Голос совести

Высокие залы Химринга, залитые невыносимо ярким, белым сиянием Сильмариллов, внезапно погрузились в глубокую, затаенную тишину. Сама ткань воздуха в крепости изменилась, став густой и прохладной, словно под каменные своды ворвался ночной туман заповедных лесов Дориата. Маэдрос и Куруфин отступили в тень колонн, не смея поднять оружия, когда в главные двери медленно вошла Мелиан. Майа явилась без свиты, облаченная в темные, звездные одежды, но ее величественный, скорбный лик дышал такой первозданной мощью, что даже святой свет Сильмариллов бледнел перед ее силой. Мелиан остановилась напротив Келегорма. Сын Феанаро сидел в массивном кресле у камина, его сожженные руки неподвижно лежали на подлокотниках, а на бледном лице застыла та самая холодная, звериная зоркость. Майа долго смотрела на него, и в ее глазах, помнивших сотворение Арды, отразилась вся невыносимая тяжесть горя матери, потерявшей свое единственное дитя из-за черной гордыни нолдор. — Ты пришла проклясть меня, королева Дориата? — тихо прохрипел Келегорм, и его сорванный, рычащий голос гулко разнесся под сводами зала. — Ты ищешь виновного в том, что сердце твоей дочери разорвалось в ямах Тол-ин-Гаурот? Мелиан не ответила, но сила ее мысли, полная леденящего упрека, тяжелым валом обрушилась на разум эльфа. Сын Феанора выдержал этот ментальный напор, лишь сильнее оскалив зубы в безумной улыбке, и продолжил говорить, выплевывая слова с ядовитой, безжалостной прямотой: — Не я послал волколаков растерзать смертного, Мелиан. Не я отдавал приказы тварям в казематах, но Саурон, упивавшийся своей мимолетной властью. Я лишь защищал свою жизнь и брал то, что считал своим по праву. А знаешь, кто погубил Гортхаура? Кто растерзал Тху и уничтожил самого Моргота в бескрайних восточных степях? Круг мести замкнулся, королева. Келегорм медленно приподнял свои искалеченные предплечья, указывая обнаженными костями на сияющие в вышине Сильмариллы. — Те самые варги, которых Саурон вырастил для нашей погибели, сожрали его самого и его хозяина, повинуясь моему призыву, — прошипел сын Феанора, и в его глазах вспыхнул сухой, торжествующий огонь. — Я прошел сквозь ад, чтобы вырвать эти Камни и сокрушить Ангбанд. Твоя дочь погибла, но ее убийцы стерты с лица земли моими мохнатыми друзьями. Мы оба потеряли всё в этой бойне, Майа, но Клятва исполнена, и больше некому слать чудовищ к границам твоего королевства. Майэ закрыла глаза, и тяжелая, звездная вуаль ее силы мягко опустилась, принимая эту страшную, выжженную кровью правду. Она поняла, что безумие дома Феанаро сокрушило саму тьму Севера, но цена этого искупления навсегда оставила Келегорма частью той самой бездны, которую он уничтожил. Мелиан сделала всего один маленький шаг вперед. Ее звездные одежды мягко шуршали по каменным плитам, а от ладоней начал исходить тихий, мерцающий серебром свет, похожий на сияние утренней росы в садах Лориэна. Шагнув к креслу, она без страха и брезгливости опустила свои тонкие пальцы на страшные, обугленные обрубки рук Келегорма, лишенные плоти и мяса до самых костей. Сын Феанаро судорожно дернулся, готовый взвыть от привычной адской судороги, но в тот же миг жар отступил. На его глазах кости начали стремительно укрываться новыми жилами, мышцами и чистой, светлой кожей. Пальцы обрели былую гибкость, а на ладонях не осталось ни единого шрама — руки великого охотника Нолдор стали точно такими же, какими были до того дня, как он коснулся проклятой короны. — Это тебе на память о ней, — тихо, почти невесомо произнесла Мелиан, и ее голос прозвучал под сводами Химринга подобно прощальному вздоху уходящего лета. Она повернулась и медленно, беззвучно направилась к выходу из зала. Ее темный силуэт растаял в проеме тяжелых дубовых дверей так же тихо, как рассеивается ночной туман над реками Дориата. Майа ушла, оставив сыновей Феанора в ошеломленном, леденящем безмолвии. Келегорм сидел неподвижно, слепо глядя на свои новообретенные, совершенные руки. В его груди, выжженной Клятвой и привыкшей к безумному торжеству силы, теперь разрасталась невыносимая, удушающая пустота. Это было самое жестокое, самое сокрушительное, что королева Дориата могла сотворить с его душой. Она не прокляла его, не обрушила на него громы своей первозданной мощи и не потребовала крови за кровь. Мелиан ударила милосердием. Теперь, каждый раз, когда Келегорм будет смотреть на свои безупречные ладони, способные снова натягивать тетиву лука или держать кубок, он будет помнить, что эта плоть сотворена силой матери, чье сердце он разбил, погубив ее единственную дочь. Сильмариллы над его головой продолжали безраздельно сиять, но их свет больше не приносил сыну Феанора прежней радости — отныне его собственное исцеленное тело стало для него вечным, немым упреком. Наперекор совершенству новой кожи, в его сознании впервые поселилось леденящее, неотвязное сожаление о том, что он совершил. Раньше он думал лишь о праве силы и утраченных Сильмариллах. Теперь же, сквозь призму милосердия Мелиан, он ясно увидел весь масштаб своей вины. Он навеки разлучил двоих влюбленных. Смертный Берен ушел за круги мира, на пути людей, откуда нет возврата. Лютиэн же, как эльфийка, должна была навечно остаться в залах Мандоса. Даже в посмертии их разделяла непреодолимая бездна судеб. Эта мысль выжигала душу сына Феанаро сильнее, чем святое пламя отцовских камней. Братьям он не мог открыть свои муки — Маэдрос и Куруфин были слишком крепко скованы Клятвой и гордыней, они бы не поняли этого внезапного надлома. Единственным, кто мог выслушать его раскаяние, оставался Финрод Фелагунд — свидетель его падения в ямах Тол-ин-Гаурот, единственный из выживших, кто помнил чистый свет погибшей девы. Келегорм оставил Химринг и в одиночку отправился на юг, к далеким пустынным берегам Фаласа.