Часть II Стая. Глава 14. Любовь глупа...

Я дошла до края леса. До того самого места, где папоротник растёт особенно густо, а стволы сосен смыкаются в непроглядную стену. И остановилась. Ноги не шли дальше. Будто вросли в землю, в эту мягкую, пахнущую грибами и прелой листвой почву. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, а перед глазами всё плыло — то ли от страха, то ли от слёз, которые уже подступали, хотя я ещё не плакала. Потому что я поняла: я не знаю, куда идти. Лес тянулся на мили. Бескрайний, тёмный, живой. В нём не было тропинок, указателей, фонарей. Только вековые стволы, колючий кустарник и та самая тишина, которая не бывает пустой — она всегда полна чужих дыханий, шорохов и глаз, смотрящих из темноты. Где искать Алекса? В какой чаще? У какого ручья? На какой поляне? У меня не было ни карты, ни маячка, ни единой зацепки. Только его слова, которые сейчас, в этой давящей тишине, зазвучали в голове так отчётливо, будто он стоял рядом и кричал мне в самое ухо. *«Саш, если они узнают о тебе — меня скорее всего убьют. А тебя порвут на части. И возможно даже на моих глазах. Поэтому ни в коем случае не смей ехать на площадку. Особенно ночью. И особенно одна. Не смей!»* Я зажмурилась. Голос в голове не утихал, пульсировал вместе с кровью в висках. "Не смей!" А что сделала я? Всё в точности наоборот. Права была Клэр, ох, как же права. Сидит сейчас где-нибудь в своей идеально чистой квартире, попивает зелёный чай и, наверное, говорит вслух в пустоту: «Стоит девушке влюбиться — она теряет последние мозги. Если они, конечно, у неё они были до этого». Я горько усмехнулась собственному отражению в тёмном стекле машины. Были. Были мозги. Двадцать лет более-менее адекватной жизни, пока на трассу не выскочил огромный серый волк с янтарными глазами. Слёзы потекли сами. Я не вытирала их — пусть. Тёплые, солёные, они скатывались по щекам, падали на воротник рубашки, на ключицы, на побелевшие пальцы, сжимающие ключи. Я развернулась и пошла обратно к машине. Сделала всего несколько шагов, но они дались тяжелее, чем всё предыдущее восхождение на холм. Каждый шаг был поражением. Каждый — предательством собственного отчаяния. Сев за руль, я захлопнула дверцу. Щёлкнул замок — этот звук показался оглушительным в ночной тишине. Я прислонилась лбом к холодному пластику руля и выдохнула. Дрожь прошла по телу — крупная, нервная, от которой стучат зубы и подкашиваются колени. — Что же ты делаешь со мной, Алекс? — прошептала я в тишину салона. — И где ты вообще? Ответа не было. Только стрекотание кузнечиков за окном и редкий шорох ветра в кронах. Я подняла голову. Включила зажигание — просто чтобы горел свет в салоне, просто чтобы не сидеть в полной темноте. Потом достала из-под сиденья старый плед — тот самый, клетчатый, в котором мы сидели на холме в нашу первую встречу. Завернулась в него, как в кокон, и откинулась на спинку. Чай в термосе остался там, на капоте. Я не пошла за ним. Плед был тёплым, пах тем же запахом — хвоей, свободой и чуть-чуть им. Или мне только казалось. Луна стояла высоко. Не полная — чуть ущербная, но такая яркая и чистая, что звёзды рядом с ней казались блёклыми. Серебряный свет заливал поляну, сосну, капот моей старенькой «Huanday» и мои босые ступни, которые я поджала под себя на сиденье. Всё как раньше. Всё как в ту безумную ночь, когда я впервые увидела его на этой же дороге. Только его не было рядом. Я просидела так, наверное, с полчаса. Или час — время потеряло смысл. Я просто смотрела на лес, в ту его чёрную, непроглядную глубину, и ждала. Сама не зная чего. А потом из темноты вышел он. Я не сразу поняла, что вижу силуэт. Сначала мне показалось — просто тень, игра света, ночная иллюзия, которую рождает усталый мозг. Но тень шевелилась. Приближалась. Раздвигала ветки папоротника с той бесшумной, пугающей грацией, которая не снилась ни одному акробату. Сердце подпрыгнуло. — Алекс? — выдохнула я, даже не осознав, что произнесла это вслух. Я подалалась вперёд, прижимаясь лицом к стеклу, вглядываясь в сумерки. Глаза привыкли к темноте, и через секунду я разглядела его — высокого, широкоплечего, но… не Алекса. Этот был шире. Массивнее. Старше. Радость, успевшая было вспыхнуть в груди, погасла мгновенно, сменившись ледяным, липким ужасом. Я не знала, кто это. Но точно знала — он не человек. Инстинкт сработал быстрее мысли. Я метнулась к ключу зажигания, замерла на секунду, а потом передумала — не успею. Вместо этого я вдавила кнопку блокировки дверей, услышала, как щёлкнули все четыре замка, и вжалась спиной в водительское сиденье. Незнакомец шёл прямо ко мне. Не прятался, не крался — спокойно, открыто, даже расслабленно. Будто гулял по собственному саду. И помахал мне рукой. Я уставилась на него, не веря глазам. Помахал? Серьёзно? В час ночи, в глухом лесу, незнакомый мужик выходит из чащи и машет мне рукой как старой знакомой? Нервный смех подступил к горлу, но я подавила его. Не время. Он остановился в метре от двери, встал так, чтобы свет фар падал ему в спину, оставляя лицо в тени. Хитрый манёвр — он видел меня, а я его — нет. Но силуэт был впечатляющим: мощные плечи, накачанные руки, короткая стрижка. Лёгкая летняя футболка обтягивала торс так, что угадывался каждый мускул. Я потянулась к кнопке стеклоподъёмника. Опустила ровно на пару сантиметров — чтобы слышать, но не впускать. — Доброй ночи, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем я себя чувствовала. — Каким ветром вас сюда так поздно? И пешком, если не секрет? Он улыбнулся. Я увидела зубы — белые, ровные, совершенно обычные. На первый взгляд. — Доброй, — голос оказался низким, приятным баритоном. — Не пугайтесь, я не кусаюсь. Просто не ожидал встретить кого-то в такой час, обрадовался. В хорошей компании всегда веселее, а ночь сегодня красивая, не находите? Красивая. Да. Если не считать того, что я нарушила запрет и, вероятно, подписываю себе смертный приговор. — Нахожу, — ответила я осторожно. Он сделал шаг ближе. Не к двери — чуть в сторону, к капоту, будто хотел обойти машину. Я напряглась, но он остановился. А потом его ноздри дрогнули. Я видела это даже в полумраке — как расширились ноздри, как он шумно, глубоко втянул воздух, прикрыв глаза. Его грудь поднялась и опустилась. Ещё раз. Ещё. У меня пересохло во рту. Он открыл глаза. И я увидела их. Даже в тени, даже при этом скудном свете — я увидела. Светлые, почти белые, с едва уловимым голубоватым отливом. И они светились. Слабо, тускло — но светились. Как у кошки в объективе фотоаппарата. Моё сердце пропустило удар. — Малышка, — протянул он, и улыбка его стала другой. Медленной, хищной, с намёком на клыки, которых секунду назад я не замечала. — Я чувствую запах Грима. И я знаю, что ты — его новая сучка. Кружка выпала из моих рук. Остатки чая плеснули на ноги, на коврик, но я даже не заметила. Я смотрела на его глаза, на эти светящиеся льдинки, и понимала: назад дороги нет. — Алекс в порядке? — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать. Голос дрожал, срывался на писк, но я договорила: — Что вы с ним сделали? Секунда тишины. А потом он рассмеялся — тихо, протяжно, будто я сказала что-то невероятно смешное. — Ах, как мило. — Он покачал головой, всё ещё улыбаясь. — Я ведь не называл никаких человеческих имён, малышка. Ц-ц-ц… Как же так? Ты так глупо и быстро спалилась. Спалилась. Конечно. Ведомая своей дурацкой любовью, я сама выдала себя с головой. Никакого «Алекса» он не произносил. Только «Грим». Грим — стаевое имя, то, которое не носят люди. А я ляпнула его человеческое имя, как последняя идиотка. Я вжалась в сиденье, спиной чувствуя холод кожи, хотя внутри всё пылало от стыда и страха. — Что с ним? — повторила я тихо, почти шёпотом. Мужчина отступил на шаг, вальяжно облокотился на капот моей машины — будто это была его собственность. В его позе было что-то хозяйское, собственническое. — Да всё в порядке с твоим Алексом, — он выделил имя с особой, издевательской интонацией. — Немного наказан за своё поведение в стае, только и всего. Если хочешь, могу прямо сейчас отвести тебя к нему. Наказан. Слово ударило под дых хуже любого кулака. Я представила: шрамы, побои, клетку — или что там у них вместо тюрьмы в этом диком, первобытном мире. И внутри что-то перевернулось, сжалось в тугой, болезненный ком. — Хочу, — вырвалось у меня. Я даже не удивилась тому, как быстро это слово слетело с губ. — Но… Но. Это «но» повисло в воздухе, тяжёлое, как намокший плед. Алекс предупреждал. Жёстко, прямо, без прикрас: «Если они узнают о тебе — меня убьют, тебя порвут на части». И вот они узнали. Этот стоял прямо перед моей машиной и знал мой запах. Что мне терять? Но доверять ему? Я не знала, кто он. Не знала, зачем он здесь. Не знала, правду ли говорит про Алекса. — Но? — поторопил он, требовательно выгнув бровь. — Договаривай, малышка. — Я не верю вам, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Пальцы подрагивали на руле, но взгляд я отвела последней. — Хм, — он усмехнулся, не обидевшись. — Ну, если хочешь, могу дать тебе слово стаи. Пообещаю, что доведу тебя до Грима в целости и сохранности. И пальцем не трону. Идёт? Слово стаи. Алекс говорил, что это серьёзно. Что их клятвы не пустые звуки. Я не знала, насколько можно верить его словам, но выбора у меня, кажется, не было. — Идёт, — выдохнула я. Оборотень закатил глаза — эти жуткие, светящиеся глаза — и медленно, раздельно повторил обещание. Словно клятву на крови. — А ещё, малышка, тебе не мешало бы представиться, — добавил он, перекидывая ногу на ногу. — Хотя если не хочешь называть имя, могу продолжать звать тебя сукой Грима. Звучит, кстати, весьма неплохо. Что-то во мне щёлкнуло. Страх остался — он никуда не делся, сидел глубоко в позвоночнике, сковывал мышцы. Но к нему примешалось другое: злость. — Я его девушка, а не сука, — сказала я, глядя ему прямо в эти холодные глаза. — И зовут меня Александра. Представьтесь и вы. Я слушаю. Он хмыкнул — коротко, снисходительно, как взрослый на лепет ребёнка. — Обойдёшься без имён, — отрезал он. — Отключи телефон, оставь в машине. Бери из вещей, что нужно, и пошли. Шевелись. Дальше — тишина. Я смотрела на него, он — на меня. В этой тишине решалось всё. Внутренний голос орал — благоразумный, трусливый, тот самый, который всегда советовал не соваться в пьяные драки, не садиться в машину к незнакомцам и не верить красивым сказкам про оборотней. Он орал, что это билет в один конец, что оттуда не возвращаются, что он врёт, что Алекс мёртв, что это ловушка. Но я смотрела на лес — тёмный, бескрайний, полный загадок и опасностей. И знала: если я сейчас уеду, то никогда не узнаю, что с ним. Никогда не прощу себе, что даже не попыталась. Послушно, как во сне, я взяла телефон, заблокировала экран и бросила его на пассажирское сиденье. Сумочку — туда же. Термос остался на капоте — пусть. Сделала глубокий вдох. Набралась смелости — той, которая не имеет ничего общего с храбростью, а только с отчаянием и любовью. Потянула за ручку. Дверь открылась. Ночной воздух ударил в лицо — свежий, холодный, пахнущий лесом и свободой. И, кажется, смертью. — Я готова, — сказала я. Оборотень кивнул, оттолкнулся от капота и махнул рукой в сторону чащи. — Тогда пошли. И не отставай. Я шагнула в темноту. За спиной осталась машина, свет фар, тёплый плед и моя прежняя жизнь — безопасная, скучная, человеческая. Впереди был лес. И, может быть, Алекс. И, может быть, конец. Дверца захлопнулась сама собой — я не оглядывалась. Она пошла не потому, что была храброй. И не потому, что верила этому голубоглазому оборотню с хищной улыбкой. Она пошла, потому что за неделю тишины внутри неё умерла та осторожная, рассудительная Саша, которая двадцать лет избегала неприятностей. На смену ей пришла другая — та, что в три ночи выскакивает из машины к раненому волку, та, что приглашает домой дикого зверя, та, что смотрит на светящиеся глаза и говорит: «Я его девушка». Решение пришло не как результат логических размышлений. Оно пришло как удар под дых, как спазм в горле — когда он сказал «наказан». В голове мгновенно нарисовались картины: Алекс в темноте, Алекс в крови, Алекс один среди тех, кто его не понял. И внутри что-то оборвалось. Не сердце — что-то более глубинное, животное, то самое, что проснулось в ней в ту первую ночь и больше не засыпало. Страх никуда не делся. Он сидел в позвоночнике, холодными пальцами сжимал рёбра, заставлял зубы постукивать, а ладони — липнуть к рулю. Она боялась этого незнакомца с его волчьими повадками. Боялась леса, который смотрел на неё тысячей тёмных глаз. Боялась, что идёт в никуда. Но был ещё один страх — сильнее: страх никогда не узнать, что случилось с Алексом. Страх вернуться в пустую квартиру и ждать ещё неделю, месяц, год. Страх привыкнуть к тишине. Она выбрала меньшее зло. Не для себя — для него. Внутри неё боролись две женщины. Одна — умная, циничная, с голосом Клэр — кричала: «Ты сошла с ума. Он оборотень. Ты его не знаешь. Ты умираешь». Другая — тихая, отчаянная, та, что молчала всю жизнь и вдруг заговорила — шептала: «Если ты сейчас уйдёшь, ты никогда себе этого не простишь». Она сделала шаг. Не из храбрости. Из любви, которая не умеет думать. А ещё — из усталости. Неделя ожидания вымотала её до дна. Бессонные ночи, всматривание в телефон, ложная надежда на каждый звук за дверью. Она была на пределе. И этот оборотень с его «я отведу тебя к нему» стал не угрозой, а единственной зацепкой — соломинкой, за которую хватается тот, кто уже тонет. Выйдя из машины, она почувствовала, как ночной воздух ударил в лицо — холодный, влажный, живой. Сердце колотилось где-то в горле, но ноги шли сами. Она не контролировала их. Тело слушалось чего-то более древнего, чем разум. И была ещё одна, самая постыдная мысль, которую она не признала бы вслух даже под пыткой: часть её хотела, чтобы он её нашёл. Чтобы стая заметила. Чтобы всё наконец закончилось — хорошо или плохо, но закончилось. Эта неизвестность была страшнее любого голубоглазого волка. Поэтому она пошла. Не ради правды. Не ради подвига. А потому что оставаться на месте стало невозможным. А потому что Алекс был там — в этой темноте, за этими деревьями, и её тело знало дорогу лучше, чем мозг. Она пошла, как идут на звук голоса любимого в толпе — не думая, не выбирая маршрут, просто на звук. Только голоса не было. Было обещание чужого, опасного, но такого заманчивого: «Я отведу тебя к нему». И она поверила. Не ему — своей надежде.