Часть 1

«Цвета, которых не видит маска» Париж умирал в серых тонах. Не в метафорическом смысле — хотя настроение у горожан было именно такое, — а в самом прямом, физическом. Еще два часа назад бульвары пылали алыми геранью в ящиках под окнами, небо сияло акварельной лазурью, а Эйфелева башня к вечеру окрашивалась в теплый золотисто-медовый свет. Теперь же мир казался старым, выцветшим фотоснимком. Серый пепел лежал на крышах, серый, словно выдохшаяся тушь, дождь моросил из свинцовых туч. — Стиратель в четвертом часу напал на галерею Современного Искусства, — объявила Тикки, сидя на ладони у Мэринетт. Квами выглядела встревоженной, что было неудивительно: акума на этот раз ударила по самому больному месту богини творения. Мэринетт Дюпен-Чен, она же Леди Баг, устало потерла переносицу. Под глазами у нее залегли тени, которых не мог скрыть никакой тональный крем. Последние две недели школа, помощь отцу в пекарне, дежурства в качестве героини и постоянные попытки (увы, все более неуклюжие) привлечь внимание Адриана — всё это превратило её жизнь в беличье колесо. — Знаю, Тикки. План есть. Леди Баг и Супер-Кот атакуют с двух сторон. Он обесцвечивает всё, к чему прикасается. Значит, близко не подходить. — Его эмоции... — Тикки замялась. — Акума питается обидой. Очень старой обидой. Художник, которого никто не понимал. Мэринетт вздохнула. Ей бы сейчас полную грудь свежего воздуха, а не очередную порцию чужих страданий. Но бремя героя не выбирает времени. — Тикки, трансформация! Розовая вспышка, шорох латекса, и вот уже Леди Баг грациозно приземляется на крышу лицея Франсуазы Дюпле. Её брошь-талисман тихо звенел в ритм сердцебиения. — Что за на этот раз? — раздался знакомый голос из-за плеча. Супер-Кот приземлился практически бесшумно, несмотря на свои тяжелые ботинки. Его зеленые кошачьи глаза привычно блестели игривостью, но Мэринетт уже научилась различать в этой игре усталость. Адриан тоже засыпал на уроках в последнее время. — Жертва — художник по имени Каспер Вайс. Сорок лет, талантлив, но ни одной выставки. — Леди Баг пролистала сообщения на йойо. — Крик о помощи его души: «Если мир не видит моих красок, то пусть не видит никаких». — Жестоко, — Супер-Кот скрестил руки на груди. — Обесцветить Париж. Своеобразная месть за нераскрытый талант. — У нас есть координаты. Он сейчас в районе Монмартра, у старой мельницы. Они двинулись вперед, перепрыгивая с одной серой крыши на другую. Город под ними был как карта с выключенной цветовой гаммой. Это угнетало. Леди Баг чувствовала, как её собственные силы — вдохновение, вера в чудо — тоже блекнут, подстраиваясь под настроение акумы. В переулке между двумя серыми домами она заметила фигуру. Худой, сутулый мужчина в обсыпанном краской (бесцветной теперь) берете. Он проводил ладонью по стене — и кирпичная кладка теряла последние оттенки, становясь абсолютно одинаково-серой. — Ловушка, — шепнул Кот. — Смотри, он ведет нас к мельнице. Там узкое пространство. — У нас нет выбора. Мой Люк-кит — единственное оружие на расстоянии. Прикрой меня. Бой вышел тяжелым. Стиратель оказался не просто неудачником-художником, а хитрым тактиком. Он не пытался атаковать их напрямую, а стирал цвет с поверхностей под ногами, делая их скользкими, лишая Леди Баг привычных ориентиров. В какой-то момент Супер-Кот оступился на старой, лишенной всякого рисунка черепице и полетел вниз. — Кот! — Леди Баг метнула йойо, но тот зацепился лишь за воздух — стены вокруг были слишком гладкими, серыми, как наждак. — Не волнуйся, приземлюсь в сугроб, — хрипло бросил он перед тем, как исчезнуть из виду. И тут Леди Баг осталась одна. Стиратель медленно повернулся к ней. Его лицо не выражало ничего, кроме бездонной, всепоглощающей обиды. — Ты думаешь, что ты героиня? — спросил он глухим голосом. — Ты всего лишь еще одна маска. Ты красива, ярка, но кто видит ту, что под маской? Никто! Ты умрешь такой же блеклой, как и я! Он взмахнул рукой — и серая волна ударила прямо в грудь Леди Баг. Она отлетела к стене старой мастерской, чувствуя, как цвет покидает её костюм. Латекс стал пепельным, брошь потускнела, даже её волосы потеряли тот чернильно-черный блеск. «Люк-кит!» — мысленно крикнула она, но оружие откликнулось вяло. Силы таяли. Впервые за долгое время Леди Баг почувствовала не просто усталость, а... обреченность. И в этот момент дверь мастерской позади неё распахнулась. Натаниэль Куртцберг не планировал сегодня быть героем. Он вообще никак не планировал сталкиваться с Леди Баг. В последнее время всё его внимание было приковано к Мэринетт — не к героине, нет, а к той странной, рассеянной и невероятно милой девушке из пекарни, которая каждое утро дарила ему круассан с таким видом, будто это была государственная тайна. Но сейчас он сидел на корточках в своей мастерской, на чердаке старого дома на Монмартре, и пытался понять, почему его карандашные рисунки не желают превращаться в цветные. Три часа он подбирал оттенки для нового комикса о Леди Баг — и всё получалось либо слишком кислым, либо слишком сладким. — Это должно быть как утро, — бормотал он себе под нос. — Прозрачное, немного грустное, но с надеждой. За стеной раздался глухой удар, звон стекла и звук, похожий на упавшее тело. Натаниэль вздрогнул. Он отложил карандаш, подошел к маленькому окошку и выглянул во двор. То, что он увидел, заставило его сердце биться быстрее. Леди Баг — его муза, героиня всех его комиксов, та, чьи приключения он рисовал с почти религиозным трепетом — прижималась спиной к стене его же дома. Её костюм посерел, движения стали медленными, а в глазах... в глазах была такая усталость, которую не способен нарисовать ни один художник. А перед ней стоял Стиратель. Натаниэль слышал о новом злодее — весь квартал говорил только об этом. — Не так, — прошептал Натаниэль. — Так не должно быть. Она не должна проигрывать. В его руке всё ещё был карандаш. Обычный, графитный, 4В. Мягкий, жирный, способный дать тончайшие переходы от серебристого до почти черного. Стиратель занес руку для решающего удара. Леди Баг закрыла глаза. И тогда Натаниэль сделал то, что любой здравомыслящий человек назвал бы безумием. Он выскочил во двор. — Эй, серый! — крикнул он, и голос его сорвался на петушиный фальцет, но отступать было поздно. Стиратель обернулся. Леди Баг распахнула глаза. — Мальчишка, — ухмыльнулся злодей. — Еще один бесцветный мазок в моей коллекции. Он взмахнул рукой, направляя волну обесцвечивания на Натаниэля. Тот, не думая, выбросил перед собой руку с карандашом. И случилось чудо. Серый луч, ударив в графитовый стержень, рассыпался на сотню черно-белых искр, но не коснулся художника. Карандаш вспыхнул тусклым, но плотным светом — словно кусочек ночного неба уместился в деревянной оправе. — Что? — Стиратель отступил на шаг. — Этого не может быть. Моя сила стирает цвет, а не... а что это? Натаниэль, сам не веря своим глазам, посмотрел на карандаш. На грифеле проступили крошечные, мерцающие символы — такие же, как на серьгах Леди Баг. — Я... я не знаю, — честно признался он. Леди Баг воспользовалась заминкой. Собрав последние силы, она рванула вперед, оттолкнулась от плеча Натаниэля и перелетела через голову Стирателя. Её посеревший люк-кит вдруг снова засветился — отраженным светом от карандаша? — Очищение! — крикнула она, и красная бабочка-акума вылетела из порванного берета художника. "Спасибо", — прошептала она, падая на землю, потому что силы окончательно покинули её. Натаниэль подхватил её за секунду до того, как она ударилась о мостовую. — Все в порядке, — сказал он, хотя у самого руки тряслись. — Я... я вас держу. Леди Баг подняла на него глаза. Вблизи она оказалась совсем юной, ровесницей ему самому. На щеке темнел след от серой гари, а из прически выбились пряди черных волос. — Ты... ты меня спас, — прошептала она. — Обычный человек. Как? — Не знаю, — признался Натаниэль. — Карандаш. Я рисую вас. Каждый день. Может быть... Он не договорил. Где-то вдалеке послышались сирены, и Леди Баг, спохватившись, высвободилась из его объятий. — Мне нужно идти. Супер-Кот... — она запнулась. — Пожалуйста, никому не рассказывай о карандаше. — Я никому ничего не рассказываю, — ответил Натаниэль. — Я художник. Мы храним тайны лучше, чем банки. Она улыбнулась — улыбка получилась усталой, но искренней. И прежде чем исчезнуть в переулке, бросила: — Спасибо, рыжий. Ты... ты настоящий цвет в этом сером мире. И она ушла. А Натаниэль остался стоять с карандашом в руке, на котором медленно гасли магические символы. Сердце колотилось где-то в горле. Он только что спас Леди Баг. Но странное дело — в тот момент он меньше всего думал о героине. Пряди чёрных волос, выбившиеся из-под маски, тонкие пальцы, сжатые в кулак перед решающей атакой, и та усталость в глазах — такую усталость он видел только у одного человека. У Мэринетт Дюпен-Чен, которая сегодня в пекарне трижды перепутала заказы и вместо багета выдала ему круассан с грустной улыбкой. «Нет, — тут же одернул он себя. — Не может быть. Леди Баг — это Леди Баг. А Мэринетт — это... это просто Мэринетт. Самая добрая девушка в школе, которая ни разу не засмеялась над моими комиксами. И у неё другие волосы. И глаза... хотя глаза у них одинаковые, голубые, как...» Он вздохнул и побрел обратно в мастерскую. Эскиз, лежавший на столе, изображал Леди Баг с распущенными волосами, стоящую на крыше на фоне заката. Натаниэль посмотрел на рисунок, взял другой лист и быстрыми, нервными штрихами набросал Мэринетт за прилавком пекарни — и тоже с таким же выражением усталой, вынужденной храбрости. «Нет, — повторил он уже вслух. — Я схожу с ума. Это просто совпадение». Он аккуратно сложил оба рисунка вместе и спрятал в папку. Дождь снаружи наконец-то прекратился. И — странное дело — над серым Парижем проступил первый, робкий луч солнца. Окрасил лужи в цвет расплавленного золота. Натаниэль смотрел на этот луч и вдруг подумал, что в мире есть оттенки, которые невозможно украсть никакому злодею. На следующий день в школе было шумно. Все обсуждали вчерашнее нападение, героическую победу Леди Баг, таинственного парня с карандашом (очевидцы уже успели раздуть историю до невероятных масштабов). Мэринетт сидела за своей партой, делая вид, что слушает Адриана, который что-то увлеченно рассказывал про новый дизайн кроссовок. Она не слушала. Она смотрела в окно и думала о Натаниэле. Вчера, после того как она отыскала Супер-Кота (который приземлился в контейнер с гнилыми помидорами, чем был крайне недоволен), она вернулась домой и рухнула на кровать без сил. Тикки, восстановившая немного энергии, долго терлась о её щеку. — Тот мальчик, — тихо сказала квами. — У него в руке был камень силы. Не талисман, не чудо-камень... Но он смог отразить акуму. Это странно. — Он художник, — пробормотала Мэринетт. — И он спас меня. Я даже не спросила его имя. — Ты знаешь его имя. Он из твоей школы. Рыжий. Тихий. Рисует комиксы. Мэринетт села на кровати. Конечно. Натаниэль. Натаниэль Куртцберг, который сидит за две парты от неё, который никогда не поднимает руку, который краснеет, если она с ним заговаривает. Она помнила: он как-то показал ей рисунок — Леди Баг, сражающуюся с Хаосом. Рисунок был невероятным. Живым. Настоящим. «Ты настоящий цвет», — сказала она ему вчера. И сейчас, сидя в классе, поняла, что это была чистая правда. Не лесть, не героический пафос. Просто констатация факта. — Мэринетт? — Адриан тронул её за плечо. — Ты в порядке? Я спросил, пойдешь ли ты на футбол после уроков. — Прости, Адриан, — она улыбнулась привычной, дежурной улыбкой. — У меня пекарня. Папе нужна помощь. Он кивнул и отвернулся, и Мэринетт вдруг с удивлением заметила, что не чувствует привычного томления в груди. В груди была только усталость и странное, теплое любопытство. Перемена. Толчея в коридоре. Мэринетт пробиралась к выходу — ей правда нужно было помочь отцу, но сначала она хотела сказать кое-что Натаниэлю. Просто поблагодарить. Он же не знает, что это была она. Но вчера он спас Леди Баг. И заслужил благодарность. От Мэринетт. Она нашла его на лестничной площадке у запасного выхода. Натаниэль сидел на подоконнике, в наушниках, и что-то быстро рисовал в блокноте. Он не заметил её приближения, и Мэринетт на секунду замерла, рассматривая. У него были красивые руки. Она никогда не обращала на это внимания. Длинные, тонкие пальцы, испачканные графитом, уверенно летящие по бумаге. Светлые, почти рыжие волосы падали на глаза, и он то и дело откидывал их резким движением головы. И сосредоточенность. Абсолютная, тотальная. Такой сосредоточенности она не видела ни у кого — даже у Адриана, когда тот играл на пианино. — Натаниэль, — тихо позвала она. Он вздрогнул, выдернул наушники и посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то — узнавание, испуг, надежда — всё сразу и по отдельности. — Мэринетт? Привет. — Я... — она села рядом, оставив между ними полметра. — Я хотела сказать... хорошие рисунки. Про вчера. Ты же рисовал битву? — Откуда ты знаешь? — он напрягся. — Все говорят. Парень с карандашом. Это был ты, правда? Я видела тебя в новостях. — Она врала — она сама была там, в гуще событий, но врала правильно, с заботой. — Ты смелый. Натаниэль опустил глаза. Уши у него покраснели. «Как мило», — подумала Мэринетт. Адриан никогда не краснел. Адриан вообще, кажется, был сделан из полированного пластика. — Я не смелый, — пробормотал он. — Я просто... я не мог смотреть, как она проигрывает. Леди Баг. Она... она много для меня значит. — Потому что ты рисуешь её? — Потому что она... — он запнулся, подбирая слова. — Потому что она продолжает бороться, даже когда у неё уже нет сил. Я это вижу. На её лице. В её глазах. Я рисую героев, Мэринетт. Я знаю, когда они притворяются и когда им правда страшно. Мэринетт почувствовала, как холодок пробежал по спине. Он видит. Он действительно видит то, что не замечают другие — ни Адриан, ни её родители, ни даже Тикки, которая всегда рядом. Натаниэль смотрит на Леди Баг как на человека, а не как на икону. — А меня ты когда-нибудь рисовал? — вдруг спросила она. И сама испугалась этого вопроса. Натаниэль покраснел еще сильнее. Его рука инстинктивно прижала блокнот к груди. — Я... может быть, пару набросков. Ты часто попадаешь в поле зрения. Ты... — он проглотил комок в горле. — Ты всегда улыбаешься. Даже когда грустно. — Я грустная? — Иногда. — Он осмелел и поднял на неё глаза. В них была та самая сосредоточенность, с которой он рисовал. — Например, сейчас. Ты улыбаешься, но у тебя под глазами круги, ты смотрела в окно весь урок истории, и когда Адриан говорил с тобой, ты думала о чем-то другом. О чем-то тяжелом. Мэринетт замерла. Никто — никогда — не говорил ей такого. Никто не смотрел на неё настолько... въедливо. С любовью к деталям. — Я просто устала, — выдохнула она. — Я знаю, — ответил Натаниэль. И улыбнулся. Просто, без заискивания, без желания понравиться. — Держи. Он вырвал лист из блокнота и протянул ей. Мэринетт взяла. Рисунок был выполнен углем, быстрыми, энергичными линиями. На нем была изображена девушка, стоящая на фоне огромного, штормового неба. У девушки не было лица — одни наброски, но поза говорила о всём. Спина прямая, голова чуть откинута назад, руки разжаты. Словно она говорит небу: «Я не сдаюсь. Но мне так трудно». Это была Леди Баг. Но это была и она. Мэринетт. — Это я? — прошептала она. — Это то, что я вижу, — ответил Натаниэль. — Когда смотрю на тебя. Сила, которая не хочет показывать свою усталость. Мне... мне нравится в тебе это. И не нравится одновременно. Потому что ты заслуживаешь отдыха. Она хотела заплакать. Ей хотелось разрыдаться в голос, как маленькой девочке, потому что никто — даже её собственное отражение в зеркале — не был к ней так честен. И в то же время она чувствовала странное облегчение. Словно кто-то снял с неё тяжелый, невидимый плащ. — Спасибо, — сказала она, прижимая рисунок к груди. — Натаниэль, спасибо. Он лишь кивнул, снова уткнулся в свой блокнот, но Мэринетт заметила, как подрагивают его пальцы. Она встала, сделала шаг к выходу, но остановилась. — Ты пойдешь сегодня в пекарню? Мои родители пекут новый сорт — с шоколадом и апельсиновой цедрой. Я оставлю тебе один. Самый лучший. — Правда? — он поднял голову, и в его глазах вспыхнуло что-то очень юное, трогательное. — Обещаю. Ты заслужил. И она ушла, чувствуя на себе его взгляд. А по коридору, навстречу ей, бежал Адриан и с порога кричал: — Мэринетт! Футбол отменили! Может, сходим в кино? Она улыбнулась ему — красивой, пустой улыбкой. Тем же тоном, каким говорила с папиными клиентами. — Прости, Адриан. Я обещала помочь одному художнику. Может быть, в следующий раз. И она пошла дальше, не оборачиваясь. А за её спиной Натаниэль рисовал новый лист — на этот раз портрет девушки с распущенными волосами, которая держала в руках багет и почему-то светилась изнутри. *** Следующие две недели стали для обоих временем тихого, почти детективного узнавания. Мэринетт исправно приносила Натаниэлю лучшие круассаны. Он исправно рисовал для неё маленькие открытки — не героические сражения, а какие-то удивительные вещи: кот, спящий на крыше пекарни; вид из её окна, который она никогда ему не показывала, но он каким-то образом угадал; её бабушка с зонтиком. Словно он обладал магической способностью видеть невидимое. — Как ты это делаешь? — спросила она однажды, рассматривая акварель: её отца, мешающего тесто на рассвете. Солнечный луч падал точно на его седые волосы. — Я просто смотрю, — пожал плечами Натаниэль. — И запоминаю. У тебя счастливая семья, Мэринетт. Ты этого иногда не замечаешь, потому что привыкла. Но со стороны это видно. Особенно когда твой отец смотрит на тебя. Она хотела спросить про его семью — но не решилась. Натаниэль никогда не рассказывал о себе. Он был как хороший рисунок: много деталей, но общее настроение ускользает. Между тем атаки Стирателя (который, к всеобщему удивлению, после очищения не исчез навсегда, а вернулся через три дня, еще более сильный и злой) участились. Оказалось, что художник Каспер Вайс был не просто обижен, он был одержим идеей обесцветить весь мир, чтобы доказать свою значимость. Леди Баг и Супер-Кот сражались с ним снова и снова, и каждый раз бой становился всё тяжелее. — Он запоминает наши приемы, — выдохнул Супер-Кот после очередной неудачной стычки. — Мы должны найти его слабое место. Леди Баг кивнула, но думала она не о стратегии. Она думала о карандаше Натаниэля. После первого боя символы на грифеле исчезли, и карандаш стал обычным. Но Тикки подтвердила: талисман не перестал быть талисманом. Он просто ждал. — Квами силы творения, — прошептала Мэринетт той ночью, глядя в потолок. — Он художник. Он не просто создает картины, он... он видит суть. Может быть, поэтому карандаш среагировал? — Возможно, — Тикки зевнула. — Но по правилам, только избранные могут пользоваться камельками. У него нет камня. — Зато у него есть дар. Разговор с Натаниэлем о карандаше состоялся спустя два дня. Мэринетт подловила его на пустой лестничной площадке и сказала прямо, глядя в глаза: — Натаниэль, тот карандаш... он больше не светится, да? Он удивленно моргнул. — Откуда ты... — Я видела новости. И я... я хочу, чтобы ты знал. Если он снова засветится, не пугайся. И не рисуй ничего, что связано с Леди Баг. Не сейчас. — Почему? — его голос стал тише. — Ты знаешь что-то, чего не знаю я? Мэринетт колебалась секунду. Она не могла открыть ему свою тайну. Но она могла сказать правду, обернутую в полунамёк. — Леди Баг — моя подруга, — соврала она. — Она рассказала мне про тебя. Про то, как ты её спас. И про то, что её талисман почему-то отозвался на твой карандаш. Она считает, что ты можешь быть особенным. Не как герой, а как... как художник, который умеет видеть скрытое. Натаниэль долго молчал. Потом достал из кармана тот самый карандаш — потертый, с обгрызанным концом, совершенно обычный. — Он не светится, — сказал он. — Но что-то изменилось. Раньше я просто рисовал. А теперь... теперь, когда я думаю о человеке, я вижу его по-другому. Не оболочку. А цвет его души. У тебя, например, цвет апельсина и грозы. Тёплый, но с тревогой. Мэринетт вздрогнула. — А у Леди Баг? — Она... — он отвел взгляд. — Её цвет я не могу разобрать. Как будто кто-то наложил поверх ее настоящего цвета слой блестящей краски. Но под ним — такой же апельсин и такая же гроза. В груди Мэринетт всё оборвалось. Он знает. Не фактом, нет — интуицией. Чувством. Художественным чутьём. — Никому не говори об этом, — попросила она, взяв его за руку. — Пожалуйста. Есть вещи, которые нельзя называть вслух. Они могут стать опасными. Он посмотрел на их соединенные руки. Его пальцы, в графите, её — в муке. Такие разные, но лежат вместе удивительно естественно. — Я умею хранить тайны, — сказал Натаниэль. — Я художник. Мои рисунки говорят больше слов, но я никому их не показываю, кроме тебя. И Леди Баг, конечно. Но она далеко. — Не так далеко, как ты думаешь, — прошептала Мэринетт. И быстро ушла, потому что в её кармане завибрировал йойо — новое нападение Стирателя. Часть 5. Теория смешения цветов Решающая битва произошла в воскресенье, в полдень. Стиратель — теперь называвший себя не иначе как "Анти-Генезис" — выбрал местом своей финальной атаки Лувр. Идея была проста и чудовищна: обесцветить величайшие произведения искусства, стереть краски с "Джоконды", "Свободы на баррикадах", превратить их в серые пятна. Без цвета не останется эмоций, без эмоций — надежды. Париж падет. Леди Баг и Супер-Кот прибыли первыми, но Анти-Генезис был готов. Он выстроил вокруг Лувра гигантский барьер из чисто белого света — всё, что касалось его, становилось не серым, а абсолютно белым, пустым, небывалым. — Это конец, — прошептал Супер-Кот, когда его ботинок задел край барьера и моментально потерял цвет, став похожим на фарфоровую статуэтку. — Нам не пройти. Леди Баг смотрела на музей. На её глазах "Крылатая Победа" теряла патину, превращаясь в гипсовую копию самой себя. Внутри что-то надломилось. Это был не просто бой — это было уничтожение красоты. А без красоты её сила творения становилась бессмысленной. — Тикки, — прошептала она. — У меня есть план. Но он безумен. — Какой? — Натаниэль. Она отступила за колонну, быстро набрала сообщение (обычное, человеческое, на телефон) и побежала прочь, оставив Супер-Кота отвлекать злодея. Сообщение было одно: «Карандаш. Нарисуй цвет, которого нет. Срочно. Лувр. М.» Натаниэль получил его, когда сидел в своей мастерской и дорисовывал новый комикс — именно ту сцену, где Леди Баг проигрывает и её спасает молчаливый художник. Он посмотрел на карандаш, лежащий рядом. Тот не светился, но в глубине грифеля пульсировала крошечная оранжевая искра. «Цвета, которого нет, — повторил он вслух. — Такого не бывает. Разве что...» Он схватил лист бумаги, закрыл глаза и начал рисовать. Не думая. Не анализируя. Просто чувствуя. Он вспомнил утро в пекарне, когда Мэринетт протянула ему круассан, и солнечный свет упал на её ресницы. Вспомнил её смех, когда он показал ей карикатуру на мистера Пижона. Вспомнил, как она смотрела на его рисунки — не как на детскую забаву, а как на откровение. Вспомнил, каково это — быть невидимкой в школе, парнем, которого замечают только когда нужен оформитель стенгазеты. И каково это — быть замеченным ею. Когда он открыл глаза, на листе был не рисунок. Был свет. Теплый, густой, меняющий оттенок от апельсинового до лавандового, переливающийся как северное сияние. Это был цвет её имени. Цвет её души. Цвет, которого действительно не существовало в природе, но он был — здесь, на бумаге. Карандаш в его руке вспыхнул ослепительной белизной, а потом покрылся символами — десятками, сотнями, они вились по дереву как живая лоза. — Иди, — прошептала Тикки откуда-то из-за спины, но Натаниэль не услышал. Он уже бежал к Лувру. Когда он прибыл, барьер Анти-Генезиса почти поглотил восточное крыло. Супер-Кот лежал на земле, его костюм наполовину стал белым. Леди Баг, шатаясь, уклонялась от серых лучей, но её движения были похожи на танец в замедленной съёмке — слишком медленный, слишком усталый. — Стой! — крикнул Натаниэль, выбегая вперед с карандашом и бумагой. Анти-Генезис повернулся к нему. В его глазах мелькнуло узнавание. — А, мальчик с карандашом. Пришел снова портить мне игру? Твой графит — всего лишь углерод. Его можно стереть. — Попробуй, — ответил Натаниэль, и голос его не дрожал. Он поднял свой рисунок — тот самый, с цветом, которого нет. И швырнул его в лицо злодею. Лист бумаги, не долетев, превратился в вихрь. Оранжево-лавандовый свет ударил в белый барьер, и барьер... изменился. Он не разбился и не исчез. Он окрасился изнутри, словно акварель, растекающаяся по мокрой бумаге. Оттенки поползли по всем направлениям, впитываясь в серые пятна, вытесняя их, возвращая цвет. — Что ты делаешь? — взревел Анти-Генезис. — Это мой мир! Мой! — Твой мир — это ложь, — сказал Натаниэль. — Ты обижен, но это не делает тебя правым. Краски нельзя украсть. Их можно только разделить. Леди Баг смотрела на происходящее, не веря своим глазам. Карандаш Натаниэля создавал не иллюзию — он создавал новую реальность. Цвет, которого не существовало, заполнял пустоту, оставленную злобой. Она рванула вперед, в самое сердце барьера, туда, где метался Анти-Генезис. Её серьги ярко светились — в ответ на этот новый, невозможный цвет. — Время разложения! — крикнула она, швыряя люк-кит. Красная бабочка вылетела из груди художника, но на этот раз не одна — за ней тянулся шлейф оранжево-лавандового света. Акума была не просто вырвана, она была... перекрашена. Переосмыслена. Каспер Вайс упал на колени, и его берет, наконец, снова стал разноцветным — грязно-зеленым, выцветшим красным, но настоящим. — Простите, — прошептал он, закрывая лицо руками. — Я не хотел. Я просто хотел, чтобы меня заметили. Супер-Кот, с трудом поднявшись, похлопал его по плечу. — Тебя заметили, приятель. Весь Париж тебя заметил. Иди лечиться. А Леди Баг повернулась к Натаниэлю. Он стоял, прислонившись к колонне, и его карандаш медленно тускнел — но теперь в его руке остался не просто графит, а тонкий, едва заметный оранжевый стержень. — Ты спас всех, — сказала она. — Снова. — Я просто нарисовал то, что чувствовал, — ответил он, улыбаясь. — Твой цвет. Ну... её цвет. Мэринетт. — Он запнулся. — Это странно, да? Леди Баг сняла маску. Прямо перед ним. Не потому что она приняла решение, не потому что Тикки разрешила. А потому что больше не могла лгать человеку, который видел её цвет сквозь любые барьеры. Натаниэль смотрел на Мэринетт — усталую, в посеревшем костюме, с распущенными волосами и голубыми глазами, полными слез — и не говорил ни слова. Только протянул руку и осторожно, словно боясь сломать, вытер каплю с её щеки. — Я знал, — прошептал он. — То есть не знал. Но догадывался. С того самого утра в пекарне. — Ты поэтому рисовал меня? — спросила она. — Я рисовал тебя потому, что ты... — он посмотрел на свой карандаш, потом на неё. — Ты не нуждаешься в маске, Мэринетт. Ты красивее любой героини. Просто когда ты улыбаешься по-настоящему. Где-то сзади кашлянул Супер-Кот, который только что пришел в себя и теперь таращился на них обоих с выражением крайнего изумления. — Я... я, кажется, пропустил самый интересный сезон, — пробормотал он. — Леди Баг, ты... — Я всё объясню позже, — устало сказала она. — А сейчас, если ты не против, я хочу... я хочу просто побыть собой. Без маски. Хотя бы пять минут. Натаниэль взял её за руку. Его ладонь была теплой, сухой, с мозолями от карандаша. Идеально подходила к её ладони, испачканной мукой и тающей магией. — Пойдем, — сказал он. — Я угощу тебя кофе. Не знаю, пьют ли супергерои кофе, но Мэринетт, по-моему, очень нуждается в отдыхе. — Ты прав, — она улыбнулась — той самой улыбкой, которую он назвал настоящей. — И я знаю одно местечко. У него там потрясающие круассаны. И они ушли — тихий художник и девушка с цветом грозы и апельсина, взявшись за руки, по серому, медленно возвращающему краски Парижу. А Супер-Кот остался стоять с открытым ртом и внезапно осознал, что его, кажется, только что... не выбрали. Впрочем, учитывая, как много он пропускал из-за собственной занятости и наивности, это было даже честно. Эпилог. Портрет на память Через месяц Натаниэль закончил свою лучшую работу. Это была не картина и не комикс — это была целая стена в новой галерее современного искусства, которую открыли в честь победы над Анти-Генезисом. На стене был нарисован Париж, но не обычный, а увиденный глазами человека, который научился различать цвета, недоступные другим. В центре композиции стояла девушка в красном платье с черными волосами, развевающимися на ветру. Она не держала в руках йойо, не носила маску. Она просто стояла на крыше пекарни и смотрела вдаль, держа в одной руке круассан, а другой — сжимая пальцы невидимого художника. — Это лучшая твоя работа, — сказала Мэринетт, стоя рядом с ним на открытии. — Ты показал меня настоящую. — Я показал тебя, — поправил Натаниэль. — Ты всегда была настоящей. Просто раньше я боялся это рисовать. Она поцеловала его в щеку — легко, между прочим, но так, что уши у него снова покраснели. И на этой стене, под слоем краски, навсегда остался крошечный оранжевый мазок — цвет, которого нет в природе. Цвет их истории. А в Париже снова светило солнце, и краски были ярче, чем когда-либо. Потому что даже у супергероев иногда есть право на тихое, человеческое счастье без масок и подвигов. Просто две девушки — одна с карандашом, другая с круассаном — смотрели на закат и знали: иногда самый опасный враг — это собственная усталость, а самый сильный талисман — это тот, кто умеет видеть твой настоящий цвет. Конец.🤍