Глава 9. Утро начинается не с кофе...

Александре снился сон. Из тех, что не оставляют шанса остаться равнодушной, вытягивая наружу самые сокровенные, скрытые глубоко внутри желания. Она лежала на боку на берегу ночного, ласкового моря — на мягком, податливом песке, который за день прокалился на солнце и теперь лениво отдавал коже своё плотное, обволакивающее тепло. Песок в точности повторял изгибы её тела, баюкал, заставляя расслабить каждую мышцу. На ней не было ровным счётом ничего. Ни единого лоскутка ткани. Только первобытная абсолютная нагота. Морской ветер касался её повсюду — он бесстыдно скользил по острым ключицам, дразнящим вихрем обнимал грудь, спускался ниже по впадине живота и путался между бёдер. Тёплые, тяжёлые волны накатывали лениво, нехотя, облизывая пальцы ног. Каждый раз, отступая, солёная вода утягивала за собой остатки дневного напряжения, оставляя вместо него лишь глухую, тягучую истому. Кожа горела. Не от солнца — от взгляда мужчины, который находился рядом. Саша не видела его лица в полумраке, только монументальный силуэт, широкие плечи и хищную, уверенную посадку головы. Она чувствовала его взгляд кожей, как физическое прикосновение, от которого по телу прокатывалась сладкая, дрожащая судорога. Потом он наконец коснулся её. Его большая, обжигающе горячая ладонь легла на её талию, дразня кожу, а затем медленно, с ленивой властностью поползла вверх. Прошлась по рёбрам, по округлости груди, чтобы через мгновение накрыть её и сжать. Мужчина никуда не торопился. Он наслаждался процессом. Его большой палец очертил круглое основание груди, а затем едва ощутимо, дразняще мазнул по самому центру. Сосок мгновенно отозвался на ласку — и тёплая волна стрелой прошила её до самого низа живота, пока сосок, ласкаемый умелыми пальцами, не затвердел и не налился чувствительной, почти болезненной полнотой. Александра тихонько, довольно вздохнула сквозь сон, непроизвольно выгибая поясницу и подаваясь грудью вперёд, прямо в его раскрытую ладонь, требуя большего. — Ты сводишь меня с ума, маленькая, — пророкотал мужской голос, заставив Александру улыбнуться. Голос был низким, бархатным, вибрирующим где‑то в подсознании. Незнакомым и в то же время до боли родным. Она продолжала лежать. Она вообще едва могла пошевелиться — не от страха, а от того парализующего, сладкого оцепенения, когда тело превращается в один сплошной оголённый нерв. Его пальцы двигались неторопливо, массируя рёбра, очерчивая тонкую талию и спускаясь на округлое бедро. Каждое прикосновение оставляло на её коже невидимый след жидкого огня. Очередная волна накатила, омывая бёдра, заставляя их сдаться, чтобы потом чуть разойтись, ведомые твёрдой рукой и пальцами, что начали поглаживать клитор. И Саша непроизвольно приоткрыла губы в беззвучном стоне. Изнутри поднималась тяжёлая, пульсирующая волна, заставляя мышцы промежности сжиматься в голодном предвкушении. Там, между ног, становилось слишком горячо и влажно. Мужчина склонился над ней, перекрывая собой небо. Его дыхание обожгло шею — рваное, неровное, опаляющее сорокаградусным жаром. Губы коснулись чувствительной точки за ухом, прошлись по натянутой жилке на шее, опустились к плечу. И вдруг его зубы резко, ощутимо прихватили кожу. Эта лёгкая, на грани фола боль взорвалась внутри Саши фейерверком стона. Она судорожно выгнулась в спине, закидывая голову назад. Руки мужчины мгновенно потеряли прежнюю ленивую неспешность — они стали целенаправленными, требовательными. Ладонь скользнула между её бёдер, пальцы вновь уверенно накрыли самую горячую, хлюпающую от желания плоть, а потом и проникли внутрь, и Александра почувствовала, как идеальная картинка сна начинает трещать по швам, пропуская в сознание слишком реальные, слишком мощные физические импульсы. «Ветер… слишком горячий», — панически мелькнула первая трезвая мысль. «И песок под боком слишком мягкий. И пахнет… пахнет не солёным морем». Запах был совершенно другим. Терпкая хвоя, мокрая кора, дикий мускус и чистый адреналин. Этот аромат не мог просто сниться, он был слишком животным, слишком осязаемым для фантазии. И тяжёлые пальцы, настойчиво ласкающие её между ног, были слишком настоящими. И литое, мускулистое тепло, прижавшееся к её ягодицам сзади, было слишком плотным, конкретным, колоссальным. Не желая разрушать эту хрупкую вязь сна и желания, она завела руку за спину, нащупав член мужчины. Горячий, твёрдый и такой желанный. Нащупала и направила туда, куда надо. Во влажные, не менее горячие недра себя, чтобы почувствовать его жар изнутри… И в тот же миг, когда плоть скользнула внутрь, иллюзия окончательно растаяла, уступая место чистой, оглушительной реальности. Александра шумно, со свистом втянула воздух сквозь зубы. Прогиб в пояснице стал глубже, пальцы судорожно впились в простыню, ловя эту невероятную, плавящую волну, пока член, продвигаясь, заполнял её. Ощущение полноты было настолько острым, что на долю секунды у неё перехватило дыхание. Каждая клеточка внутри отозвалась на этот знакомый, сумасшедший сорокаградусный жар, который теперь пульсировал в самых недрах её тела. Мужчина сзади низко, гортанно зарычал — этот звук завибрировал прямо в её позвоночнике. Его ладони, до этого ласкавшие грудь, резко переместились на её бёдра, намертво фиксируя Сашу в этом положении на боку. — Твою мать, Сашка… — хрипло, почти в бреду выдохнули ей в шею, обжигая кожу стремительно учащающимся дыханием. — Что ты со мной делаешь… Она не ответила — просто не могла бы вытолкнуть из себя ни слова. Её нижняя половина, ведомая чистым инстинктом, задвигалась сама, медленно и тягуче подаваясь назад, насаживаясь до самого основания, а затем заставляя его выскальзывать обратно. Грей терпел ровно три секунды. Его звериное самообладание, и без того истончившееся за ночные часы, разлетелось вдребезги от этого доверчивого, осознанного движения девушки. Парень перехватил инициативу. Его толчки стали глубокими, мощными, выверенными. Он вбивался в неё сзади, ловя каждый судорожный вздох Саши, а его пальцы безжалостно впивались в её бёдра, оставляя невидимые пока, но определённо обещающие быть яркими следы. В комнате, залитой бледным утренним светом, не осталось места мыслям, страхам перед стаей или запретам. Существовал только этот бешеный ритм, влажное хлюпанье на стыке их тел, рваные стоны Саши и тяжёлое, хищное дыхание Грея, который забирал её всю, без остатка. Я поймала нужную амплитуду, ускорилась. Оргазм уже стоял у горла, дыхание сбилось на рваные, громкие стоны. Но и Грей больше не лежал неподвижно — парень начал жёстко и глубоко подсаживаться навстречу, вышибая из меня остатки воздуха каждым толчком. Когда я уже начала задыхаться от удовольствия, а внутренние мышцы судорожно запульсировали, сжимая его до предела, Грей глухо, по‑звериному рыкнул. Одним мощным движением он опрокинул меня с бока на живот, вжимая лицом в подушку. Навалился сверху всем своим массивным, литым телом и, вновь проникнув в меня, он нереально, бешено быстро начал двигать бёдрами, буквально вжимая меня в кровать. Меня накрыло окончательно. Оргазм не отпускал, он просто продлевался и дробился на тысячи вспышек с каждым новым глубоким толчком внутри. Я закусила край простыни, чтобы не закричать на весь дом. Парень на секунду прижался ко мне всем торсом, и вдруг в плечо плеснуло острой, абсолютно неожиданной болью — Грей с силой цапнул, почти прокусил мне кожу у основания шеи. Я вскрикнула, но в этот же миг он резко дёрнулся в последний раз, протяжно, хрипло выдохнул и, вынув член, кончил — густо, горячо, выплеснув своё семя мне на лобок и живот. А после завалился на спину рядом. — Самое лучшее начало дня — это секс! — выдал этот наглец, довольно закинув руку за голову. — Ух… я согласна, пробуждение было восхитительным, — я с трудом перевернулась и сердито зыркнула на него. — Но, кроме последней выходки! Что это сейчас было? Ты зачем кусаешься, чудовище? И… не мог бы ты принести полотенце или влажные салфетки? Они в ванной, в верхнем ящике тумбы. — Прости, я… увлёкся. Инстинкт, — он вдруг замялся, и это выглядело чертовски забавно. Настоящий когнитивный диссонанс: молодой, сильный нахал, который только что бесцеремонно брал меня, совершенно не интересуясь моим мнением, хотя я и не была против, теперь лежал смущённый, пряча взгляд янтарных глаз. — К тому же… ты ведь не давала разрешения кончать внутрь. Пришлось экстренно выходить. После того как он встал, подхватив, как и ночью, меня на руки, и отнёс в ванну, я невольно улыбнулась. Его прикосновения, даже такие простые, всё ещё вызывали внутри лёгкую дрожь. Поставив меня на пол, он шумно втянул воздух и с некоторым сожалением вышел, давая мне возможность привести себя в порядок. Я постояла под тёплыми струями душа, позволяя воде смыть следы нашей страсти. Кожа всё ещё горела в тех местах, где его пальцы оставляли едва заметные следы. Я осторожно коснулась плеча — там, где зубы Грея оставили свой след. Боль уже прошла, оставив после себя лишь лёгкое покалывание и странное, волнующее ощущение принадлежности. Он пометил меня, — мелькнула мысль, и по спине пробежала приятная волна. Через полчаса, когда я вышла, заворачивая волосы в тюрбан из полотенца и замотанная в более широкое банное на теле, по квартире уже плыл умопомрачительный аромат свежесваренного кофе. Я замерла в дверях кухни. Мой Волк стоял у плиты в чём мать родила. На парне не было вообще ничего, и, боже, этот вид из‑за спины чертовски мне нравился, позволяя рассмотреть его подробней. Идеальная рельефная спина, узкие бёдра, подтянутые ягодицы и игра литых мышц под смуглой кожей при каждом движении. Было в его наготе что‑то абсолютно естественное, дикое и невероятно притягательное. Я оперлась о косяк, скрестив руки на груди, и принялась бесстыдно его разглядывать. Он почувствовал мой взгляд ещё до того, как обернулся, уверенно держа в руках старенькую медную турку. Я ведь в этой съёмной квартире — куда сбежала, лишь бы не делить быт с соседками в университетском общежитии, — так и не купила себе даже дешёвую кофемашину, приходилось варить по старинке. — Нравится, как выгляжу? — Алекс обернулся, блеснув глазами. Мой взгляд медленно скользил по его широким плечам, ключицам, опускаясь всё ниже… — Более чем, — я медленно оттолкнулась от дверного косяка и сделала пару ленивых шагов к нему, бесцеремонно упираясь указательным пальцем прямо в его солнечное сплетение. — По крайней мере, ты не блестишь на солнечном свете! Спасибо и на этом. Он рассмеялся — низко, бархатисто, отчего его грудная клетка приятно завибрировала под моим пальцем — и протянул мне дымящуюся чашку. — Держи. Чёрный, без сахара. Угадал? И светились в том дурацком фильме кое‑кто другой. К счастью, к нашему виду это фэнтези отношения не имеет. — Угадал. И спасибо. Значит, человеческие фильмы вы всё‑таки смотрите! Уже хоть что‑то, — я забрала чашку, наслаждаясь ароматом, и уселась на стул. Из одежды на мне были только два полотенца. Одно, поменьше, тюрбаном висело на голове, и я решительным жестом развязала его, позволив влажным прядям свободно разметаться по плечам и спине. А вот второе, большое, было обернуто вокруг тела. Снимать его я не торопилась, даже наоборот — чуть демонстративно и неторопливо поправила край на груди, затягивая потуже. Чтобы этот наглец тоже лишний раз не отвлекался на «мешающие» объекты и думал головой, а не чем‑то ещё. Нечего ему расслабляться. Сделав первый, обжигающий глоток, я при полном свете дня внимательно, хищно и оценивающе посмотрела на парня. Алекс под этим прицелом даже едва заметно напрягся, расправив плечи. Ага, съел? Не только ты умеешь смущать и доминировать. — Наконец‑то я могу задать тебе хоть какие‑то вопросы из той сотни, что крутится у меня в голове. И самое главное — сейчас меня ничто, ну или почти ничто, не отвлекает от твоих ответов, — победно улыбнулась я, стрельнув глазками. Он коротко усмехнулся, прекрасно поняв, к чему я клоню. Мой откровенный взгляд был направлен прямо на его пах. Парень невозмутимо налил кофе и себе, затем сел напротив, тем самым технично убирая свой «мешающий» объект с моих глаз под кухонный стол. Откинулся на спинку стула, положив руки на столешницу. — Спрашивай, — великодушно разрешил он, сделав глоток. — Но сразу предупреждаю: на некоторые темы я говорить не стану. Не имею права. Я кивнула. — Для начала… — я сделала ещё один глоток, чувствуя, как крепкий напиток мягко разливается внутри, немного утишая утреннее нервное возбуждение. — Начнём с самого простого. Как тебя зовут? Не собачьей же, то есть волчьей кличкой мне тебя постоянно называть, верно? — Ты можешь звать меня как угодно, Саш. Я отзовусь на любой твой звук. — Нет, — я упрямо покачала головой, твёрдо и неотрывно глядя ему прямо в глаза. — Я хочу знать твоё настоящее имя. То, как тебя называют в семье. Или в стае — как у вас там правильно говорить? Парень на мгновение замер с поднятой чашкой. В его взгляде промелькнуло что‑то далёкое, глубокое, подернутое ностальгией. — Правильнее, наверное, в стае… Там меня в основном зовут Грим. В детстве я очень любил сказки братьев Гримм, заслушивался ими, так что Грей — это просто производное, чтобы не выделяться среди людей. А по паспорту я Алексей. — О, так у тебя и паспорт есть? — я изумлённо приподняла бровь, из последних сил сдерживая рвущийся наружу смех. Да уж, ну и ирония судьбы! Мало мне младшей сестрёнки по имени Алексия, так и моего… Я на секунду запнулась в мыслях, едва не сформулировав «моего парня», но тут же мысленно одёрнула себя. Какого парня? Мы знакомы всего сутки! — …так и моего любовника зовут почти так же. Какое‑то тотальное засилье Алексиев в моей жизни. — Ну конечно есть, — он открыто рассмеялся, обнажив ровные белые зубы. — Мы же не круглыми сутками в лесах сидим и на луну воем! Вполне себе социализированные граждане. — Понятно… Алекс, — я мысленно примерила усечённое имя к его дикому, мощному образу. Так оно звучало куда лучше и привычнее. — Ладно, Алекс, давай по существу. Сколько тебе лет? И до скольки вообще живут… такие, как ты? — Мне девятнадцать, — Алекс закинул руки за голову и с удовольствием потянулся. При ярком утреннем свете я впервые отчётливо увидела, что его загорелые бока и рёбра украшают несколько длинных, неровных, рваных шрамов. Они выглядели старыми, побелевшими от времени, но всё равно пугающими — такие отметины оставляют только когти или очень крупные зубы в какой‑то смертельно опасной, жестокой схватке. У меня внутри всё невольно сжалось от этого зрелища. — А живут оборотни чуть дольше обычных людей, — как ни в чём не бывало продолжил он, не обратив внимания на мой взгляд. — В среднем от ста двадцати до ста восьмидесяти лет. Но мы ведь живём не в стерильном идеальном мире. Стычки между стаями за границы, несчастные случаи, глупые аварии… Иммунитет у нас, конечно, на порядок выше человеческого, регенерация мощная, поэтому болезнями мы практически не страдаем. Мой дед, например, дожил до ста восьмидесяти двух — но он был чертовски осторожным и мудрым волком. А вот родной дядя погиб в тридцать пять. Не поделил охотничьи угодья с соседями, напоролся на клыки. — Теперь мне понятно, как ты так мгновенно отошёл после нашего вчерашнего… хм, столкновения на дороге. Твоя регенерация — это нечто. А эти шрамы на боку… они тоже от тех самых стычек? — Да ты и не наехала толком — так, толкнула бампером, пустяки, — отмахнулся он, но взгляд его потеплел. — И я, если честно, даже рад, что всё так повернулось. Иначе я бы тебя просто не встретил, не унюхал твой запах… А шрамы — да, память о прошлом. Мы не так давно отвоевали эту территорию у прежних хозяев и окончательно поселились в этих лесах. Пришлось побороться. Правда… — Алекс на секунду осёкся, его лицо помрачнело, словно он вспомнил что‑то важное. Он резко мотнул головой, сбрасывая оцепенение. — Неважно. Забудь. — Что «неважно»? — я инстинктивно наклонилась вперёд над столом, чувствуя, как чисто женское любопытство берёт верх над осторожностью. — Раз уж начал — говори. — А это как раз тот самый вопрос, на который я тебе сейчас не отвечу. Пока, по крайней мере, — он посмотрел на меня тяжело, жёстко, с нажимом, мгновенно дав понять, что у этого девятнадцатилетнего мальчишки есть такие тёмные тайны и обязательства перед стаей, которые он не раскроет спустя всего день знакомства. Я хмыкнула и откинулась назад, решив не давить на него и не портить утро. В конце концов, тайны его стаи меня сейчас волновали меньше, чем физиология существа, с которым я недавно делила постель. — Ладно, проехали. Давай о другом. Оборачиваться в волка — это больно? Что ты чувствуешь в этот самый момент? Алекс на секунду задумался, его взгляд стал немного отстранённым, словно он мысленно возвращался в тот самый, первый раз. — Это… знаешь, похоже на очень сильную, глубокую растяжку мышц после слишком долгого, тяжёлого сна. Кости ломаются и меняют форму, кожа буквально горит, сухожилия перестраиваются. В самый первый раз, в подростковом возрасте, было до ужаса страшно. А потом… потом привыкаешь, тело само помнит процесс. Важен ведь итог — ты мгновенно оказываешься в совершенно другом, идеальном теле. О боли в этот момент как‑то и не думаешь, чистый адреналин. — А как же сознание? И эта пресловутая полная луна из кинематографа? Вы правда от неё фатально зависите? Теряете контроль? — Зависим, конечно, но далеко не до такой степени, как вам малюют в ужастиках. Мы не заразные, Саш — от укуса оборотнем обычный человек не станет. Это генетика, с этим нужно родиться. Просто в полнолуние природные инстинкты обостряются до предела, зверя внутри становится труднее контролировать. Хочется бежать, охотиться, чувствовать под лапами землю. — А сознание? Ты в волчьем теле — всё ещё ты? — Трудно описать словами. — Алекс помолчал, задумчиво крутя чашку в пальцах. — Разум, логика, память — всё это при мне. Но восприятие мира полностью перестраивается. Представь, что ты всю жизнь слышала музыку только через стену, а потом вдруг оказалась внутри оркестра. Запахи — это отдельная вселенная. Тысячи слоёв, которые человеческий нос не способен даже почуять. Ты буквально читаешь по воздуху историю каждого, кто прошёл мимо час назад. Инстинкты выходят на первый план, мышление становится другим — быстрее, острее, без лишних слов. Это сложно объяснить тому, кто никогда этого не чувствовал. Правда сложно. Он на секунду умолк, и взгляд его стал далёким — словно он мысленно ушёл куда-то в тот самый лес, в ту ночь, в то тело. Потом вернулся. И с едва уловимой торжествующей улыбкой покосился на моё плечо. Я мгновенно напустила на себя самый оскорблённый вид, на какой только была способна, и демонстративно потёрла место укуса. Под пальцами отчётливо прощупывался припухший, налившийся багровой кровью след от его зубов — чёткий, аккуратный, как фирменный штамп наглеца. — Э-эй! Кстати об инстинктах! Вот это было максимально нечестно с твоей стороны! Я находилась в такой позе, что физически не могла ни ответить, ни защититься! Учти — месть моя будет страшна и неотвратима. — Я просто не удержался, — Алекс не только не раскаялся, но и позволил себе довольно прищуриться. — Зато теперь на тебе горит моя метка. — И что, чёрт возьми, это должно значить для меня? — Да ничего особенного, — примирительно отозвался он — но в голосе отчётливо проскользнула собственническая хрипота, которую он даже не потрудился скрыть. — Просто мне теперь безумно нравится смотреть на неё. Вспоминать, как именно я её поставил. И знать, кто теперь принадлежит мне. Последние слова он произнёс тихо, почти небрежно — но с такой спокойной, абсолютной уверенностью, что у меня по спине прошёл холодок. Не неприятный. Совсем не неприятный. — Садист хренов, — констатировала я, отводя взгляд. — А мне теперь придётся ломать голову, как этот след скрывать, чтобы не вызывать лишних вопросов у окружающих. — А зачем скрывать? — он невинно поднял бровь. — Потому что я живу в человеческом мире, Алекс, где подобные следы принято объяснять. И объяснения типа «меня укусил оборотень после утреннего секса» там не очень приняты. Он фыркнул — коротко, искренне. Я сделала внушительный глоток кофе, возвращая себе деловой тон, и уставилась на него в упор. — Ладно, не сбивай меня с мысли. У меня остался самый главный блок вопросов. — Я выдержала паузу, давая ему время внутренне приготовиться. — Вот следующий пункт. Как давно ты стал... полноценным мужчиной? Насколько я помню, обычные волки достигают зрелости на второй-третий год жизни. Когда у оборотней вообще наступает половое созревание? И — ну, колись уже, Алекс: сколько у тебя было партнёрш до меня? Последний вопрос я бросила с максимально невинным выражением лица.Стараясь не показать на нем любопытства