Глава первая. Удар гонга.

Оправдательный приговор прозвучал как удар гонга — тяжёлый, необратимый, разрывающий тишину подземного зала. Гарри сидел на жёсткой скамье, чувствуя, как напряжение последних недель сползает с плеч липкой усталостью. Амелия Боунс подводила итог, скрипя пером по пергаменту, Корнелиус Фадж неохотно кивал — всё это походило на сон, слишком долгий, чтобы закончиться так просто. Он искал взглядом крёстного. Инстинктивно. По привычке. Потому что последние два года Сириус был рядом всегда — незримо, через письма, через рискованные встречи в камине, через ту отчаянную веру, которую никто другой не дарил Гарри. Но сегодня его не было. И не могло быть. Сириус Блэк оставался беглецом, человеком без лица для Министерства, и даже Дамблдор не смог бы провести его в зал суда незамеченным. — Ты свободен, Гарри, — сказал директор, и в его голосе сквозила усталость победителя, который слишком хорошо знает цену победам. Гарри кивнул. Вышел в коридор. Гермиона бросилась ему на шею с приглушённым всхлипом, Рон хлопнул по плечу, пытаясь скрыть собственные слёзы за неуклюжей шуткой. Но внутри Гарри оставалась пустота — там, где должно было быть место Сириусу. --- Гриммо, 12 встретил его запахом пыли и запустения. Кикимер бормотал что-то о «незваных гостях» и «позоре крови», но Гарри не слушал. Он поднялся на второй этаж, где в гостиной, за вечно задёрнутой шторой, сидел Сириус. Крёстный не встал при его появлении. Не улыбнулся. Он сидел в продавленном кресле у погасшего камина, сжимая в руке стакан с янтарной жидкостью. На столике рядом — пустая бутылка. — Ну, — сказал Сириус, не глядя на Гарри. — Поздравляю. Ты не в Азкабане. Голос его звучал глухо, с хрипотцой. Гарри сел напротив, пытаясь поймать взгляд крёстного, но тот смотрел куда-то сквозь стену. — Ты не пришёл, — тихо сказал Гарри. — Я понимаю, ты не мог. Но я надеялся… — Не мог? — Сириус усмехнулся, и усмешка вышла горькой. — Я никто, Гарри. Меня нет. Для Министерства, для Ордена, для тебя… Я просто тень, которая пьёт виски и ненавидит себя. Он опрокинул стакан, зажмурился, а когда открыл глаза — они были влажными. — Ты должен был остаться, — прошептал он так тихо, что Гарри не сразу разобрал слова. — Если бы тебя исключили, если бы они признали тебя виновным… ты был бы здесь. Со мной. А теперь ты вернёшься в школу, и я снова останусь один. Гарри не нашёл ответа. Он смотрел на человека, который был для него ближе всех, и видел не героя из детственных фантазий, а сломленного мужчину, слишком долго жившего прошлым. Сириус резко поднялся, пошатнулся и вышел, хлопнув дверью спальни. В гостиной остался только запах алкоголя и пустота. --- Дни потянулись серой лентой. Гарри ночевал на Гриммо — Дамблдор позволил юноше не возвращаться к Дурслям до начала следующих летних каникул. Сириус почти не выходил из комнаты, а когда выходил — молчал или пил. Иногда сквозь тонкие стены Гарри слышал странные звуки — не то всхлипы, не то слова, обращённые к кому-то незримому. На третий день Гарри не выдержал. Он пнул ножку дивана так, что та жалобно хрустнула, схватил со стола грязную кружку и запустил её в стену. Керамика разлетелась осколками с резким, удовлетворяющим звоном. — Да что с тобой не так?! — выкрикнул он в сторону закрытой спальни. Голос сорвался на петушиный хрип — подростковый, злой, беспомощный. — Ты вообще меня видишь? Я здесь! Живой! Не в Азкабане и не мёртвый! А ты ведёшь себя так, будто я уже уехал! Тишина. Гарри сжал кулаки, дыша рвано, и почувствовал, как к горлу подступает обида. Ему было почти пятнадцать. Он прошёл через турнир Трёх Волшебников, через смерть Седрика, через воскрешение Волан-де-Морта. Видел, как убивают людей на его глазах. А здесь — пустая бутылка и молчание, более громкое, чем любой Круциатус. Он хотел заорать ещё, может быть, запустить чем-то потяжелее, но вместо этого выскочил на улицу и прошагал до сквера за углом, где сел на мокрую скамейку и уставился в серое лондонское небо. Слёзы душили его — злые, подростковые, беспомощные. Он вытер их рукавом, выругался сквозь зубы, потом ещё раз, громче, пугая голубей. "Почему он меня не замечает? Почему для него важнее те, кто умер сто лет назад, а не живой я?" --- В тот же вечер, когда Сириус забылся тревожным сном на продавленном диване — его длинные волосы разметались по подушке, пальцы судорожно сжимали край одеяла, — Гарри увидел фотографию. Она выпала из кармана его куртки, лежавшей на полу. Он поднял её. Старая, выцветшая, с загнутыми краями. На ней смеялась девушка — молодая, красивая, с волосами цвета спелой пшеницы, заправленными за ухо. Мантия Гриффиндора. Значок старосты. Глаза светлые, живые, даже на потускневшем снимке — такие, будто она только что услышала лучшую шутку на свете и сейчас расхохочется в голос. На обороте знакомым почерком было выведено: «Марлин, шестой курс. Не забывай улыбаться». Почерк Сириуса. Гарри узнал бы его из тысяч — тот самый размашистый, уверенный, с хвостиками, которые раньше казались ему такими взрослыми, почти музыкальными. Но сейчас буквы выглядели иначе. Слишком старательно, слишком бережно. Словно каждое слово выводилось дрожащей рукой, уже зная, какую боль придётся нести. Гарри замер. Он слышал это имя раньше — мельком, в разговорах взрослых, всегда приглушённых, всегда обрывающихся на полуслове. «Марлин Маккиннон» — раз, «бедная Марлин» — два, «Сириус тогда совсем голову потерял» — три, и сразу тишина, глоток чая, и следом взгляд всегда отведённый куда-то в сторону. Он аккуратно положил фото на место — туда, где оно лежало, будто ничего не случилось. Но в груди уже поселился холодный, требовательный зуд. Вопрос, который не давал уснуть всю ночь: кто она? и почему её улыбка до сих пор разбивает сердце человеку, который не боялся ничего на свете? --- Через несколько дней пришёл Ремус. Они пили чай на кухне — мятный, крепкий, чтобы заглушить затхлый запах дома, который даже магия не могла выветрить окончательно. Сириус отсыпался после очередного запоя; из его комнаты доносился тяжёлый, прерывистый храп. Гарри долго мялся, крутил в пальцах ложечку, смотрел, как растворяется сахар. А потом просто выпалил: — Ремус. Кто такая Марлин? Люпин поперхнулся. Поставил чашку на блюдце так резко, что та звягнула, вытер губы тыльной стороной ладони. Его лицо — всегда такое спокойное, почти мудрое — вдруг стало серым, как старая бумага. — Одноклассница, — сказал он слишком быстро. — Подруга Лили. Гриффиндорка. Погибла во время первой войны… всю семью убили Пожиратели. А с Сириусом … они встречались на шестом курсе. Недолго. Гарри почувствовал, как внутри закипает раздражение. Этот уклончивый тон, этот взгляд в сторону — в окно, на затянутое тучами лондонское небо, куда угодно, только не на Гарри. Ремус всегда так говорил, когда врал. Или когда боялся правды. — Ты опять это делаешь, — бросил Гарри, отодвигая кружку так, что чай плеснулся через край. — Ты всегда так делаешь. Говоришь гладенько, чтобы я отстал. Но я не маленький, Ремус! Что случилось? Почему он пьёт из-за какой-то девушки, которая умерла пятнадцать лет назад? — Не какой-то, — тихо сказал Люпин. — Вот именно! Не какой-то! Так скажи! Люпин поднял на него глаза — усталые, старые, жёлтые в уголках, как у пса, который слишком много видел. И в них была такая боль, что Гарри на секунду испугался. — Некоторые вещи лучше не ворошить, Гарри, — сказал Ремус глухо, почти беззвучно. — Поверь. Сириус сам расскажет, если захочет. — Он не хочет! Он вообще ничего не хочет, кроме как пить и смотреть на эту дурацкую фотографию! — Гарри вскочил, стул грохнулся на пол, но он даже не заметил. — Ты видел, во что он превратился? Это не просто скорбь, Ремус! Это… это как будто он убил её сам! Тишина повисла в кухне такая плотная, что зазвенело в ушах. Люпин медленно, очень медленно положил руки на стол. Костяшки его пальцев побелели. — Не говори того, о чём пожалеешь, — сказал он. Голос его звучал ровно, но в этой ровности была сталь. — Ты не знаешь всей правды. — Так расскажи! — закричал Гарри. Ему было почти шестнадцать, он устал, он был зол, он хотел, чтобы кто-то — кто угодно — наконец перестал обращаться с ним как со стеклянным. — Расскажи, что он сделал! Сказал что гадкое? Изменил ей? Подставил? Предал? Да что может быть настолько ужасное чтобы пить сутками и плакать во сне? Ремус поднялся. Медленно, опираясь на столешницу, словно делая акцент на своих травмах из-за прекращений во время каждого полнолуния. Подошёл к Гарри почти вплотную — так близко, что мальчик видел каждую морщинку у его глаз. — Нет, Гарри, — сказал он шёпотом, но шёпот этот был громче крика. — Не измена. Не ссора. Не злые слова. То, что сделал Сириус… это хуже. Намного хуже любого поступка на которое только способен человек. И если ты его любишь — не спрашивай. Потому что, когда узнаешь, ты никогда не сможешь смотреть на него по-прежнему. И вот этого он уже точно не переживёт. Он развернулся и вышел. Не попрощавшись. Даже не взяв свою потрёпанную сумку. Гарри остался стоять посреди кухни, среди остывшего чая и тяжёлой, давящей тишины. В груди пульсировало странное чувство — смесь страха и какого-то дикого, почти запретного любопытства. "Хуже измены. Хуже предательства. Какой поступок может быть настолько ужасным?" --- Решилось всё в ту же ночь. Гарри лежал в своей комнате — бывшей спальне Регулуса Блэка, где на стенах до сих пор висели выцветшие значки «Слизерина» и пожелтевшие лозунги в поддержку Волан-де-Морта. Он не спал. Ворочался с боку на бок, сжимая подушку, а в голове крутились обрывки: улыбка Марлин, глухой голос Ремуса, пустые бутылки на столике у камина. И вдруг — как удар молнии. «Некоторые поступки не исправить. Не потому, что нельзя вернуть время». Он сел на кровати. Сердце колотилось где-то в горле. Ремус сказал это специально. Или нечаянно, но сказал. «Не потому, что нельзя вернуть время». Значит, можно. Значит, есть способ. Иначе с чего бы Люпин обмолвился об этом? Гарри спустил ноги на холодный пол. Натянул джинсы поверх пижамных штанов — нелепо, торопливо. Выскользнул в коридор. Дом молчал. Только Кикимер где-то внизу бубнил себе под нос, перебирая кастрюли. Спальня Сириуса была приоткрыта — изнутри доносилось тяжёлое, прерывистое дыхание спящего. Гарри вошёл на цыпочках. В комнате пахло виски, старым пергаментом и чем-то ещё — горьким, незнакомым, похожим на сожаление. Везде царил хаос: разбросанные вещи, смятые простыни, стопки газет за три года. На туалетном столике — та самая фотография, прислонённая к зеркалу. Марлин улыбалась ему с выцветшего снимка, и в темноте её зубы светились призрачно. Гарри не знал, что ищет. Письмо? Дневник? Любое объяснение, любой ключ к тому, что так мучило Сириуса, ведь перед тем как принимать какие-либо меры во имя спасения любимого крёстного, юноше было необходимо узнать всю правду в мельчайших подробностях. Он методично, стараясь не шуметь, перебирал ящики письменного стола. Старые чернильницы, сломанное перо, фотографии с Хогвартса (совсем старые, ещё с его молодым отцом), пачка писем от Дамблдора, завязанная ленточкой… И в самом дальнем ящике, под слоем пыли, — маховик времени. Гарри замер. Медленно выдохнул. Он был не таким, как у Гермионы. Не изящный, не золотой, не с тонкой цепочкой. Этот был массивным, древним, из тёмного металла, с рунами, которые тускло светились в темноте собственным, внутренним светом. Гарри протянул руку — и отдернул. Пальцы покалывало. "Откуда он здесь? Сириус никогда не говорил о том, что у него есть маховик. В Министерстве такой просто так не валяется. Это… это чей-то тайный запас? Дамблдора? Ордена? Или сам Сириус собирался…" Воспоминание накрыло его с головой. Третий курс. Больничное крыло. Слова Дамблдора о могуществе и одновременно об опасности времени. Манипуляции Гермионы с этим магическим артефактом, когда часы, и мир начинали плыть назад, и время становилось послушным, как надрессированная собака. Гарри сжал маховик. Ладони взмокли. Он мог это сделать. Мог отправиться назад. Недалеко — буквально лет на пятнадцать, этого было вполне достаточно, чтобы успеть. Предупредить родителей о Питере Петтигрю. Узнать правду о Марлин — ту, которую Ремус боялся произнести вслух. Попытаться исправить то, из-за чего Сириус до сих пор просит прощения у темноты. — Ты чего творишь, а? — прошептал он себе под нос, голос дрожал. — Ты вообще понимаешь, на что идёшь? Дамблдор сказал, что время — вещь опасная. Но это же действия во благо, да? Всё для того, чтобы мама, папа, Марлин и Сириус… были живы и счастливы! От опознания того, что он прав, юноше становилось страшно. Где-то внизу Кикимер завыл — заунывно, как по покойнику. Гарри вздрогнул, выругался сквозь зубы — грязно, по-взрослому — и сел на край кровати Сириуса, всё ещё сжимая маховик в побелевших пальцах. — Ты не оставил мне выбора, — сказал он спящему крёстному. — Я не могу смотреть, как ты умираешь. И я не могу жить с мыслью, что их можно было спасти. Всех. И маму. И папу. И ту девушку из-за которой ты сейчас так мучаешься! Сириус не ответил. Только застонал во сне и перевернулся на другой бок, натягивая одеяло на плечи. Гарри глубоко вдохнул. Встал. Сжал маховик обеими руками. — Ладно. — Голос его прозвучал удивительно спокойно. — Не получится — значит, не получится. Но если я не попробую… я буду не лучше тебя. Он закрыл глаза. В ушах стучала кровь. Перед глазами стояли родители — с того снимка, которого у него никогда не было, живые, смеющиеся, отец треплет мамины волосы, а она отмахивается и хохочет. Марлин с её пшеничными волосами, заправленными за ухо. И Сириус — молодой, чистый, без пустых бутылок и мешков под глазами. — Прости, — прошептал он. — Но я должен. И повернул маховик. Один оборот. Два. Три. Комната поплыла, стены растеклись, как акварель под дождём. Гарри почувствовал, как время схватило его за шиворот — жестко, без церемоний — и потащило назад. Сквозь годы, сквозь боль, сквозь чужие тайны, которые не должны были стать его собственной болью. Он не знал, куда приземлится. Не знал, хватит ли одного мальчишки с маховиком в руках, чтобы переписать судьбу. Но он знал одно: он уже всё равно сорвался с места. Как тогда, на третьем курсе — в темноту, в неизвестность, с одним только отчаянным: «А вдруг получится?» Время сомкнулось вокруг него, как холодная вода. И Гарри исчез. А дом на площади Гриммо снова замер в тишине, храня чужие секреты, пустые бутылки и фотографию смеющейся девушки, которая так и не успела познать истинного счастья.