Часть 1

Когда Джон слышит треск и скрежет, то первые несколько секунд уверен: ему снится. Так часто бывает, что сны ярче, громче настоящего. Когда он не спит, то уже может сам решать, какими будут звуки. Когда-то шум сводил его с ума: он был везде, резал уши, сколько ни зажимай, сколько ни кутайся в одеяло, сколько ни катайся по полу, слепя себя алыми вспышками. Теперь он уже умеет отгонять их, размывать во что-то глухое и серое, не мучиться от долбящих череп разговоров о непонятных ему вещах, скребущих о бумагу ручек, скрипа двигаемых стульев. Но во сне: еще бывает. Во сне он иногда сходит с ума. Но он не спит. И с ума, кажется, не сходит. Даже если похоже на сон. На ожившую мечту: что-то, что угодно, ломает прежнюю жизнь, бесцветную череду между болью и не-болью. Снаружи комнаты кричат люди. Холодный пол жжет босые ноги, когда он соскальзывает с кровати и медленно подходит к двери. Хотя это не нужно, встает на цыпочки, прижавшись лбом к окошку. Обычно смотрел не он, обычно — за ним. Но сейчас: все с ног на голову. Он слышит, как ломаются чьи-то кости. Свет мигает, даже у него в глазах начинает рябить. Кто-то кричит. Пробегает мимо, путаясь в полах собственного халата, один из новеньких лаборантов. Джон не успевает и глазом моргнуть: за его спиной вырастает тень, и в следующую секунду парень хлопается на пол: лицо у него теперь на затылке. То, что происходит на той стороне двери, не походит ни на ролики сражений, которые ему показывали, ни на очередной эксперимент. Похоже на... Один раз Джон видел сквозь стены, как избавлялись от лабораторных крыс, переставших быть нужными. Руки в перчатках, выцарапывающие извивающихся грызунов из углов клетки. Обвисшие тельца, свернутые шеи. Только там, пожалуй, делалось холоднее: просто работа, как с ним. Здесь: в том, как сильные руки ломают кости, а тяжелые сапоги давят черепа, кажется, будто что-то личное. Пули уже не свистят, и крики тоже стихли. Лаборатория — всегда белая, всегда сте-риль-на-я, — впервые сияет цветом. Красный, он везде: на полу, на стенах, забрызгало даже потолок. И еще им оставляют следы шаги: четкие, тяжелые. Джон сам невольно делает шаг назад. Ему нечего бояться. Он и не боится. Он будет самым сильным героем Америки. Он и сейчас уже самый сильный. Просто... Он смотрит на человека за стеклом. Тот, конечно, тоже супер, на нем и костюм есть. Но Джон смотрит не на костюм, а на лицо. То завешано спутанными темными волосами, заросло щетиной. Но даже сквозь — видно зацепенелое, звериное в своей молчаливой ярости выражение. У некоторых суперов, которых приводили тренироваться с Джоном, тоже такое было. Ну, не совсем, но похоже. Может, это оно и есть. Может, это всё-таки тренировка. Джон делает еще шаг назад, уже не из опаски, а для расстояния. Сначала — оценить противника, и только потом — сближаться, компенсировать то, что у него руки в два раза короче. И только потом думает: да нет, какая тренировка? Ведь все мертвы: некому наблюдать и делать заметки. Куда же без заметок? Человек протягивает руку и одним легким жестом срывает дверь с петель. Та летит на пол, шибанув по ушам грохотом. Но вместо того, чтобы зайти или потянуть к нему руки, человек наоборот — делает несколько шагов назад. Неразбитых ламп снаружи не осталось, горит только маленькая, над кроватью Джона. Он смотрит на тень, замершую посреди разрушенной лаборатории. Сбоку от него лежит, поблескивая выпущенными кишками, Фрэнк. Позади стенка забрызгана чьими-то мозгами. Медленно, точно боясь спугнуть Джона резким движением, человек отбрасывает со лба волосы. В темноте его застывшие глаза кажутся черными, лицо — вырезанным из железа. И когда заговаривает, голос у него такой низкий, что, кажется, сейчас завибрируют стены. — Джон. У Джона екает сердце. Он знает этот голос. "Ты бы не узнал героя, даже если бы он зашёл сюда и отстрелил тебе харю." Но этого не может быть. Мертвецы не воскресают. Не сходя с кровавой лужи, мертвец садится на корточки, на один уровень с ним. Снова зовет: — Джон, — несколько секунд звенящей тишины в пробеле между словами. Несколько секунд стука сердец, крови, переливающейся по венам. — Ты знаешь, кто я? Теперь Джон узнает и костюм. Узнает даже лицо, пускай щетина мягчит угол широкой челюсти, а из-за того, что на голове нет каски, и форма лица кажется немного другой. Мгновение он не может ни сказать ничего, ни продохнуть. Потому что в глотке слишком много слов. Слишком много: ты первый супер, видео с которым мне показали. Слишком много: фильмы с тобой — мои самые любимые. Слишком много: я иногда думал, как всё бы — по-другому, как ты жив, как ты узнаешь про меня и приходишь — потому что здесь страшно, и больно, и несправедливо, а настоящие американские герои никогда не потерпят несправедливости. Я представлял, как мы вместе — герои. Слов слишком много, поэтому Джон выдает заученные. Картинка — ответ: бейсбол — мой любимый спорт, Иисус Христос — наш бог и спаситель. — Ты Солдатик. Величайший супергерой Америки. И: — Я думал, тебя убили. Что-то бежит по лицу Солдатика, как рябь на воде в стакане, как трещины по стеклу. Как трещина — кривая улыбка. — Н-да. Как видишь, не совсем. Сердце в груди бьется тяжело и гулко. Солдатик встает, и желудок скручивает страх: сейчас он, конечно, уйдет — конечно, он уйдет. Он ведь и правда величайший супергерой Америки, а Джон пока только Джон. Но Солдатик не уходит. Солдатик говорит: — Иди сюда. Джон шлепает к нему через красную лужу. Кровь еще теплая и липнет к подошвам. Это ничего. К крови он давно привык. Вздрагивает только, когда волосы ему ерошит широкая ладонь. Движение скорое, неуклюжее и заканчивается быстрее, чем Джон успевает его осознать. Его никогда не трогают просто так: только когда нужно затолкать в кресло, или привязать к столу, или когда это поединок. Никогда — чтобы просто коснуться. Солдатик смотрит на него сверху: такой высокий, такой огромный. На экране этого не почувствуешь. "Это он всех тут убил", — думает Джон, обводя глазами разбросанное по лаборатории мясо. От этой мысли теплеет в груди. Он на самом деле пришел. За ним. Солдатик снова наклоняет голову. Разглядывает Джона так, будто что-то в нем ищет. Что-то, о чем даже сам Джон не знает. И, наконец, говорит: — Я пришел тебя забрать. Это — самое правильное, что Джон слышал за всю свою жизнь, сомневаться здесь не в чем. Но он все равно спрашивает, просто потому, что хочет услышать ответ и ещё чтобы Солдатик не прекращал говорить: — Почему? Солдатик окидывает разрушения вокруг пренебрежительным взглядом. Его губы кривятся отвращением. — Потому что это дыра обоссанная, вот почему, — он резко выдыхает. Снова смотрит на Джона, и в этот раз в его глазах что-то новое. Что-то, для чего Джона ещё не научили нужному слову. — И потому что ты мой сын. Джон моргает. Об этом — он не мечтал. Разве что иногда, совсем редко, в самые-самые плохие дни. Но удивлен он меньше, чем должен бы. Ну конечно Солдатик его отец. Ну конечно он за ним пришел. Ведь должна быть хоть крупица правды во всех смелых речах на экране, во всех красивых картинках, которые он должен был зубрить одну за другой. Должны быть где-то все эти слова, которое он повторяет одно за другим, представляя себя на своем первом интервью: долг. добро. справедливость. Не может же он один быть настоящим американским героем. Джона уже начали учить делать правильные лица: однажды на него будет смотреть тысяча камер. Но подходящего он не находит: ни одного, чтобы передать, как тесно вдруг в груди — и как светло. Поэтому он просто смотрит. Солдатик протягивает ему руку: — Ну все, пойдем. Джон хватается за нее так крепко, что уже ждет привычного хруста костей, разлетевшихся в крошку суставов. Но Солдатик молча сжимает его ладонь в ответ. Ну конечно. Это же Солдатик. — Куда? — спрашивает Джон. — Спасать Америку? Солдатик кашляет, давясь хриплым смешком. — От чего? От Бушевских попыток запретить аборты? Да похуй, ниче у него не выйдет, я изучил вопрос, — он хмурится. — Или это был другой Буш? Сраный непотизм, а? И такую фамилию на такую хуйню проебывают. Он делает первый шаг по залитому кровью полу, и Джон, пускай не понял из его слов почти ничего, с готовностью шагает следом. Походя пинает пробитую голову лаборанта. В груди еще немного светлеет. — Нет, дружок, — продолжает Солдатик, легонько пожимая его руку. У него такая теплая ладонь, такая большая. Джон свою в ней едва видит. — Америка пусть пока как-нибудь без нас. У нас с тобой охуеть какая важная миссия. Мы едем в Советский Союз. И, наклонившись, подхватывает Джона на плечи.