Чудовище

      Покои императора тонули в гнетущем полумраке, их сковала тяжёлая тишина, и звенья её удавки спёрли дыхание на середине сердечного ритма, сбитого разжигающим кровь ужасом. Он разлился за грудиной расплавленными ножами, вбился в горло рвотным позывом, сжав в кулак все эмоции и инстинкты. Его закаляла другая кровь. Та, что стремительно растекалась от тела Фоэльха по мраморному полу, ловящем в себе отражения свечей, предметов и лиц.       Лиц.       Его лица. Что это с вами, леди? Вы побледнели?       Наследный принц Ро’од стоял перед Тисс так же явственно, как и всегда, и это невозможно было списать на игру разума, на путающую реальность магию, на помутнение восприятия закрывшим рот страхом. Тай эя Эйни был перед ней. Не морок, не иллюзия — его плоть, его живое присутствие, его взгляд, которому постепенно возвращалась привычная зелень радужки глаз и теряющиеся в ней чёрные зрачки. Тьма, как скомканная дымчатая органза, слетала с его облика, растворяясь в пространстве, и его внешность приобретала все знакомые черты. Живой цвет лица, мимика, родинки, несколько тонких складок кожи у уголка губ, искривлённых в лёгком раздражении. Это был Тай. Не проекция мёртвого мага, не древнее проклятие, не колдовство магов круга. Её Тай. Только не принц более.       Туловище императора лежало у подножия кровати с резными столбами, увенчанными фигурами грифонов, и их пустые глазницы будто также смотрели на всё вокруг, как Тисс. Не веря. Не понимая. Густая кровь пропитала шерсть ковра, превращая его искусную вышивку в бесформенное пятно. Голова Фоэльха, отброшенная Таем, откатилась к узорчатой ширме, перепачкав весь пол мерзкими хаотичными разводами. Желудок Тисс скрутило, заставив её опереться рукой о стену, ловя для себя опору. Еле сдерживая рвоту и часто-часто вдыхая, она уткнулась носом в руку и старалась не смотреть вглубь комнаты, чтобы не видеть того, что там произошло. Помогало это скверно.       Это не помогало. — Ты плохо выглядишь, Тисс. К чему столько эмоций?       Лёд интонации, безразличие отведённого в сторону внимания, и он будто бы игнорировал присутствие в комнате ещё одного, третьего живого существа — Веллоры. Обойдя тело Фоэльха, Тай приблизился к золотой чаше с водой и смыл в ней с рук кровь в отрешённом спокойствии, словно это была пыль дорог, а не кровь убитого им отца. Золотое дно темнело, окрашиваясь в багряный цвет, на поверхности воды собирались грязные сгустки того, в чем недавно пульсировала жизнь. Теперь от неё осталась пустая оболочка, лишённая головы, лишённая имени, лишённая всего, на чём держалась власть в империи. Взгляд Фоэльха замер в той же беспомощной неизбежности, и в ней играли блики огней, как в зеркале, в котором отражалась истина.       Тай склонился над ним, подбирая слетевшую неподалеку цепь императора, перезвон драгоценного металла разрезал тишину на мгновение, и принц сжал в своей ладони украшенный рубинами герб династии. Император мёртв. Убит своим сыном, разорван как кормовое мясо, и его убийца разделался с ним с той же холодной точностью, с которой мясник разделывает тушу. На его лице не было ни триумфа, ни ярости, ни малейшего отголоска эмоций, которые должны были бы исказить черты сына, убившего родителя. Только пустота и безжизненность высеченной из мрамора скульптуры, на которую надели человеческую кожу.       Это был тот Тай, которого знала Тисс, но она его не узнавала. Никогда не видела таким пугающе-безразличным, почти что безликим. Его дублет был испачкан кровью, на щеке справа виднелись алые росчерки капель, в глазах ещё будто виднелось марево той чудовищной магии. Он стоял перед телом Фоэльха, рассматривая грязное месиво с циничным изучением случившейся данности и словно думал о чём-то своём. Оценивал. Сравнивал. Просчитывал. Ни капли сожаления, ни отголоска вины. Лишь сухая констатация и удовлетворённость результатом. А вы точно знали его, леди? — Я ведь обещал тебе, что ты доживёшь до моей коронации. Как ты предполагала, это могло ещё случиться?       Его голос звучал спокойно, ровно, с присущей ему властностью. Он смотрел на Тисс с какое-то время, будто ожидая ответа, но она не могла даже взглянуть на него в полной мере. Её трясло, тошнило, лихорадочный стук сердца набатом отдавал прямо в голову, где роились мысли, мешая одна другой и не позволяя хоть что-то понять. Перед ней были все ответы, но, сжимая веки до белых пятен, она их старательно игнорировала, и какая-то часть её хотела просто исчезнуть, раствориться в пространстве, как та магия, которая всё это время была… Сумрак, сказка о проклятии, мёртвый маг. Тай эя Эйни. Смейтесь, леди, смейтесь. Со своей слепоты смейтесь.       Череда жутких смертей, один и тот же изощрённый способ убийства, и все убитые, так или иначе, мешали Таю. Все те, кто ослушался его приказа, осмелился выступить против него. Стражники, тюремщики, придворные. Обезглавленное тело Фоэльха… Как всё просто. Как беспредельно расчётливо. Грязно и жестоко.       Да здравствует новый император. Что же это с вами, леди? Почему так дрожите? Не этого ли вы хотели? Почему не ликуете теперь, не приветствуете императора? Почему вам так… страшно?       Тай смотрел на неё. Но она не могла ответить ему тем же. — Ну что же, это пройдёт… Леди Веллора?       Сухая ирония. Наигранное сокрушение. Абсолютная пустота на дне его глаз. Отвернувшись от Тисс, он наконец взглянул на несостоявшуюся императрицу и выдержал паузу, стянувшуюся на окружающей реальности новой удавкой правды. Леди эя Эменлия поняла эту иронию и смысл, вложенный в неё, намного быстрее, чем Тисс, которая в разбитом неверии прислонилась к стене спиной и смотрела на сестру королевы с оцепенением. Правда била плетью. Золотой. В горло. Без передышки, без растяжения времени, чтобы дать возможность опомниться. Тот, в чьих руках была эта плеть, будто намеренно рассекал ею плоть без вариантов и до крови, разрезая все детские иллюзии одной доверчивой девушки. Словно выводя этим для неё урок, Тай умышленно её не щадил. Дышите, леди, дышите. Вам ещё многое предстоит. Ведь и вправду, как вы думали, он взойдёт на престол?       И это всё, что она могла — стоять и смотреть, как зарождался обещанный мир, какая цена платилась за него. Покои стали для Тисс бездонными, линии стен терялись в пространстве, будто исчезая во тьме. Время воспринималось с трудом, на кончиках пальцев собралось покалывание, а перед глазами плыли контрастные силуэты — всё, что она видела. Тай, Фоэльх, Веллора. С лица последней сошли все оставшиеся краски. Она сделала шаг назад. Ещё один. Упёрлась в бархатную тахту. Она была сильной… — Ваше Величество… Зачем же так грубо?       … сильной шахматной фигурой в его партии. — Яд был бы куда изящнее, чем отсечение головы. Но, впрочем, эти детали нам удастся скрыть от знати.       И он получал всё за размен королевы. В огне камина блеснул клинок кинжала с рукоятью, инкрустированной голубым жемчугом. В своём замедленном восприятии Тисс всё же узнала его, видела в личных вещах Веллоры, и что из этого было более грубым — вопрос, который не предполагал ответа. Убийство фамильным кинжалом с инициалами дома — такая нелепость, но кто об этом подумает, когда есть причина для ненависти? Веллора была идеальной кандидатурой для обвинения, для ро’одской аристократии не потребуются даже доказательства. Как давно он планировал это всё? Когда предрешил её судьбу?       Тисс наблюдала за тем, как Тай небрежно бросил кинжал к ногам застывшей подобно статуе женщины, как тот утонул в луже крови, капли которой разлетелись по тонкому сатину платья не императрицы. Убийцы императора. Кто не поверит? Кто усомнится? Кто будет считаться с мнением Эсшая? Кто закроет им рты? Веллора была как улика на месте преступления — удобная, подходящая. Лучшая из всех возможных претендентов на роль того, кто мог бы убить Фоэльха. Тай приблизился к ней, ступая по крови отца без осторожности, как по воде, и смотрел на эя Эменлия с уличением, с безжалостным обвинением, за которым проступало искреннее отвращение. Так смотрят на врага, прежде чем убить его. Так хищник загоняет свою жертву, неспособную дать достойный отпор. — За убийство императора вас ожидает суд и публичная казнь. Оспорить это решение Эсшаю не удастся, будет только хуже. Потому я советую вам не доживать до суда. Своей смертью вы значительно упростите судьбу вашего королевства.       Он скользнул взглядом по Тисс, слушавшей его с отчаянием и всё ещё отказывавшейся принимать происходящее за реальность. Разлом на её убеждениях и на том, что казалось правдой, бил куда-то в глубину её тела. Сломалось. За этим проступала неприглядная истина и, в сущности, такие очевидные вещи, что её собственная наивность не выдержала — залилась в безудержном смехе внутри. Снаружи же Тисс так и осталась в тишине губ и беспомощном созерцании. Она, это она сломалась.       Смотря на Тая, она пыталась вспомнить, каким она видела его ещё днём, какие улыбки он дарил ей, с каким теплом касался её рук и её лица, что говорил ей. Сколько отличий, сколько похожего, какое количество признаков, по которым она могла понять это раньше. И чистая правда в том, что ему не нужна была власть, чтобы получить её внимание...       На один беспокойный всполох свечи ей показалось, что глаза Тая вновь наполнила мгла, а на губах мелькнула та самая короткая усмешка, которую она могла иногда видеть в моменты их близости. Которую она не понимала. Раньше. Раньше? Он был другим, леди? Вы не замечали до этого этих несоответствий? Не ловили себя на мысли, что вы не знаете его, на том, что вы не можете. Не имеете права ему доверять?.. Ах, глупая и наивная леди. Он целовал вас, и вы помогали ему. Он заплетал ваши волосы, и этими же руками убивал всех, кто мешал ему. Пока вы спали в его кровати, он решал судьбу вашего королевства и готовил мечи для тех, кто станет на его пути. Вы чувствуете за это вину, леди? Ведь это вы бросили этот кинжал к ногам Веллоры. — Аирдаль сможет сохранить трон. Ваша сестра не станет заложницей. Ваш племянник… быть может, доживёт до своей коронации. Ваш же народ не узнает, что такое имперская кара…       Он говорил не только для Веллоры. Его выверенный голос, которым он озвучивал приговор, отбивался эхом в голове Тисс, заставляя наконец осознать, что же произошло. Что происходило с самого начала. — Подумайте, леди Веллора. Одно движение, одна ночь — и вы спасёте тысячи жизней. Разве это не достойная плата за убийство императора. — Которое я не совершала.       Её слова звучали твёрдо. Пройдя первую эмоцию шока, она теперь также смотрела на принца с отвращением, и на это Тай улыбнулся ей снисходительностью. — Вы ведь всё поняли. Вы казались мне не глупой женщиной, хотя, признаю, то, в чём вы оказались замешаны вас совершенно не красит. Но так бывает, когда недооцениваешь врага и веришь ложным сведениям. Ваше имя, в любом случае, войдёт в историю. Потому я предлагаю вам достойную смерть и лучший вариант будущего для вашей страны.       Он оглянулся на тело императора с оценивающим интересом и покачал головой. — Конечно, считается, что подобная казнь — это самая предпочтительная смерть, но… вы и сами видите. Приятного тут мало. Я даю вам выбор. Мне не хотелось бы отправлять в Эсшай ещё одно изувеченное тело…       Во взгляде Веллоры полыхнула ярость, у Тисс же от услышанного и от вдоволь осознанной, собранной в голове мозаики событий подкосились ноги. Мир перед её глазами сделал кувырок, окружение сузилось до ярких, бесформенных пятен, она опустилась на пол тряпичной куклой, бессильно склонив голову к полу, и ей чудилось, что она всё ещё продолжала чувствовать на себе застывший взгляд Фоэльха. Не похожи. Абсолютно не похожи. Как же она не поняла это раньше? — Это был ты?       Неформальное обращение явно резануло по слуху принца, и, чуть сузив взгляд, он посмотрел на Веллору как на редкость назойливое насекомое, которое само напрашивалось, чтобы его раздавили. — У вашей семьи скверный нрав. В том, как вы заканчиваете свою жизнь есть закономерность. Не удивлюсь, если Миарлас также не сможет избежать подобного.       Он подошёл к Веллоре ближе, почти вплотную, оставляя между их лицами незначительное расстояние. Смотрел на неё назидательно, с превосходством охотника, который уже свежевал пойманную дичь и снимал с неё кровавые куски мяса слой за слоем. Так смотрят на того, кто осмелился играть в игру, не зная правил, на того, кто по своей глупости возомнил себя достойным соперником. Тисс уже видела подобный взгляд, но, Боги, даже в нём не было столько жестокости и презрения. Он мог бы свернуть Веллоре шею одним движением руки. Он наверняка хотел этого. Оценивая её, он будто прикидывал, как это можно было сделать более болезненно. — Вы хотели убить императора, развязать в стране войну. Ваша племянница хотела убить меня, и у неё хватило дурости, чтобы попытаться. Вы отравили лорда эя Нанталя без тени сомнения и сожаления, и не остановились бы на этом. Так к чему теперь это лицемерие?       Его рука скользнула вдоль подбородка Веллоры аккуратно, ласково, как в прикосновении давнего любовника. Пальцы очертили линию скул, мимолётно коснулись губ, заставляя Веллору отпрянуть, но его хватка оказалась намного сильнее. Тай притянул её лицо грубо, принуждая смотреть на него и слушать каждое слово, пока он сжимал её горло всё сильнее. Могла ли она что-то сделать? Могла ли она убить его? Загнанная, побеждённая. Беспомощная. Что это с тобой, Тисс? Сделай, ну сделай ты хоть что-нибудь. Ты ведь верна Эсшаю, ты ведь не диковинная скульптурка в этой комнате. Если ты не кукла, то почему ты сидишь на полу, словно тебе обрезали нити? У тебя ведь есть магия, у тебя есть сила? Докажи. Докажи. Ах, они ведь так не похожи. Ах, ты ведь любишь его... Вот только, кого ты полюбила? — Кому как не вам знать, что на пути к власти нет места для чести и справедливости.       В бессилии руки Веллоры, перепачканные кровью императора, сжались в кулаки. В её глазах была злость и страх. Тай видел это. Кажется, он наслаждался этим. Он чуть склонил голову, будто любуясь представшей перед ним картиной, рассматривая женщину перед собой как полотно, на котором изображена битва.       Сделав вдох, Тисс сравнивала. Тисс вспоминала. Нет-нет, не похож сын на отца. — У меня была мысль. Сделать вас своей супругой. Посмотреть, как вы сломаетесь.       Его взгляд оценивающе прошёлся по фигуре Веллоры, отмечая особенности, детали внешности, внимательно проследил каждое изменение эмоций на её лице. Словно играясь, он опустил вторую руку на глубокий вырез её платья, задержался на середине грудной клетки, вслушиваясь в сердечный ритм, и улыбнулся той самой улыбкой, что была общей для всей его семьи. — Преданность, целеустремленность, ум — ценные качества. Было бы интересно наблюдать за тем, как вы медленно лишились бы этого всего, выполняя мои приказы. Вам стоило бы быть благодарной за то, что я выбрал для вас другую роль. Более короткую и менее мучительную. И в ваших силах сделать ещё хоть что-то полезное для своего королевства.       В нехватке кислорода от той крепкой хватки, в которой Тай удерживал её горло, Веллора начала задыхаться и в чистых инстинктах цепляться за его руку, чтобы ослабить давление. Гордая. Непокорённая. Натянутая, как тетива, в стойкости королевской семьи. Вот, что от неё осталось. Вот, что досталось тебе, Тисс. Ведь ты всё слышала, ты, наконец, всё правильно поняла. Ты осознала, какая роль досталась тебе.       Внимание Веллоры опало вниз, на неё, которая так и не сдвинулась со своего положения на полу, не в силах даже полноценно вдохнуть и сделать хоть крохотное движение. Только смотреть. Держаться руками за подол своего платья и смотреть, как рушился её мир, рвался безжалостностью того, кого она полюбила. И с каким изощрённым изыском. Его ложь и его правда, идеальная игра, в которой никто не усомнился. Тисс помогала ей, вела свою роль по составленному скрипту, даже не подозревая, что играет. Он садил в её голову семена, и они прорастали там. Он поливал их ядом любви, и она сама стала готовой на всё. — У вас есть время до рассвета. Кто же вас обманул, леди?       Кровь Фоэльха становилась вязкой, шаги Тая по ней отдавались липким звуком смерти. Привычная и знакомая реальность догорала вместе с воском свечей и распадающимися поленьями в камине. Запах этого распада наполнял лёгкие Тисс тленом и оседал на языке вкусом пепла. Она прибегла к попытке подняться, но тело не слушалось, будто вросло в этот последний фрагмент мрамора, в котором ещё можно было сохранить отрицание. Всё это не могло, не могло быть правдой. Вот она закроет глаза — и произошедшее окажется дурным сном, исчезнет, вернув жизни прежний порядок и веру. Её Тай не окажется таким монстром, её любовь не будет её приговором. Её маленький хрустальный мир не будет разбит в пыль.       Но глаза открывались, и всё оставалось на своих местах: тело Фоэльха, его безжизненные зеркальные глаза, Веллора, стоящая у подножия императорского ложа, как вонзенный в землю меч, которому осталось пережить только одну битву и сломать свой клинок, признав поражение. Тай, прошедший мимо неё, стража, явившаяся на его приказ, стала напротив Веллоры. Тисс взглянула на них, и внутри неё разорвалась истерика. Она знала этих эльфов, видела неоднократно у своих покоев и в замковом крыле принца. Она видела их рядом с Фоэльхом и теперь понимала, что они никогда не подчинялись ему. В их сухих, по-военному холодных глазах не было ни намёка на удивление, шок или панику. Они даже не смотрели на обезглавленный труп своего императора, будто знали уже всё, что случилось этой ночью.       Конечно, они знали. Конечно, они уже ждали следующего приказа своего нового императора. — Ваше Величество, посольство Эсшая взято под стражу. Лорд Айнлот просит аудиенции с вами. — Ему были изложены все условия? — Да, Ваше Величество. Он надеется на вашу милость. — Она будет ему оказана. Вовремя принять сторону победителя — это мудрое решение.       Он подошёл к Тисс. Подняв голову, она столкнулась с его внимательным взглядом. Он смотрел на неё сверху вниз, рассматривал как занятный симптом болезни, которую считал излеченной. Его губы содрогнулись в негодовании, взгляд стал глубже, будто он обдумывал что-то замеченное в себе, что-то, что он не мог понять, и теперь препарировал, разбирал по частям, исследуя это заново. Чуть помедлив, он опустился к ней и, не разрывая обоюдного внимания, дотронулся до её щеки. Склонив голову набок, бережно стёр собравшиеся в уголке глаза слёзы. Чего он ждал? Чего хотел от неё? Зачем она ему? Почему смотрел с таким интересом? Ведь она теперь ему уже не нужна. Эта пешка отыграла свою партию. Ударьте, леди. Отбросьте его руку. Выплесните ему в лицо свою ненависть. Выскажите ему всё, что вы чувствуете. Почему, почему вы молчите? Почему… у вас не вызывает омерзение его прикосновение? Вы не можете любить его, леди! — Отведите леди Тисс к лекарю. Она скверно выглядит.       Не понимая своей реакции, Тисс мотнула головой в отрицании, чем удивила не только себя. Ладонь Тая по прежнему оставалась на её лице. — Нет?       Он приподнял брови, и искренность его замешательства смеялась над девушкой так же, как и раздрай эмоций и чувств, который был у неё внутри. Она вглядывалась в чернеющую бездну его глаз и повторяла себе: «Убей, убей, уничтожь его, как он уничтожил тебя. Заставь его страдать», но в мысли всё равно пробиралось настойчивое: «Предательница». Тисс не могла позволить себе отвести глаз, посмотреть на Веллору, на окружающее, не могла разрешить себе вспомнить, как всё обернулось. Кто он? Зачем она здесь? Какая у тебя роль, Тисс?       Она смотрела на него без понимания себя, её мир горел вокруг, её надежды и вера рассыпались на её руках, а вина стекала по ним подобно крови сквозь рукава. Но она продолжала смотреть в глаза Тая. Ты предательница, Тисс. Да, да, да. — Тогда я провожу тебя в твои покои?       Не вопрос, издержка этикета. Самого неуместного, что только могло быть представленным здесь, в контексте происходящего. Но Тисс кивала в утверждении, вызывая в эмоциях напротив ещё больший интерес и углубляя чужие размышления. Похоже, он недооценил её и ядовитость тех чувств, которые он вырастил в ней.       Тай подхватил её под локоть, его прикосновения были такими же, как и всегда, без грубости и отстранённости, которую можно было бы ожидать теперь. Поправил юбку её платья, вновь оценил её эмоции, заставил теряться её ещё сильнее. Кто он, леди? Кто вы для него? — Ваше Величество, прикажете выделить охрану? — Не нужно. Я отведу её сам. Вы останетесь с леди эя Эменлия и проследите, чтобы всё было выполнено.       Слышишь Тисс? Это конец. Ты больше не увидишь Веллору живой. Посмотри же на неё! Вспомни, кому ты должна быть верна.       Но шаги из комнаты отдаляли её от того, что оставалось позади. Поддержка Тая и его тепло рядом не позволяли ей даже повернуть голову. Перед ней открывался коридор, и с закрытием тяжёлых дверей императорских покоев её жизнь разделалась так же. По пути она видела стражу: двое на повороте, ещё двое перед лестницей — все они, как скульптуры из камня, как детали дворца, который полностью принадлежал Таю. Они все знали, все видели в нём императора, все ждали этого дня, чтобы принести ему новую присягу. Недовольство знати и их возможное непринятие наследника будет удобно разыграно на той фигуре, которую Тай обвинил в убийстве Фоэльха, их гнев и их злость будут направлены на Эсшай. Так будет построен новый мир.       Спускаясь по лестнице, Тисс отгоняла от себя воспоминания, старалась не смотреть на окружающее убранство, чтобы не сталкиваться лицом к лицу с той версией себя, которая ещё днём видела это всё иначе. Та, которая смотрела и улыбалась лордам, ненавидела и боялась Фоэльха, целовала и любила Тая. Эта наивность была убита, ей оторвали голову, вонзили кинжал в хрупкое тело. Сбросили с обрыва. Её палач шёл рядом, повторял каждый её шаг и расшивал её саван своим безмолвием. Он был тем, кого она должна была бояться, тем, кого должна была убить. Но рыба всегда ищет свои сети, а меч стачивается в битвах. Должно быть, уроки жизни усваиваются только так. Когда преданность становится разменной монетой, вера — кривым слепком бездарного скульптора. Любовь — инструментом власти. Только тогда понимаешь, на чём держатся государства.       В её покоях все знакомые ей вещи смотрели на неё как чужие. Она сама не узнавала их и, видя себя в настенном зеркале, не знала, кто это перед ней. Чей это облик, чьё лицо? Не её. Та, в зеркале, и вправду выглядела очень плохо: кожа посерела, глаза стали прозрачными как утренний туман, плечи тряслись словно от холода. Она была похожа на призрак в дорогом одеянии. На золотом тиснении ткани платья виднелись капли крови, редкие, но толкающие на желание сжечь его. Возможно, и самой войти в тот же огонь. — Ты дрожишь.       Отражение Тая в зеркале было иным, цельным, сохранившим весь его образ и крепким, как монолит. Произошедшее не оставило на нём ни одного скола, лишь закалило в его взгляде то, что Тисс видела там всегда. Всегда, да.       Убийство отца не изменило в нём ничего. Та животная жестокость была его частью. Непреклонность его намерений научила его относиться ко всему как к материалу, который нужно было либо использовать, либо избавиться от него. И ты, Тисс, тоже его материал. Ведь так?       Она обернулась к нему неспешно и смотрела. Смотрела. Узнавала его заново. Спокойный, острый взгляд, высокие скулы, бледная кожа. Кровь Фоэльха на нём и в его венах. Кровь императорского рода, создавшая его и выпестовавшая его волю. Но сын не похож на своего отца. Ведь он намного, намного хуже. Кто же он? Что за магия в нём?       Один шаг навстречу, помутнение от яда зелени его глаз, увязка нитей от её рук, которые Тисс сама вручила ему, и теперь не знала другого исхода. Короткий вдох и ненависть, которую Тисс испытывала к себе. — Чудовище.       Тай улыбнулся ей. Искренне. — Да, Тисс.       Чудовищно, искорёженно. Искренне. Как и его прищур, его дыхание, его желание, с которым он притянул её за талию ближе, и с которым он убирал с её ключиц её волосы, обводя шею еле ощутимыми касаниями, лаская её кожу. — Тебе стоило понять это намного раньше. У тебя было всё для этого. Но ты сама выбрала бояться моего отца. Сравнивайте леди, если сможете. — Так переживала за то, что он хочет убить меня…       У его насмешки была только одна трактовка, одна единственная, заплетающая узлы между всеми верёвками, которыми он обвил её мысли, её решения и каждый её поступок. Они тянулись по всему дворцу, империи, доходили до Эсшая, где всё разыгрывалось ровно так, как ему было нужно. И теперь ему доставалась слава победителя — как и регалии императора на его груди. — Нападение… Это был не он?       Ответом на это очередное осознание был его поцелуй в лоб. Целомудренный. Поучающий. Завершающий её ещё один урок, на котором она отвечала так, как нравилось преподавателю. За это ею был получен наивысший балл и награда в виде полного подчинения её страны. Все его слова, его тёплый интерес к Эсшаю — он также говорил то, что она хотела слышать, сплетая её веру прочной тесьмой. Вы думали, что это было кружево, а оказалась липкая паутина. Сети для глупой рыбы. — Конечно, нет, Тисс. Неприятно, но не смертельно. Как ты теперь поняла, меня сложно убить.       Его тонкие пальцы заскользили по её спине, обвели лопатки, спустились по позвоночнику, едва коснулись бёдер, но тут же перешли на предплечья. Тисс чувствовала на своей щеке его тёплое дыхание, ощущала, как в её дрожащие руки вплелись его пальцы, как они провели по костяшкам и замерли на середине ладони. Вот эти нити, эта обманчивая нежность. Вот, что закрыло за ней её клетку, лишив её воли. Он же продолжал. — Это убедило твоего короля вести переговоры со мной, твои же донесения ему на Фоэльха закончили дело. Ты была очень убедительна, твоя искренность — это действительно редкий дар. Я и не ожидал, что ты будешь настолько полезна. И я очень доволен.       Ещё один поцелуй. Тисс вдыхала его запах и задыхалась. Привычная лаванда и кедр душили смрадом склепа, в котором были собраны все кости его врагов. Как же она не оказалась среди них? Почему у него получилось так просто её склонить на свою сторону? Глупая, удобная. Конечно, она не представляла для него никакой угрозы. Особенно, когда стала таять от его поцелуев. – Зачем... так? Зачем ты так со мной?       Единственный вопрос, который она могла себе позволить, последний, что у неё остался. Чем она заслужила это? В наказание за что её судьба посмеялась над ней и разыграла её таким неприятным способом? Зачем плеть в руках того, кого она полюбила, била так неумолимо? Она предпочла бы, чтобы он бросил её в камеру, обвинил бы её в соучастии, выбил бы пытками из неё признание. Менее жестокой была бы даже смерть от его руки. Но он заставил её смотреть. Заставил её осознать всё, что она совершила. – Потому что наивность – это слабость, Тисс. Ты видишь, к чему привела твоя вера в добро и в справедливость? И в этом нет моей вины. Ты всегда могла сделать свой выбор.       В его объятиях она слышала биение его сердца. Размеренное, уверенное. Так могло звучать лишь сердце того, кто всегда добивался желаемого. – Больше ты не будешь слабой. — Мразь… — Тшшш…       Он вжал её в себя плотнее, надавив на лопатки и опустив подбородок на её голову. Чуть покачивал её из стороны в сторону, поглаживая по спине доверительно, трепетно. Успокаивая, пока она прощупывала вышивку его дублета и цепь императора. Она должна была бы бить его, кричать, пытаться вырваться. Но она больше ничего не чувствовала. Она была никем, такой же пустой оболочкой как и труп Фоэльха, только живой. Внутри всё пахло гноем и её жрали опарыши. В шуме их пира она больше ничего из себя не представляла и не знала, зачем ей дальше жить. — Не нужно этого. В твоём маленьком королевстве ещё очень много того, что тебе дорого. Ты же не хочешь, чтобы я делал тебе больно?       Он перебирал пряди её волос, незатейливо сплетая их меж собой, накручивая на пальцы. Держал её в объятиях так крепко-больно, будто и вправду боялся потерять. От этого жестокость его слов обретала новый смысл, который подчеркивал его личную суть. Его желания и стремления, императорскую волю. Прикосновения хозяина, который очень проникся своей любимой игрушкой, и уже не собирался уступать её никому другому. Быть может, в его понимании это было любовью. — Мне это не принесёт никакого удовольствия, Тисс. Ты нужна мне. Нужна. Нужна. Поцелуем поверх макушки. Нужна. И в новых порциях смертельного отвара, разрывающего её сердце. Пей его, дыши им. Понимай свою потребность в нём. Тисс, ты нужна ему. Это ли не победа? Для чего? Неважно. В качестве кого? Неважно. Ты нужна ему… — Ты монстр. — Конечно.       Он приподнял её голову, обхватил лицо ладонью, упёрся в её лоб своим. В уголках его губ тянулась улыбка тонкостью чистого признания, и в нём он не фальшивил ни на одну погрешность. — Но есть кое-что хуже этого. Правда? Кое-что более трагичное.       Чувствительностью у виска, с той же улыбкой ниже и немного в сторону, пока он распускал шнуровку корсета её платья, а Тисс качала головой в бессмысленном отрицании. В лживом, нечестном. Ведь кто её обманул? Кто завёл её в этот тупик, где его прикосновения принимались с той же отзывчивой благодарностью и ломали, ломали дальше всё, что она знала о себе. Гордая. Независимая. Эсшайка. Покорная, влюбленная, предательница.       Боялась ли она его теперь, зная, на что он способен? Могла ли она его остановить, не позволить трогать её, раздевать её и целовать её шею? Могла ли она возненавидеть его, перерезать ему горло ночью, пока он будет спать? Хладнокровно убить, вонзить кинжал ему в спину и смотреть, смотреть, как кровь будет покидать его тело? Заставить его ответить за всё. Не обманывай себя, Тисс, не нужно. Ты же знаешь, что ты теперь не способна навредить ему.       Он утягивал её за собой, подводил к широкому ложе, опускал на мягкость перины. Обнаженную, открытую, он толкал её к краю своей правды, где каждая его ласка и зависимое скольжение губ по её коже усиливало обоюдную обречённость. Сжатием ног вокруг его бёдер, вдавливанием руками мышц на его спине и поступательным заполнением её тела. До жадных вдохов губ в губы, влажности сплетения языков. Стонами, разбивающимися о камень стен комнаты. Подтверждением всего того, что она боялась узнать о себе.       Её погребальный костёр горел золотом рассвета, старая плоть истончилась, распадалась прахом навсегда убитой Тисс эя Вэдтри.       На кровати с Таем, под тёмным балдахином — другая. Под его поцелуями и его телом — новая. Сшитая заново, созданная из его слов, ведь они определяют власть. Та, старая, которая рвалась на войну с империей, никогда не простила бы, она нашла бы способ, она убила бы. Но не эта, ведь она… — Ты любишь меня.       Выбрала своё чудовище. Приняла его жестокость и его обжигающую ласку. Ловила губами вкус его кожи, жар его желания, силу его объятий и упоительное содрогание его наслаждения. Она просила его руками и сама подставлялась, принимая каждое его движение и его власть над ней. Зависимо вдыхала его, касалась его, целовала, целовала. Насыщалась этим ядом и создавала на нём свой новый мир.       Она болела его вниманием, лесной тьмой, сокрытой там. Сколько монстров и безжалостных тварей, сколько удушливых, зловонных топей и разлагающихся тел. Там. Потеряться, утонуть, захлебнуться в испорченной крови. Веллора, Фоэльх. Скольких Тисс помогла убить? Сколько их будет ещё? Тысячи? Больше? Скольких она хочет убить? Каким чудовищем она хочет быть для него? Ведь это не ради Эсшая. Ты долго обманывала себя, Тисс, кому ты верна на самом деле.       Ради жадности его губ, ради ненасытности его тела. Чтобы он смотрел на неё вот так — восхищаясь своим созданием. Чтобы брал её без остатка, с животной потребностью, безрассудной страстью. Целовал, разрывая плоть, оставлял на ней багряные гематомы и болезненные ушибы. Тисс будет подставляться, позволит резать свою кожу, распарывать свои чувства вновь и вновь, засыпая их самой сладкой солью. Боль не страшна — она кончится новым швом, он зашьёт её искусно, с изыском затейливой вышивки, как он может. Тисс будет верна ему, подтвердит свою уникальность. Она станет его самым преданным, самым прекрасным монстром.       В мутном размыве первых солнечных лучей, пробегающих по комнате неровными полосами, новая она теперь могла помнить всё. Лицо Фэнуэль, взгляд Веллоры. Смерть того, кто был лучшим императором, но был слабым. Она же выбрала другого. Смотрящего на неё с интересом, с которым сильные изучают свою слабость и увлекаются своим творением. Впереди его ждала торжественная коронация, на которой она будет стоять с триумфом на лице. Её ждал суд, на котором она подтвердит виновность Веллоры в убийстве Фоэльха и в заговоре против империи. Казни, подавление мятежей в Ро’од и в Эсшае — она сделает всё, что будет нужно ему. Она будет рядом.       Любить, принимать, прижиматься к его губам и отдавать ему всё. Ведь она нужна ему. — Кто я?       Шёпотом и с той же искренностью. — Мой император. С вами ведь всё в порядке, леди?