Часть 1

      Макс до боли в пальцах сжимал помятую пачку сигарет, но так и не прикурил: в ноздрях всё ещё стоял сладковато-едкий, удушливый запах газа из женской душевой. Этот запах, казалось, намертво въелся в кожу, пропитал школьную форму и застрял где-то в лёгких, мешая сделать нормальный, глубокий вдох. Чистый морозный воздух, струящийся из приоткрытого окна пустой спальни, не помогал. Внутри всё равно всё горело.       Зима за стеклом казалась ненастоящей, застывшей декорацией. Тяжёлые хлопья снега медленно опускались на подоконник, а в голове парня с монотонным, сводящим с ума скрипом прокручивалась одна и та же киноплёнка последних событий.       Ещё утром Максу казалось, что хуже быть уже не может. Вся его жизнь до этого момента мерилась совершенно другой шкалой боли. Он вспомнил, как всего пару дней назад стоял около глубокого, тёмного колодца и смотрел вниз. Видел, как его Даша обнимает Андрея. Как они целуются. Это зрелище тогда показалось Морозову концом света. Ему хотелось крушить стены, орать от несправедливости, разбить Авдееву лицо в кровь, лишь бы заглушить голос уязвлённого эго и обиду. Макс думал, что умирает от предательства.       Но какая же это была чушь. Какая нелепая, детская, сука, глупость. Сейчас, сидя на краю кровати и глядя на свои подрагивающие ладони, парень впервые в жизни понял, как выглядит настоящая смерть. И она не имела ничего общего с разбитым сердцем или ревностью.       Морозов закрыл глаза, но стало только хуже. Тьма под веками моментально перенесла его назад, в школьную библиотеку. Туда, где у него ещё был шанс всё изменить.       Мысли о Даше выжигали изнутри, заставляя Макса с особой тщательностью оттирать дубовые столы и отшвыривать на них мешающие вещи с раздражённым грохотом. Парень изливал всю скопившуюся злость на ни в чём не повинную мебель. Каждое движение было резким. Он ненавидел эту беспомощность. Ненавидел то, что прямо сейчас Андрей и Даша тоже вместе.       Мерный шлепок мокрой тряпки о пол неподалёку ужасно раздражал. Вика убиралась молча, но её присутствие почему-то только подливало масла в огонь. Морозову хотелось, чтобы его оставили в покое. Ему хотелось сдохнуть. — Макс, — тихо позвала девушка, прерывая его яростное протирание стола. Она остановилась, оперевшись на швабру, и посмотрела на него своим этим слишком понимающим, слишком правильным взглядом. — Если тебя это утешит, между ними ничего не было.       Парень лишь сильнее нажал на тряпку, ощущая, как в груди снова что-то болезненно сжалось. — Ты о чём? — буркнул он, пытаясь включить привычный режим полного безразличия. — О Даше с Андреем.       Вика произнесла это вслух. Вскрыла нарыв. Макс дёрнул плечом, фальшиво и зло выплюнув: — М. Да мне плевать. — Да? Ну ладно, — Кузнецова вздохнула, собираясь продолжить мыть полы.       Но парня хватило ровно на три секунды. Ложь застряла в горле комом. Гордость проиграла судорожному желанию узнать правду, зацепиться хоть за какую-то надежду, пусть даже дурацкую. — Вика? — Макс резко обернулся, в упор глядя на девушку. Голос прозвучал чуть тише, обнажая его слабость. — Слушай… между ними правда ничего не было? — Правда, — девушка отставила швабру и сделала несколько шагов к нему.       Она подошла почти вплотную. Её тёплая и невесомая ладонь аккуратно коснулась его напряжённого плеча. Морозову на секунду захотелось зажмуриться. — Макс? — тихо позвала Вика. — Чего? — он уставился на её руку на своём плече, чувствуя, как глухое раздражение снова поднимает голову. Ему казалось, что его жалеют. А Морозов ненавидел жалость. — Даша — не единственная девушка во вселенной.       Кузнецова говорила не о подруге — она говорила о себе. О том, что она здесь, рядом, готова разделить с ним любую суровую зиму и любую школьную каторгу. Но Макс был слишком слеп. Слишком зациклен на той боли, которую ему причинили в колодце. — Для меня единственная, — жёстко отрезал он и тут же отодвинулся, сбрасывая руку девушки со своего плеча, словно её прикосновение его обжигало. Швырнул тряпку прямо на полированный стол и, не глядя на Вику, устремился к выходу из библиотеки. Ему нужно было сбежать. Нагрубить, уколоть в ответ весь мир и скрыться. — Ты куда? — донеслось в спину негромким, надломленным голосом. — Пойду покурю, — обернувшись всего на мгновение, бросил Морозов, после чего толкнул тяжёлую дверь библиотеки.       Он ушёл, оставив Вику в одиночестве среди пыльных стеллажей. Если бы он тогда знал, что это её последнее воспоминание о нём. Если бы он только знал, что её «вселенная» сожмётся до размеров душной, запертой душевой всего через несколько минут…       Макс резко распахнул глаза, выныривая из воспоминания, точно из ледяной воды. Горло сдавило судорогой. Кожа на плече, где на секунду задержалась пальцами Кузнецова, вспыхнула фантомным, невыносимым теплом. Её ладонь тогда ещё была тёплой. А когда он вместе с Виктором выносил её из душевой…       Парень выругался сквозь зубы, швырнул измятую пачку на кровать и резко поднялся. Ноги держали плохо, в коленях ощущалась ватная, позорная слабость, но сидеть на месте казалось ещё более хреновым решением. Нужно было что-то делать, иначе стены спальни просто раздавят.       Морозов с силой дёрнул на себя оконную раму. Створка распахнулась, и в лицо тут же ударил резкий, обжигающий порыв зимнего ветра. Мелкие колючие снежинки мгновенно опустились на пылающий лоб, но легче не стало. Запах газа всё равно никуда не делся, потому что засел глубоко в подсознании.       Дрожащими пальцами Макс выудил из кармана зажигалку. Щелчок, второй, несмелый огонёк. Он наконец прикурил, жадно, глубоко затягиваясь, почти до боли в груди, заставляя едкий табачный дым вытеснить из лёгких всё остальное.       Вдруг перед глазами всё поплыло. Горячая, крупная капля сорвалась с ресниц и обожгла щеку, оставляя мокрый след. За ней — ещё одна. Морозов судорожно вздохнул, до боли сжимая челюсти. Голова пошла кругом. Он зло, с силой потёр лицо ладонью, размазывая влагу по коже, и глухо, хрипло зарычал в пустоту двора. — Сука… дым в глаза попал, — пробормотал вслух, обращаясь к пустому подоконнику в отчаянной попытке убедить самого себя, что не плачет.       Парень затянулся ещё раз. Пальцы, державшие фильтр, ходили ходуном. Кого он пытался обмануть? Окна были открыты настежь, морозный ветер уносил серые струйки дыма в секунду, но глаза продолжало нещадно жечь.       Его душили не сигареты. Его душила её ладонь на плече, тихий вопрос «Ты куда?» и его собственный, брошенный на ходу ответ.       Морозов опёрся лбом о холодное стекло, глядя, как внизу, у парадного входа, кружатся снежинки. Скорая уехала полчаса назад. Увезла её. Насовсем.       Макс опять закрыл глаза, но вместо темноты перед ними нарисовался школьный коридор. Тот самый, по которому они бежали всего час назад, подгоняемые паникой после звонка Птицына.       Запах почувствовался ещё на подходе к крылу — сладковатый, удушливый, липкий. Он пробивался сквозь щель под дверью душевой, мгновенно забивая лёгкие. Морозов помнил, как Павел Петрович судорожно возился с ключами, никак не попадая в скважину. Этот металлический скрежет до сих пор стоял в ушах.       Едва замок с глухим щелчком поддался, Макс, не дожидаясь никого, первым вышиб дверь плечом и влетел внутрь.       В лицо ударило плотное облако едкого газа. Глаза мгновенно заслезились. Вика лежала на холодном кафеле, неподвижная и неестественно хрупкая.       Вместе с подскочившим Виктором Николаевичем они в две секунды подхватили её и вынесли наружу, прочь из этого ядовитого склепа. Весила девушка по ощущениям до ужаса мало — как тряпичная кукла.       Макс рухнул вместе с ней прямо на грязный пол коридора, хватая за плечи. Вокруг мгновенно образовался ад: Даша зашлась в причитаниях, Рома с Андреем что-то бессвязно орали, Тёма замер, вжавшись в стену, а Виктор, наплевав на директорский статус, тоже упал на колени рядом и судорожно пытался набрать скорую, рявкая в трубку адрес пансиона.       Но Морозов никого из них не слышал. Для него весь мир сузился до бледного лица Кузнецовой. — Вика, очнись! — парень лихорадочно тряс её за плечи. — Слышишь? Пожалуйста! Открой глаза!       Он хватал её за руки, которые ещё полчаса назад были тёплыми, но теперь стали ледяными и безжизненными. Макс прижал два пальца к её шее, туда, где должен был прощупываться пульс. Ничего. Мёртвая пустота. — Да сделайте же что-нибудь! — гаркнул Морозов, обернувшись к Павлу Петровичу. — Она не дышит! Вика, ну же, эй!… — он снова переключился на девушку, прижимаясь ухом к её груди в надежде услышать хотя бы самый слабый, самый редкий стук.       Но чуда не произошло. Кузнецова так и не пришла в себя. Её белая кожа, плотно закрытые веки, посиневшие губы — всё казалось страшной, необратимой противоположностью той живой Вике, которая смотрела на Макса в библиотеке. Той Вике, которая пыталась сказать, что она рядом, а он ушёл курить.       Окурок обжёг пальцы, и вспышка физической боли заставила Морозова снова вернуться в реальность холодной, пустой спальни. Парень швырнул тлеющий фильтр в сугроб на подоконнике. Огонёк мгновенно погас, с тихим шипением растворившись в снегу.       В ушах всё ещё стоял давящий гул. Макс медленно повернул голову и посмотрел на запертую дверь комнаты. Даша, из-за которой он в последние дни готов был рушить мир, рвать когтями стены и выть от ревности, сейчас находилась где-то там. Живая. Наверняка сидела в своей комнате или в библиотеке, захлёбываясь слезами, а Андрей обнимал её за плечи, пытаясь успокоить.       Морозов прислушался к себе, ожидая привычного всплеска гнева или укола в груди. Но этого не происходило. Внутри воцарилась звенящая, бесцветная пустота. Ему было абсолютно, глубоко наплевать.       Вся эта мыльная опера с изменами, колодцами и драмами за секунду обесценилась, превратившись в ничтожный фарс. Даша жива. И он сам тоже жив. У них обоих впереди целое «завтра».       А для Вики «завтра» больше не никогда не наступит. Девочка из массовки, чьё присутствие Макс всегда принимал как должное, забрала с собой единственное настоящее, что было в этих стенах — бескорыстную, тихую преданность, которую Морозов не заслужил, но которой так отчаянно гордился где-то глубоко внутри. Кузнецова была единственной, кто ничего от него не ждал, не требовал и всё равно хотел быть рядом.       Макс потянулся за новой сигаретой, но зажигалка выскользнула из пальцев и с тихим стуком упала на пол.       Собственная фраза, брошенная сгоряча, возвращалась к парню эхом, обретая совершенно иной, уродливый смысл.       «Для меня единственная».       Это стало приговором. Собственноручно подписанным и приведённым в исполнение в ту самую секунду, когда Морозов швырнул грязную тряпку на стол и ушёл. Он остался наедине со своей «единственной» Дашей в огромном, занесённом снегом пансионе. Остался в мире, где ему больше никто и никогда не положит руку на плечо, чтобы просто напомнить, что вселенная гораздо больше, чем его уязвлённое эго.       Макс прикрыл окно, отрезая себя от воя зимнего ветра, и сполз на пол, утыкаясь лицом в колени. В темноте пустой комнаты он понял, что убираться вместе с Викой в библиотеке — это не наказание. Настоящее наказание началось только сейчас, и отбывать его ему предстоит всю оставшуюся жизнь.