Часть 1

      25 февраля, 2ХХХ г.       Чувство времени окончательно стерлось: за задернутыми шторами день и ночь перестали существовать как различимые состояния.       Сумрак. Сплошной сумрак, никогда не наступивший рассвет, да и ничто не предвещает его.       Томас сказал, что нужно стараться описывать свои чувства на бумаге, обещал, что это поможет. Видимо, я слишком отчаялся, раз послушал его и занимаюсь этим.       Как описать мое состояние?       Нежелание, бессилие, безучастность, отсутствие жажды. Сжатость в мыслях, ощущение замкнутого пространства, даже не вдохнуть полной грудью — что-то не позволяет, сковывает, и вдох упирается в ребра практически сразу. Мое «Я» больше не состоит из принципов, опыта и эмоций, теперь это лишь набор привычек и повторяющихся действий. И пока я буду продолжать делать то, что всегда делал Рафаэль, я, наверное, останусь собой: просыпаться поздно, принимать подолгу ванну, язвить. Писать картины.       Я думал, нет — я надеялся, что за три недели, проведенные здесь, я наконец что-то почувствую.       27 февраля, 2ХХХ г.       Дни вечно пасмурные, небо — выцветшее. Солнечные лучи, кажется, никогда не касались этой земли и не грели ее. Здесь ничего не растет.       Промозглый город с каждым днем мне все более ненавистен, хотя должен признать, это место дарит необъяснимое чувство душевного спокойствия.       3 марта, 2ХХХ г.       Я уже не надеюсь на вдохновение. Привезенные кисти и краски пылятся в этюднике, я не могу к ним даже притронуться, не могу на них смотреть. Они больше не мои.       7 марта, 2ХХХ г.       Сегодня будет закрыто.       От погоды все чаще мигрени, и мне опять снился этот чертов сон. Кости ноют, нужно не забыть написать Томасу и попросить выслать рецепт.       13 марта, 2ХХХ г.       Возможно, это место дарит не спокойствие, а безразличие.       4 апреля, 2ХХХ г.       Кошмары стали приходить чаще.       Деревня залита красно-оранжевым пламенем, но оно меня не трогает, не жжет и не печет. Я могу коснуться его: провести ладонью по языкам, будто глажу пшеничное поле на багровом закате, и в руках отдает только холодом.       Я отчетливо слышу крики, но деревня пустая. Я как-то заходил в один из таких горящих домов, но там никогда никого не было, только огонь на незастеленных кроватях, на столах с недоеденным ужином и в полуоткрытых шкафах. Гарь должна была прожечь мне нос и горло, но, делая вдох полной грудью, я ощущал только свежий воздух. Влажный и прохладный — такой воздух бывает только близко к воде.       И я всегда слышу крики. Каждую ночь.       5 апреля, 2ХХХ г.       Засыпать без снотворного становится невозможным. Напишу Томасу прямо сейчас. На звонок нет ни сил, ни желания. ***       Морской ледяной ветер свистит, щемится в неплотно закрытую оконную раму, пока не срывает створки и не врывается в и без того холодную спальню.       Наверняка уже обед.       Нехотя сползаю с кровати — нужно будет заказать у плотника хотя бы двуспальную — накидываю шерстяной плед и, морщась от холода, подхожу к распахнутому окну. Дерево отсырело.       Можно было бы выбрать дом получше, если бы здесь такие были, хотя лишнее внимание мне сейчас как никогда некстати. Единственный свободный в этой «деревне» дом с ванной, а не душем, — я более чем рад.       Приходится приложить усилие, чтобы совладать с сильным порывом ветра, и наконец оконный замок щелкает, сквозняку остается только жалобно скулить снаружи. На часах без пятнадцати два — сегодня даже встал раньше обычного.       Плетусь на кухню, шаркая тапочками и волоча плед по полу, взгляд задерживается на закрытом этюднике лишь на секунду, по традиции.       Нет, не сегодня.       Я не написал ни одной картины за последние почти два года. Вспоминая об этом — а я каждый день об этом вспоминаю, если не каждую секунду, — я гоню мысли прочь, потому что осознание давит, и с каждым днем перспектива возвращения к творчеству, возвращения к себе самому все больше кажется невозможной. Эти мысли отвратны.       Кухня, как и все в этом городе, маленькая, недостаточная: холодильник, умывальник, узкая столешница и навесной шкаф с одной створкой, обеденный стол метр на метр и два стула. Хотя что вообще означает «достаточно»?       Тянусь к шкафчику, на полке стоят только несколько банок, и достаю самую большую с бумажной этикеткой «Кофе» — его не соберется даже на чайную ложку. Все же придется сегодня выйти.       Турка пустует на столе, пока вещи из шкафа летят на пол одна за другой. Выбросить эти вещи, сжечь или отдать нуждающимся — что угодно, лишь бы не видеть их и не надевать. Они кажутся чужими.       В руки попадаются серый свитер и черные брюки, я устало хмыкаю — пойдет.       Пальто на плечи, ключи в карман — и выхожу из дома. Жители уже успели привыкнуть, что мастер работает в неопределенные часы и дни.       Входная дверь скрипит, цепляясь за вздутый от влаги порог, уличная блеклость и больнично-белый и никогда не желтый свет режет глаза, табличка еще остается висеть надписью «Закрыто» наружу. Без кофе я не начну — никак не могу привыкнуть, что оно имеет свойство заканчиваться.        Пытаясь запереть непослушную дверь, я стараюсь дышать глубоко, чтобы раздражение не овладело мной полностью. Краем глаза замечаю рыжего конопатого мальчика, сидящего на приставленной к моему дому скамейке, — он замечает меня, подскакивает и в два шага оказывается за моей спиной. — Вы — мастер?  — Я. Еще не открыто, — вздутый порог с трудом поддается, дверь, наконец, захлопывается, и я проворачиваю ключ только вполоборота. — Хорошо! Я тогда подожду еще. — С детьми не работаю. — Даже не смотрю в его сторону, хотя глаза и так не разуть. Отступаю вбок и обхожу мальчика. До рынка десять минут пешком. — Но мне уже семнадцать! Будет через месяц! Я уже работаю!  — Сказал же, с детьми не работаю.       Закутываюсь в пальто, прячу руки в карманы, прижимаю голову к плечам — шея покрылась гусиной кожей, и я снова забыл шарф, но возвращаться за ним не стану. Делаю шаг, но мальчик тянет руку и хватается за мое пальто со спины: — Почему как пахать до ночи, так уже взрослый, а как татуировку сделать, так маленький? Я железо колю, это, по-вашему, работа для детей?        Он тянет сильнее, все же заставляя меня остановиться. Взрослый, а ноет как ребенок. Тру переносицу пару секунд, обдумывая, и после оборачиваюсь и смотрю через плечо с прищуром. — Родители есть? — Да. — Вот у них и спроси почему. Расскажи потом, что ответили, — выдергиваю пальто, поправляю и, наконец, направляюсь к рынку.        Мальчик ничего не отвечает, только взмахивает рукой, опускает голову и остается стоять на месте, пиная ногой валяющийся на земле камешек и бубня себе под нос, скорее всего, что-то нелестное, хотя и вид у него больше поникший, чем озлобленный. Меня не должно это волновать, но что-то — совесть? — начинает грызть нутро где-то на пятом шагу, а может, я просто вспомнил, зачем я здесь. Я останавливаюсь, раздраженно вздыхая. — Приходи через месяц. После дня рождения, — говорю не слишком громко — ведь это ему нужно постараться услышать меня. Мальчик мгновенно вскидывает голову, широко улыбается и радостно кричит вслед:        — Спасибо, мастер! Я обязательно приду! Правду говорят, вы — лучший!       Он мгновенно испаряется, не дожидаясь, пока я передумаю. И правильно делает.       Город Вирено с населением в пару десятков тысяч человек брошен в базальтовых скалах над морем. Это самая отдаленная точка на материке, где еще присутствует жизнь. Здесь постоянно облачно, ветрено и дождливо, а ближайший к Вирено город находится в двадцати часах езды на поезде, поэтому люди здесь либо рождаются, живут и умирают, либо уезжают отсюда навсегда.  — Свежие овощи и зелень! Привезены только утром! Подходите! Подходите!  — Только лучший мед, собранный пчелами на сочных лугах! Последние три баночки!  — Эй, мистер, осторожнее! Вы делаете такие сильные шаги, что ваша обувь заплевала мне юбку!        Уличные лавки не сказать чтобы ломились от переизбытка товаров, и торговец пряностями, завернутый в дутую куртку и с красным носом, предлагает мне только два вида кофе. Здесь все просто: есть арабика и есть робуста. Покупай и иди, и будь рад, что купил. — Мне арабику. Три пакета, — я лезу в карман за кошельком и невзначай задеваю локтем кого-то рядом. Слышится глухой удар падающей на землю сумки, и я тяну руку, чтобы поднять, но меня опережают. Я поднимаю голову и встречаюсь взглядом с голубыми глазами. Кудрявая прядь рыжих волос выбивается из платка на голове. Она улыбается и кивает — безмолвное «Ничего страшного», хотя я еще даже не успел извиниться. — Осталось только два, — торговец шмыгает носом, переступает с ноги на ногу, поджав плечи, и забирает мое внимание. — Тогда давайте два, — краем глаза ловлю ее уходящую фигуру.  — С вас двадцать шесть эртонов.  — Да, сейчас, — и когда оборачиваюсь снова, то рядом уже никого нет.        Двадцать шесть эртонов — это тринадцать эртонов за пакет. В прошлый раз было двенадцать, в позапрошлый — одиннадцать. Мне не жалко денег, их у меня достаточно, но я ненавижу, когда мне врут. Я поднимаю взгляд на торговца, тот прячет свой. Достает руки из карманов и начинает укладывать кофе в пакет, мельтеша, и процесс у него занимает слишком много времени, больше, чем нужно — он разыгрывает передо мной занятость, чтобы не было повода встретиться со мной взглядом. Он вызывает отвращение и ненависть. От его шарфа тянутся нитки, а в меховой шапке проплешины. Я кладу на прилавок тридцать эртонов — это намного больше, чем нужно, но и не настолько много, чтобы я запомнился; торговец протягивает мне пакет, и я ухожу, не дожидаясь сдачи.       На рынке гул смеха и споров, дети играют в догонялки, суетясь под ногами. Пакет с кофе висит на руке и бьется о бедро при каждом шаге. Людные места мне никогда не нравились.       В город Вирено приехал некогда известный художник Рафаэль — тот художник перестал писать, не продавал картины и не выставлялся последние два года. Оборвал связи и замкнулся. Поговаривают, то ли художник серьезно заболел, то ли переехал, то ли и вовсе умер. Сам Рафаэль на это ответил бы, что все из перечисленного — правда. В какой-то степени он действительно умер.       Холст всегда был неживым, но он оживал, стоило художнику только прикоснуться кистью. Искусство, а может, чудо или, вы можете сказать, дар, но секретным ингредиентом всегда была собственная душа. Картины всегда были частью создателя: последний штрих забирал с собой и долю чего-то, что спрятано за грудной костью, что прячется глубоко в мыслях и еще не успело обрести словесную форму, а, возможно, никогда ее и не имело вовсе. И если сердце было тревожным и беспокойным, то, высыхая, картина оставляла только долгожданный штиль, умиротворение и даже облегчение. И, отдавая часть себя, ты, в конце концов, получаешь в два раза больше. Это сравнимо с вечным двигателем.       Писать больше не выходило. Кончик кисти замирал на расстоянии пары сантиметров от холста, но рука вскоре опускалась, кисти возвращались в футляр, и свет в студии гас. Каждый вечер, изо дня в день.       Так, в город Вирено приехал не некогда известный художник Рафаэль, но мастер Рафаиль, и холст перестал быть неживым. О нет, он был самым живым на свете — из плоти и крови, дышал, страдал и радовался, терпел и плакал.       И я подумал, может, это меня спасет. *** 10 апреля, 2ХХХ г.       Снова деревня, пламя и крики.       Сценарий всегда один: гулять по черно-оранжевым улицам, зайти в любой горящий дом, наблюдать за его коллапсом и проснуться от разрывающего перепонки крика. И неважно, в какой из домов я зайду, неважно, какую дверь открою, комната внутри всегда одна.       Но сегодня кое-что изменилось.       Я переступил порог самого первого дома — мне хотелось, чтобы сон скорее закончился и я, наконец, проснулся. На столе все те же тарелки в голубой цветочек, ножка стула все так же трещит, догорает, ломается, и стол падает наискось. Посуда скатывается на пол по скатерти и звенит.       Сначала я даже ничего не заметил, подошел к окну и смотрел на утопающую в оранжевом море деревню. Я ждал, пока полы с треском начнут проваливаться подо мной, пока за спиной не услышал робкое: — Привет.       И я замер.       Прежде я никогда во сне не слышал слова настолько отчетливо. Плач, вопль, стоны, невнятная мольба — но не это. Оцепенение проходит не сразу, и я прилагаю неимоверные усилия, чтобы обернуться.       На кровати сидит маленькая девочка.       Девять или десять лет, в пижаме на пуговках. Босые ноги свисают с кровати, и языки пламени щекочут ей стопы, но она как будто совсем не замечает огня.       — Долго меня ждешь?