Часть 24 Квинс

                  От лица Стивена       Маме я позвонил в четверг вечером, заранее зная что разговор будет коротким только в моей голове.       — В субботу приедешь на фестиваль? — спросила она тем тоном которым спрашивала это каждый год, как будто я мог забыть. Летний уличный фестиваль в нашем квартале — с польскими флагами, киосками с пирожками и оркестром который каждый год играл одни и те же мелодии, которые я знал их наизусть. Слышал их каждое лето с детства, и каждый год они звучали немного по-разному в зависимости от того кто в этот раз стоял за трубой, но всегда узнавались с первых нот. Это должно было бы надоесть — год за годом, без вариаций. Но почему-то не надоедало. Было что-то трогательное в этом постоянстве — как будто весь хаотичный, вечно меняющийся Нью-Йорк на один день в году замирал и говорил: вот, это всё ещё здесь.       — Приеду, — ответил я.       — Один?       Вопрос был коротким. Слишком коротким для того сколько всего в нём помещалось. Я мог сказать "да". Это было бы проще. Но это была бы неправда, и почему-то именно сейчас, в эту секунду, мне не хотелось врать.       — Не один, — сказал я. На том конце повисла тишина — непривычно долгая для мамы.       — Не один, — повторила она медленно, как будто пробовала фразу на вкус. — Это в каком смысле не один?       — Увидимся в субботу, мам, — сказал я и максимально мягко свернул разговор.       Она ещё что-то говорила — что-то про то что надо было сказать раньше, и она так и знала, что что-то происходит — но я уже почти не слушал. Я понимал, что сделал. Дал ей ровно столько информации сколько нужно чтобы она провела следующие два дня в догадках, и ни граммом больше.       Вечером я рассказал Мэнди. Не сразу — сначала минут пятнадцать ходил по кухне, как будто что-то искал, хотя на самом деле просто оттягивал момент. Несколько раз заходил, брал в руки то банку с кофе, то какую-то коробку, разглядывал её с преувеличенным вниманием и клал обратно на место.       Мэнди подняла взгляд от книги один раз — мельком. Потом второй — уже дольше, с лёгким прищуром. Я сделал вид что не заметил и взял в руки солонку, как будто именно её и искал всё это время.       — Стив, — сказала она наконец, не отрываясь от книги. — Ты так усердно что-то ищешь на кухне. Что случилось?       Я остановился.       — Маме позвонил. Про субботний фестиваль.       — И?       — И сказал что приеду не один.       Мэнди подняла взгляд.       — Окей, — произнесла она спокойно. — И что тебя тревожит?       Я сел напротив неё.       — Мэнди, моя мама... она хорошая. Правда хорошая. Но она очень... включённая. Она будет спрашивать. Много. Сразу. И я не знаю как ты к этому отнесёшься, потому что ты ценишь личное пространство, а у мамы личного пространства как понятия не существует, особенно когда речь о её единственном сыне.       Мэнди внимательно слушала. Не перебивала.       — Я не хочу чтобы тебе было... некомфортно, — продолжил я. — Чтобы ты чувствовала какое-то давление. Это не потому что я сомневаюсь понравишься ты или нет — я в этом вообще не сомневаюсь. Просто... это другое. Это её способ показывать что ей не всё равно. Иногда это слишком.       Мэнди помолчала секунду, что-то одумывая. Потом закрыла книгу.       — Стив, — сказала она. — Не переживай. Будем действовать по ситуации.       — Это всё? — спросил я. — "Будем действовать по ситуации"?       — А что ещё нужно? — она пожала плечами. — Я не планирую заранее, как себя вести с твоими родителями. Посмотрю на месте, что нужно — то и сделаю. Это не сложно, Стив.       Для неё, кажется, правда не было сложно. Я смотрел на неё — на это её спокойствие, абсолютно искреннее, без тени тревоги — и подумал что, наверное, именно поэтому мне с ней так легко. Она не нагнетает заранее то, чего ещё не случилось.

***

      В субботу мы приехали в Квинс около полудня. Фестиваль уже шумел в полную силу. Главную улицу перекрыли для машин — вдоль неё тянулись ряды палаток с едой, столики под полосатыми тентами, где-то играл небольшой оркестр, выводя ту самую узнаваемую мелодию которую я слышал каждое лето с детства. Над прилавками висели бело-красные флаги, кто-то продавал пироги и пирожки, кто-то — домашнее варенье в стеклянных банках, дети бегали между взрослыми с леденцами на палочке. Пахло жареным тестом, дымом от гриля и чем-то сладким — может карамелью, может просто летом.        Я не предупредил родителей во сколько точно мы будем — просто мы пришли, держась за руки, и пошли через толпу к тому месту где обычно стоял наш районный киоск. Маму я увидел первой. Она стояла у прилавка с пирожками, разговаривала с соседкой — и в ту секунду когда обернулась, увидела нас. На её лице сменилось сразу несколько выражений. Сначала удивление — хоть я и предупредил что буду "не один", но мама, кажется, до последнего представляла себе что-нибудь нейтральное — может, я прийду с друзьями с факультета. Потом узнавание, тёплое, материнское. И почти сразу следом — третье, гораздо более быстрое и едва уловимое: оценка. Точная, цепкая, безошибочная, та самая которой обладают только матери.       — Стив, — сказала она, выходя из-за прилавка и направляясь к нам.       Я почувствовал как сердце забилось чуть быстрее. Сколько раз я представлял себе этот момент — и каждый раз воображение рисовало что-то менее реальное, более управляемое. Сейчас, когда мама уже шла к нам, всё происходящее казалось гораздо более настоящим и гораздо менее контролируемым чем в моих репетициях.       — Мам, это Мэнди, — сказал я, и голос вышел чуть менее уверенным чем хотелось бы.       Мэнди протянула руку — спокойно, с лёгкой улыбкой, как будто для неё это был самый обычный момент на свете.       — Здравствуйте, — произнесла она. — Мэнди. Однокурсница и подруга Стивена.       Подруга. Ровно столько информации сколько нужно. Ни больше ни меньше. В Нью-Йорке это слово ничего не объясняло и ничего не скрывало.       Мама пожала руку, и я видел — буквально видел — как она в эту секунду сканирует Мэнди с головы до ног. Лёгкий макияж, простое летнее платье, ничего вызывающего.       Я знал этот мамин взгляд. Она годами переживала о двух противоположных вещах одновременно — и обе тревоги жили в ней рядом, не мешая друг другу. С одной стороны — что я так и останусь один, замкнутый в своих алгоритмах и текстах, слишком неуверенный чтобы решиться на что-то серьёзное. С другой — что если всё-таки решусь, то обязательно ошибусь. Что какая-нибудь яркая, эффектная девушка вскружит мне голову внешним блеском и будет этим пользоваться, потому что я был тем самым типом — мягким, неуверенным, легко очаровывающимся. Мама это понимала про меня лучше, чем я сам.       И я видел как её взгляд — постепенно, в течение буквально пяти секунд — менялся. Тревога сходила с её лица, сменяясь чем-то похожим на облегчение.       — Очень приятно, — ответила она, и в её голосе была настоящая теплота. — Стивен никогда...       — Мам, — я поспешил прервать её, чувствуя как уши начинают теплеть.       Фраза осталась недосказанной, но Мэнди и так поняла, что мама хотела сказать — что я никогда никого не приводил на эти праздники, ни разу, за все годы, и что сейчас происходит что-то, чего она ждала очень давно. Мэнди тихо улыбнулась — не неловко, а скорее понимающе, как будто прекрасно расслышала недосказанное и нашла это милым.       —Я тоже рада познакомиться, — сказала она. — У вас очень красиво здесь. Стивен рассказывал про этот квартал, но я не представляла, что тут настолько интересно .       Мама расцвела ещё больше.       — Расскажите про себя, — попросила она Мэнди. — Чем Вы занимаетесь, кроме учёбы?       И начала расспрашивать — про университет, про специальность, про то откуда Мэнди родом. Я стоял рядом и слушал, но почти не слышал — от волнения слова доходили до меня обрывками, как будто через толстое стекло. Мэнди рассказывала про свой городок, про родителей, подработку в кафе — спокойно, буднично, без тени смущения. Мама кивала, и я видел как в её глазах появляется что-то очень конкретное, почти довольное. Для неё это была не просто бытовая деталь — это значило: толковая девушка. Самостоятельная. Не из тех кто ищет лёгкой жизни.       Потом мы все одновременно повернули головы. К нам, неторопливо приближался отец, с тем самым сдержанным выражением которое у него было всегда на людях. Он подошёл и пожал мне руку как обычно, коротким жестом, потом перевёл взгляд на Мэнди.       — Стивен, — сказал он. Не вопрос. Просто констатация того что он заметил.       — Пап, это Мэнди.              Отец смотрел на неё внимательно, пристально — дольше чем мама. Он был такой человек — ему нужно было время чтобы составить мнение. Я смотрел на него и чувствовал привычное напряжение — то самое которое всегда возникало когда отец оценивал кого-то новым взглядом. Он был сдержанным человеком, почти суровым на первый взгляд — немногословный, с той манерой смотреть в упор которая заставляла большинство людей чувствовать себя неуверенно. На самом деле он был добрым, просто эта доброта пряталась глубоко и проявлялась редко, в делах, а не в словах. Но незнакомые люди этого не знали — видели только сдержанность. Но Мэнди, кажется, не чувствовала никакого неудобства. Она смотрела на отца спокойно, открыто.       —Мэнди, — повторил он, как будто проверяя имя на слух.       —Мы из одной группы. Учимся вместе уже два года.       Отец кивнул, как будто это объясняло что-то важное.       — Понятно, — сказал он. — И как Стивен на парах? Не спит на задних рядах?       — Иногда задумывается, — сказала Мэнди с лёгкой улыбкой. — Но обычно знает больше чем половина потока.       Отец чуть прищурился — это было максимально близко к улыбке из всего что я у него видел на людях.       — Это похоже на него, — сказал он. Потом спросил, выдержав паузу: — А Вы сами из Нью-Йорка?       — Из небольшого городка в Катскилл, — сказала она. — Liberty, штат Нью-Йорк. Не слышали, наверное.       — Слышал, — ответил отец неожиданно. — Ездили туда на рыбалку лет десять назад.       И они заговорили — о Катскилл, о рыбалке, о чём-то совершенно постороннем — и я стоял рядом и не мог поверить что это работает. Что мой отец, который обычно немногословен с незнакомыми людьми, разговаривает с Мэнди так, будто знает её давно.       Мама тем временем взяла меня за локоть и отвела чуть в сторону.       — Стивен, — сказала она тихо, но я видел что глаза у неё блестят. —Почему ты молчал?       — Мам, мы не так давно...       — Неважно, — она махнула рукой. —Она прекрасная. Серьёзная. Видно что умная. — Пауза. — Не пустышка какая-то.       — Мама.       — Я просто говорю, — она пожала плечами с видом человека который имеет полное право говорить что думает. — Я переживала за тебя. Ты мягкий мальчик, Стивен. Такие как ты часто... — она не закончила, но я понял. — А эта — она тебя ценит. Видно.       Я не нашёлся что ответить.       День прошёл намного легче, чем я ожидал, без малейшего напряжения . Мэнди гуляла с мамой между прилавками, они что-то обсуждали — кулинарные рецепты, кажется, мама уже выясняла любит ли Мэнди чизкейк по польски. Я держался ближе к отцу, который, против обыкновения, разговаривал больше чем обычно — про какой-то новый проект на работе, про соседей, про планы на отпуск.       В какой-то момент, когда мы сидели за длинным общим столом с едой, мама — будто между делом — спросила у Мэнди:       — А как вы вообще познакомились? — спросила мама. — Стивен про Вас вообще не рассказывал, ни разу.       Она произнесла это с тем живым любопытством которое бывает у заботливых матерей, когда они вдруг обнаруживают что в жизни ребёнка происходило что-то важное, о чём они не знали.       Мэнди нисколько не смутилась.       — Мы давно знакомы, с первого курса, — сказала она спокойно. — А потом так сложилось что стали жить вместе, как соседи — у Стивена возникла ситуация с арендой, и я как раз искала жильё. — Она на секунду посмотрела на меня. — Это не было запланировано. Просто так получилось. А дальше — тоже не планировали. Просто получилось само.       Она сказала это легко, честно, без единого лишнего слова — и этого было достаточно. Никто не спросил больше. И тут Мэнди добавила — будто между делом, обращаясь больше к маме чем ко мне:       — Кстати, Вы знаете что проект Стивена по семантике отметили на конкурсе в университете? Он создаёт алгоритм который анализирует эмоциональную окраску языка. Это серьёзная вещь, такого почти никто не делает. И он получил награду за лучшую работу на факультете.       Мама на секунду нахмурилась, вспоминая.       — Подожди, — сказала она. — Это тот самый, про который ты на Рождество рассказывал? Про алгоритм, который понимает эмоции в языке?       — Да, — сказал я, чувствуя как уши снова начинают теплеть. — Тот самый.       — Ты не говорил что его отметили, — сказала мама с лёгким укором.       — Не успел, — сказал я. — Это уже после Рождества случилось.       — Это серьёзная вещь, — добавила Мэнди. — Почти никто этим не занимается — соединить лингвистику и алгоритмы так, как делает Стивен. И он не только сам этим занят — он мне постоянно помогает с учёбой. У нас было групповое задание в этом семестре, и его идея вытащила весь проект. Мы получили лучшую оценку на потоке во многом благодаря ему.       Мама посмотрела на меня с гордостью и удивлением одновременно — как будто только что узнала обо мне что-то особенное.       — Это не так важно, — сказал я, чувствуя как начинаю краснеть.       — Важно, — спокойно сказала Мэнди.       Отец, до этого молча евший, поднял взгляд.       — Расскажи, — сказал он коротко.       И мне пришлось рассказывать — неловко, путано, постоянно преуменьшая — пока Мэнди не вмешалась и не объяснила всё чётко и понятно, так как объяснила бы любому новому участнику нашей группы в универе. Когда она закончила, отец медленно кивнул.       — Это хорошо, — произнёс он. Просто. Без лишних слов. Но я знал — для него это было очень много.       Домой мы ехали на метро, уставшие, но довольные, с пакетом маминых пирогов которые она буквально силой запихнула нам в руки на прощание. Я молчал почти всю дорогу. Потом, уже у нашей станции, не выдержал.       — Зачем ты так меня хвалила? — спросил я. — Ты же сама всего добиваешься, без чьей-либо помощи, и в учёбе, и вообще... А обо мне говорила так, будто я невесть что сделал.       Мэнди посмотрела на меня — спокойно, прямо, как смотрела всегда.       — Это правда, — сказала она просто. — Не смущайся.       — Мэнди...       — Стив, — она взяла мою руку. — Ты не умеешь говорить о себе хорошо. Кто-то должен это делать пока ты учишься. Сегодня это была я.       Я не нашёлся что ответить. Мы вышли из метро. Вечерний Нью-Йорк, тёплый воздух, пакет с пирогами в руке.       — Твои родители такие славные, — сказала она, пока мы шли к дому.       — Да, — сказал я. — Они правда хорошие.       — Мама тебя обожает. Это сразу видно.       — А ты ей понравилась, — сказал я. — Очень.       Мэнди улыбнулась — тихо, своей обычной едва заметной улыбкой. — Я рада, — сказала она просто. Мы шли домой в тёплых летних сумерках, и я думал что этот день прошёл лучше чем я мог себе представить. И что мама была права. Мэнди меня ценит.