцами и сказал: — Вставай, Кравец. Не позорь Гриффиндор. Аврора посмотрела на его руку. Потом на его лицо. Потом снова на руку. Она знала — это ловушка. Если она примет его помощь, он будет использовать это против неё. Если откажется — назовёт неблагодарной дурой и расскажет всем, какая она гордая и глупая. Аврора взяла его за руку. Ладонь оказалась тёплой. Сухой. Пальцы сомкнулись вокруг её запястья чуть крепче, чем следовало, и на секунду ей показалось, что он не хочет отпускать, лишь бы дольше приносить ей боль. — Я запомню, — тихо сказала она, поднимаясь на ноги. Драко усмехнулся: — Обязательно. Он отпустил её руку, развернулся и пошёл прочь, перекинув метлу через плечо. Блейз двинулся за ним, бросив на прощание короткий взгляд — то ли насмешливый, то ли оценивающий. Аврора осталась стоять на поле. Рубашка промокла насквозь, по спине текли холодные ручейки. Поттер рядом бормотал что-то про то, что «эти слизеринцы совсем оборзели». А она смотрела вслед Драко и чувствовала, как под рукавом пульсирует чёрная метка. Кравец полагала, что в этом мире всё может быть не так, как она себе представляла. Но одно она знала точно — в каждой истории, в каждом отрывке недосмотренных фильмов Драко был, есть и будет Пожирателем. Вот только стоит ли ему говорить о том, что она знает? Она понятия не имела. Пятый день оказался на удивление суровым. В высокие окна то и дело бил сильный ливень — вода стекала по старым стёклам мутными ручьями, заливая подоконники и заставляя камни поблёскивать в свете факелов. Гроза ворвалась в замок, как непрошеный гость: сначала тихо, с намёком, а потом — с грохотом, от которого вздрагивали портреты и жалобно звенели люстры. Занятия уже подошли к концу, и все ученики заперлись в своих комнатах, кто читал книги, кто распивал горячие напитки, слушая шум дождя вперемешку с раскатами грома. Свечи в гостиной Гриффиндора горели тускло, будто тоже хотели забиться в угол и переждать непогоду. Аврора была не одна. Казалось, связь с золотой троицей доставляла ей только хлопоты — слишком много нервной энергии уходило на то, чтобы угадывать, что сказать, когда промолчать, а когда изобразить заинтересованность. Однако сегодня её ждало кое-что поинтереснее скучного вечера в одиночестве. Гарри позвал её сам. Сказал, что хочет «исследовать дело Анонима». Аврора согласилась скорее от скуки, чем от желания помогать — за эти дни ни одной зацепки не появилось, конверты перестали приходить, и даже Поттер, кажется, начал сомневаться, что его горящий шрам вообще что-то значит. Комната Поттера и Рона была захламлена так, будто здесь жили не студенты академии магии, а двое художников-неудачников с окраины Лиона. Старые некрасивые костюмы — явно принадлежащие Рону, судя по размеру и грязным пятнам на коленях — валялись прямо на полу, перемежаясь с кучей писем, которые никто не удосужился разобрать. Недопитый яблочный сок на тумбе давно превратился в тёмную, противную жижу, а грязные ботинки — тоже Рона — стояли прямо у кровати, будто ждали, что их кто-то почистит. На столе, единственном более-менее чистом месте, лежали стопки газет — аккуратно сложенные, с пометками на полях. Это уже было имущество Поттера. В комнате было трое: Аврора, Гермиона и Гарри. Гермиона сидела в кресле у окна, поджав ноги под себя, и рылась в своих книгах — три толстых тома лежали рядом, ещё два — на коленях. Её волосы, сегодня особенно пушистые от влажности, торчали во все стороны, создавая вокруг головы ореол бешеного учёного. Она бормотала что-то про «несоответствие магических сигнатур» и «возможную пространственную аномалию», но Аврора давно перестала её слушать. Гарри сидел на краю своей кровати и крутил в пальцах палочку. Его движения были нервными, отрывистыми — палочка вращалась, перелетала из руки в руку, замирала на секунду и снова приходила в движение. Брюки на нём были строгие, явно кем-то подаренные — может, профессором Макгонагалл, может, кем-то из взрослых, кто считал, что герой волшебного мира должен выглядеть презентабельно даже в выходной день. А вот свитер — тёмно-бордовый, с высоким воротом — был ему мал на целый размер. Ткань обтягивала грудь и плечи, очерчивая каждый мускул, каждое движение, когда он потягивался или поворачивался. Аврора лежала в кресле напротив, устроившись так, чтобы было удобно и чтобы никто не заметил, куда на самом деле устремлены её глаза. Она пыталась от скуки растянуть ткань своего свитера — короткий, серый, с катышками на локтях. Коротенькая серая юбка то и дело задиралась, когда она меняла позу, открывая бёдра чуть выше, чем следовало бы при таких серьёзных разговорах об Анониме. Гарри не упускал ни одного момента. Аврора видела это краем глаза: как его взгляд скользил от палочки к ней, от палочки — снова к ней. Как задерживался на голых коленях, на изгибе бедра, на том месте, где ткань свитера натягивалась на груди. Как он тут же отводил глаза, делал вид, что смотрит в окно, но через секунду всё повторялось. Она вдруг вспомнила своего преподавателя по анатомии в колледже. Низенький, лысеющий мужик с вечно потными ладонями и голосом, напоминающим скрип несмазанной телеги. Он однажды сказал ей: «Кравец, ваш интерес к этой дисциплине — чистая случайность. Вам бы стихи писать, а не кости изучать». Аврора тогда промолчала. Но сейчас, лёжа в кресле и наблюдая за тем, как свитер Гарри натягивается на его тело, она подумала: «Недооценил ты мой интерес к анатомии, профессор». В тот же момент, пока Кравец изучала тела волшебников — чужие реакции, чужое влечение, чужую неловкость, — дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену и жалобно звякнула. В комнату ворвался Рон Уизли. Весь мокрый. С ног до головы. Волосы прилипли ко лбу, мантия хлюпала при каждом движении, а с ботинок на пол натекла целая лужа. Он дышал тяжело, будто бежал марафон, и глаза его — обычно сонные, вечно прищуренные — сейчас горели паникой. — Быстро! — выпалил он, не здороваясь. — Пойдёмте со мной! К Чёрному озеру! Гермиона подняла голову от книг, и её брови поползли вверх. — Рон, на улице ливень. Ты с ума сошёл? — Короста! — закричал он, жестикулируя так, что с его рукавов полетели брызги. — Я подумал, что ей нужна природа, дождь! Она же крыса, они любят свежий воздух! Аврора с трудом сдержала усмешку. Крыса. Он носится под грозой ради крысы. — Я выпустил её на улицу, — продолжал Рон, не замечая её реакции. — И увидел Теодора и Пэнси! Они стояли у озера, курили, укрывшись зонтиками. А Короста учуяла булку! Булку, которая торчала из кармана Паркинсон! Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание, и добавил, уже тише: — Пэнси испугалась. Она откинула Коросту ногой. А та полетела прямо в озеро. В комнате повисла тишина. Даже дождь за окном, казалось, притих. — Я пытался её спасти, — сказал Рон, и в его голосе впервые за всё время прозвучало что-то уязвимое. — Но я плохо плаваю. Гарри вскочил с кровати. Палочка, секунду назад крутившаяся в пальцах, оказалась в руке — крепко, по-боевому. — Идём, — сказал он коротко. Аврора не хотела идти. Всё внутри неё кричало: «Останься. Вытри лужи. Допей яблочный сок, который уже превратился в уксус. Что угодно, только не тащись под этот ливень спасать чью-то крысу». Но ноги понесли её следом. Потому что любопытство — чувство сильнее страха. Дождь хлестал по лицу, как только они вышли из замка. Аврора прищурилась, пытаясь разглядеть хоть что-то в серой пелене. Ветер рвал мантию, задирал юбку, забивался под туфли. Пэнси и Теодор действительно стояли там, где сказал Рон. У самой слизеринской башни, наполовину тонущей в озере, под большим чёрным зонтом, который едва спасал их от ливня. Пэнси держала в руках сигарету — тонкую, тлеющую на конце, и дым, вместо того чтобы подниматься вверх, тут же сбивался ветром и исчезал в воздухе, будто его и не было. Теодор стоял рядом, засунув руки в карманы мантии, и смотрел на озеро с таким видом, будто всё происходящее было ниже его достоинства. Рон метался у берега, пытаясь разглядеть в тёмной воде хоть что-то. Гарри подошёл ближе, вглядываясь в волны. Гермиона осталась чуть поодаль, прикрывая лицо от дождя и что-то шепча — может, заклинание, может, молитву. Аврора не двигалась. Она стояла там, где остановилась, в нескольких метрах от воды, и просто наблюдала. Ей не хотелось никого спасать. Не хотелось лезть в чёрную, ледяную воду ради грызуна, который, скорее всего, уже утонул. Она смотрела на Пэнси — на её мокрые волосы, на тонкую струйку дыма, на то, как она спокойно затягивалась, будто ничего не случилось. Прогремела гроза. Гром ударил так близко, что земля под ногами задрожала. Аврора вздрогнула, по инерции сделала шаг вперёд, к воде. Гарри стоял на другом конце озера, вглядываясь в тёмную гладь. Его мантия промокла насквозь и облепила спину, подчёркивая каждую мышцу. Он наклонился ниже, пытаясь что-то разглядеть. — Я ничего не вижу, — крикнул он, перекрывая шум дождя. В этот момент за спиной Авроры раздался смех. Тихий. Насмешливый. С привкусом превосходства. Аврора не успела обернуться. Чьи-то руки — сильные, уверенные — толкнули её в спину. Со всей силы, безжалостно, как толкают доску с обрыва. Мир перевернулся. Дождь, небо, грозовые тучи — всё смешалось в одно сплошное серое пятно. Аврора не закричала — не успела. Лёгкие перехватило от ледяного воздуха, а потом — вода. Чёрная, холодная, как сама смерть, она сомкнулась над головой. Кажется, прошло около минуты. Может, больше. Может, меньше. Страх сковал её так, что руки не двигались. Аврора плохо плавала — умела разве что по-собачьи, неуклюже, с плеском и паникой в глазах. Но сейчас её тело не могло никак справиться с этим липким, всепоглощающим ужасом. В тёмной воде мерещились силуэты — она видела высокие окна слизеринской башни, направленные на её смерть. Холодные, равнодушные, как глаза змеи. Зрелище наверняка выдавалось весьма интересным — со стороны. Утопающая девушка, чёрная вода, гроза над головой. Время то ускорялось, то замедлялось и снова ускорялось, как сломанные качели, которые никак не могут остановиться. Воздух в лёгких закончился. На берегу стало громко. Крики, ливень, искры гроз — всё смешалось в один толстый гул, как в котле, который давно пора снять с огня. Чьи-то руки подхватили её, потом ещё одни, словно кто-то соревновался за право вытащить Аврору. Или за право добить. Минуты шли. Пять. Шесть. Она чувствовала, как вода наполняет её тело снаружи и изнутри — холодная, тяжёлая, чужая. Почувствовала, как кто-то кладёт её на тёплую кровать, как пальцы пытаются нащупать пульс на шее, на запястье. Торопливо, нервно, сбивчиво. Всё оказалось не так трагично. Аврора умела задерживать дыхание — с детства, с тех пор, как научилась нырять на дно реки, чтобы достать утонувшую куклу, которую мама потом долго сушила на батарее и ругалась, что «эта дурацкая игрушка того не стоила». Но сейчас она не хотела дышать. В нос резко забился древесный запах дорогого одеколона, смешавшегося с запахом грозы и чего-то неспокойного — того, от чего перехватывает дыхание быстрее, чем от воды в лёгких. Она приоткрыла глаз. Прямо перед ней стоял Малфой. Он поднял голову к потолку, и ладонь его накрыла глаза — жест неудовлетворения, почти отчаяния, как у человека, который только что понял, что сделал что-то непоправимое. Аврора лежала на кровати в его комнате. Ей понадобилось на это всего пять дней, кажется. И это было весьма неплохим достижением — даже если достижение пахло тиной и её собственным страхом. Драко дёрнулся, возвращая себе рассудок. Аврора замерла, закрыла глаза и попыталась перестать дышать. Совсем. Насовсем. Чтобы не пришлось объяснять, почему она не тонет, когда должна тонуть. — Вот чёрт, — прошептал Драко, касаясь её мокрых волос, рассыпавшихся по его подушке. — Сколько же бед… Аврора почувствовала, как его пальцы легли на её запястье, пытаясь заново прощупать пульс. Она услышала тяжёлый вздох — как у человека, который пытался убить врага, а на его похоронах увидел, как жертва открывает крышку гроба и говорит: «Я просто спал. Очнулся тут. Темно было». Дальше его пальцы скользнули по её шее. Медленно. Почему-то не спеша, будто он забыл, что перед ним — возможно, мёртвое тело. Ногти — короткие, аккуратные — провели по влажной коже, задержались на ключице, спустились ниже. Он натянул воротник свитера вниз, оголяя плечо и изгиб шеи, и провёл пальцем по татуировке. По змее. По её чешуйчатой спине, по изгибу, по голове. — Переводная, что ли… — тихо прошептал он, продолжая водить пальцами по рисунку. Аврора чувствовала каждое его прикосновение. Каждое движение подушечек пальцев, которые изучали её кожу так, будто она была картой, на которой спрятан клад. Змея под его пальцами словно оживала — или это просто её собственная кожа горела от прикосновений, от тепла, от того, что он был так близко? Через секунду. Может, две. Или вовсе минуту — время с ним почему-то было чем-то непонятным и неизмеряемым, как время в чужом сне, который ты пытаешься запомнить, но он утекает сквозь пальцы, — его пальцы судорожно начали оттягивать ткань свитера вверх, почти к горлу. Аврора снова услышала вздох. Однако на сей раз он был похож на что-то другое. Не на облегчение. Не на отчаяние. А на сдерживаемый, прикушенный звук, который рождается где-то глубоко в груди, когда видишь то, что видеть не должен, но не можешь оторваться. Его дыхание стало тяжелее. Аврора слышала это — сначала ровные, почти спокойные вдохи, а потом они начали сбиваться. Стали короче. Чаще. Глубже. Воздух входил в его лёгкие с тихим, почти неуловимым свистом и выходил обратно — тёплый, с лёгкой дрожью, будто он не мог справиться с тем, что чувствовал. Или с тем, что видел. Или с тем, что хотел сделать — но ещё не решился. Свитер задрался выше. Аврора почувствовала, как холодный воздух комнаты коснулся её живота — влажной кожи, на которой всё ещё блестели капли озёрной воды. Она лежала неподвижно, не дыша, и считала секунды. Каждая была вечностью. Пальцы его замерли на краю её бюстгальтера — там, где кружево встречалось с кожей. Чёрное. Тонкое. То самое, которое она надела утром, не думая, что кто-то будет его рассматривать и трогать — тем более так, на грани жизни и смерти, когда её пульс прощупывали сквозь мокрую ткань. Малфой провёл пальцем по краю. Медленно. Изучающе. Как будто забыл, что Аврора может быть при смерти. Как будто забыл, что она вообще есть. Осталось только кружево и его палец, который скользил по нему, поддевая, оттягивая, отпуская. То и дело ноготь цеплялся за тонкую нить, и Аврора слышала, как меняется его дыхание — становится прерывистым, почти хриплым. Он снова вздохнул — на этот раз громче, с каким-то полустоном, который он явно не хотел издавать. Словно пытался сдержаться, но не смог. И от этого звука по телу Авроры пробежали мурашки — не от холода, не от страха. От чего-то другого. От того, что запрещено, но так близко, что можно дотянуться. Он всегда такой медлительный? — подумала Аврора, замирая под его пальцами. Её сердце замирало каждые три секунды — нет, не от страха, которого не было. От того, как близко были его ладони. От того, как тяжело он дышал, склонившись над ней. И тогда он положил обе ладони ей на грудь. Туда, где сердце переставало биться — от напряжения, от нехватки воздуха, от того, что Аврора задерживала дыхание уже почти полторы минуты. Его пальцы — длинные, бледные, с аккуратными ногтями — легли на неё через ткань бюстгальтера. Ткань была тонкой, мокрой, почти прозрачной, и Аврора чувствовала тепло его ладоней сквозь кружево так отчётливо, будто между ними не было ничего. Он сделал толчок. Первый. Грудная клетка Авроры подалась под его руками — механически, бездушно, как если бы он делал это в сотый раз. Но его дыхание говорило об обратном. Оно сбивалось, перехватывало, и каждое его движение — раз, два, три — сопровождалось тихим, почти неслышным звуком, который рождался где-то в горле. Второй толчок. Сильнее. Глубже. Аврора почувствовала, как его ладони сжались на секунду — не в толчке, а в каком-то неуловимом, почти инстинктивном движении. Как будто он хотел удержать её. Как будто боялся, что она исчезнет, если он отпустит. Пальцы вдавились в ткань, и Аврора ощутила, как кружево трётся о её кожу, как его ладони — тёплые, чуть влажные — оставляют следы на её груди, на рёбрах, на том месте, где сердце должно было биться, но не билось. Третий толчок. Самый сильный. Её тело качнулось на кровати. Мокрые волосы скользнули по подушке. И в этот момент он приблизился к её лицу — так близко, что в нос ударила смесь кедра, дождя, бергамота и яблочного сока. Свежего. Тёплого. Почти живого. Драко дышал ей прямо в лицо. Тяжело. Прерывисто. Так, словно готовился к чему-то, что случалось впервые, и это точно нужно было запомнить — каждую секунду, каждое движение, каждый звук. Сделать всё правильно. Его губы — алые от холода, чуть приоткрытые — зависли в сантиметре от её рта. Аврора чувствовала его дыхание на своей коже — тёплое, с лёгкой мятной свежестью, от которого хотелось приоткрыть глаза, прикусить губу, застонать. И тогда он поцеловал её. Нет. Не поцеловал. Сделал искусственное дыхание — так, как учили на курсах первой помощи, которые она никогда не посещала. Его губы резко накрыли её — жёстко, без подготовки, без намёка на нежность. Он вдохнул морозный воздух ей в рот — глубоко, почти грубо, так, что Аврора почувствовала, как её лёгкие наполняются чужим дыханием. Чужим теплом. Чужой жизнью. Его слюна перетекла на её губы — влажная, тёплая, с привкусом мяты и чего-то горьковатого, похожего на недавний кофе. Аврора чувствовала, как она растекается по её губам, смешивается с солёной водой, которая всё ещё капала с волос. Ей хотелось облизаться — просто чтобы убрать эту влагу, просто чтобы почувствовать его вкус ещё раз. Но она держалась. Сжимала пальцами рукава свитера, чтобы ткань не соскочила, не открыла метку перед взором слизеринского принца, готового убивать просто от скуки. Драко отстранился. Секунда — и снова накрыл её губы своими. Теперь медленнее. Глубже. Так, будто ему нравилось это делать. Будто он забыл, зачем это нужно. Его губы двигались по её — чуть с нажимом, чуть с намёком, которого не должно было быть при искусственном дыхании. Он задержался дольше, чем следовало. Его пальцы, всё ещё лежащие на её груди, дрогнули — и на секунду, всего на секунду, Авроре показалось, что он не хочет отпускать. Он уже хотел сдаться. Отстраниться. Встать. Сказать что-то колкое и уйти. Но Аврора не сдержалась. Она зажмурилась от того, как больно было сдерживать дыхание так долго. Лёгкие горели, в горле стоял ком, а перед глазами плыли чёрные пятна. Она закашлялась — резко, судорожно, выплёвывая воду, которая всё это время стояла в горле. Вода полилась изо рта, потекла по подбородку, смешиваясь со слюной и остатками его поцелуя. Кашель разрывал грудь. Аврора согнулась пополам, хватая ртом воздух, и почувствовала, как по лицу текут слёзы — не от боли, от облегчения. От того, что можно наконец дышать. Драко отшатнулся. Его лицо — на секунду, на долю мгновения — стало человеческим. Не маска холодного слизеринца. Не надменная усмешка. Что-то живое, почти испуганное. Но маска вернулась так же быстро, как и исчезла. Он встал с кровати. Поправил мантию — жест автоматический, которым он прикрывал не несуществующие складки, а собственную растерянность. — Могла бы и раньше воскреснуть, — проговорил Драко, не глядя на неё. Голос звучал ровно. Холодно. Будто ничего не случилось. Будто его губы не касались её губ минуту назад. Будто его пальцы не лежали на её груди, сжимая кружево и её собственное сердце, которое снова забилось — слишком быстро, слишком громко. Аврора поднялась на локтях, вытерла губы тыльной стороной ладони и прошептала, глядя в на него: — Я живучая. Драко пытался сдержать усмешку. И даже непонятно, из-за чего она возникла — то ли от её слов, то ли от того, как она выглядела: мокрая, дрожащая, с его слюной на губах, но всё ещё пытающаяся шутить. Сдержать получилось. Только уголок губ дёрнулся — на секунду, на долю мгновения, — и снова застыл в холодной линии. — Я устал спасать тебя, магглорожденная. — Слизеринский принц не хочет быть героем? — рассмеялась Аврора, тяжело дыша. Каждое слово давалось с трудом — лёгкие всё ещё горели, горло саднило от выкашлянной воды. — И для чего же ты вообще полез ко мне? Она смотрела на него исподлобья, пытаясь разглядеть хоть что-то за этой маской превосходства. Тщетно. Драко стоял у кровати, скрестив руки на груди, и выглядел так, будто только что сделал ей одолжение, за которое она должна быть благодарна до конца своих дней. — Твоё время на исходе, — сказал он, не отвечая на вопрос. — Седьмой день всё ближе, а ты не созналась. — Сознаюсь, только подожди. — Аврора попыталась встать, но ноги дрожали, и она оперлась о спинку кровати, чтобы не упасть. — Ты ведь не хочешь, чтобы все узнали, что ты повлиял на уход Маттео? Ты разрушил его жизнь. И, как мне кажется, Аноним не станет лгать. Драко замер. Вся его надменность, вся эта маска идеального слизеринца, который держит всё под контролем, — на секунду треснула. Аврора увидела это. Как расширились его зрачки. Как дёрнулся кадык, когда он сглотнул. Как побелели костяшки пальцев, сжатых на груди. Потом он обернулся к ней. Медленно. Демонстрируя превосходство каждым движением. Взглянул на её дрожащее тело. На мокрый свитер, прилипший к телу так, что под тканью угадывался каждый изгиб. На то, что её влага — озерная, холодная, чужая — осталась на его постели, пропитала подушку, впиталась в покрывало. Он не сдержался. Драко схватил её за воротник свитера — резко, рывком, так, что ткань затрещала по швам. Поднял с кровати — Аврора даже не успела вскрикнуть, только воздух со свистом вышел из лёгких — и впечатал её в стену. Громко. Больно. Спина ударилась о холодный камень, и боль вспыхнула острая, разлилась по позвоночнику, добралась до затылка. Ноги подкосились — она повисла на его руке, как тряпичная кукла, которую держат за шиворот и не знают, то ли выбросить, то ли оставить. Накопленный ею воздух вышел из тела разом — не осталось ничего. Ни слов. Ни сил. Ни гордости. Спина болела. Ноги подкашивались. Губы до сих пор дрожали — но теперь не только от холода. — А может, Аноним — это ты, Кравец? — прошипел Драко, наклоняясь к самому её лицу. — Что подумают люди, когда увидят тебя? Твою татуировку на шее? И никто не будет проверять, настоящая она или нет. Все просто решат, что ты — одна из культистов. Или хуже. Что ты притворяешься. — Она настоящая, — прервала его Аврора. Она подняла дрожащую руку и жестко провела пальцем по узору на шее — по змее, по её чешуе, по изгибу тела, которое теперь пульсировало в такт сердцу. Кожа под пальцами горела. — А твоя? — Что? — А твоя татуировка настоящая или переводная? — повторила Аврора, улыбаясь. Улыбка получилась кривой, почти безумной — от боли, от страха, от того, что она вообще ещё жива и может говорить. Драко замер. На секунду его хватка ослабла — и тут же сжалась снова, сильнее, чем прежде. — Не неси чушь. — В голосе не было уверенности. Только сталь, которой пытаются прикрыть сомнения. — Ты потеряла рассудок. Слова закончились. Да даже если бы не закончились — его пальцы перекрыли ей воздух. Он схватил её за шею. Не душа — просто сжал. Большими пальцами надавил на горло, туда, где под кожей бился пульс. Аврора почувствовала, как мир сужается. Как звуки становятся глухими, будто она смотрит кино без звука. Как его лицо — красивое, злое, чужое — плывёт перед глазами. Аврора не сопротивлялась. Не пыталась отодрать его пальцы. Не царапалась, не билась, не кричала. Она смотрела на него — в его серые глаза, в которых сейчас не было ничего, кроме холода, — и ждала. Секунда. Другая. Третья. Драко отпустил. Резко, как от обжёгшегося. Отшатнулся, будто сам испугался того, что только что сделал. Его руки дрожали — Аврора заметила это, когда он прятал их в карманы мантии. — Уходи, — сказал он тихо. — Убирайся, Кравец. Аврора не заставила ждать. Она выскользнула из его комнаты, не оборачиваясь, не прощаясь, не тратя время на слова, которые всё равно ничего бы не изменили. В коридорах было пусто — только факелы горели тускло, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Тени, которые могли быть кем угодно. Могли следить. Могли подслушивать. Могли ждать. Аврора почти бежала. Ноги не слушались, туфли скользили по камню, мокрая одежда тянула вниз, мешала двигаться. Она влетела в свою комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной. Спина всё ещё болела. Губы всё ещё дрожали. Метка на руке пульсировала так сильно, что казалось — сейчас кожа лопнет. Вечер шестого дня был уязвим. Аврора сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на стене. Мысли путались, налетали друг на друга, сталкивались и рассыпались. Драко. Его пальцы на шее. Его губы на её губах. Его дыхание, сбившееся, хриплое, когда он давил её о стену. Она не понимала, что чувствует. Страх? Злость? Возбуждение? Всё вместе, замешанное на усталости и непонимании, где заканчивается одно и начинается другое. Аноним молчал. Аврора ждала ответа, которого точно не получит — не сегодня, не завтра, никогда. Потому что те, кто играет в такие игры, не дают ответов. Они только задают вопросы. И ждут. Смотрят. Наслаждаются. Аврора молчала. Молчала до самой полночи. И тогда — под дверью послышалось шуршание. Тихий шорох, который невозможно спутать ни с чем другим. Бумага скользит по камню — мягко, почти ласково, как любовница, которая крадётся к своему любовнику, когда все уже спят. Аврора сползла с кровати. Босиком по холодному полу. Сердце колотилось так сильно, что казалось — оно разобьёт рёбра и выпрыгнет наружу, чтобы посмотреть, что там. На полу лежал конверт. Белый. Толстый. С красной сургучной печатью, на которой не было никакого герба — только гладкая поверхность, словно тот, кто запечатывал это письмо, не принадлежал ни к одному из факультетов. Ни к одному из миров. Аврора подняла его. Пальцы дрожали, когда она разрывала бумагу. Внутри был один лист. Тот же пергамент. Те же красные чернила — алые, как кровь, как её губы после его поцелуя, как метка на её руке. Она прочитала. «Владелец секрета не сознался. Вот его вторая ноша — Ученик, чей секрет был в прошлом конверте — УБИЙЦА»