7. Трещина в союзе

Март. Босфорский университет. Подготовка к финалу.       Март в Стамбуле — месяц обмана. Солнце светит ярко, почти по-весеннему, но ветер с Босфора все еще хранит зимнюю стужу. Ты выходишь из дома без шарфа, веря, что зима отступила, а к вечеру возвращаешься с замерзшими руками и проклинаешь свою доверчивость. Стамбульцы называют это «мартовским предательством» — когда погода обещает одно, а дает другое.       В Босфорском университете март принес свое предательство. Слухи поползли на второй неделе после каникул. Сначала шепотом — в кафетерии, в курилках, в очереди к библиотекарю. Потом громче — в аудиториях, на семинарах, в студенческих чатах. «Вы слышали? Кочари и Фуртуна...», «Они встречаются?», «Да нет, не встречаются. Но он жил у нее три дня!», «Три дня! На зимних каникулах!», «Она же из простых, а он — Фуртуна. Что он в ней нашел?», «А что она в нем нашла? Папочку-коррупционера?».       Слухи обрастали деталями, как снежный ком, катящийся с горы. Кто-то утверждал, что видел их вместе в кофейне. Кто-то — что они целовались на набережной. Кто-то — что Фадиме специально соблазнила Исмаила, чтобы выведать стратегию юристов перед финалом. Последнее ранило больнее всего.       Фадиме узнала о слухах от Берен, которая вернулась из Антальи загоревшая, отдохнувшая и с полным чемоданом сплетен. — Ты должна мне все рассказать, — заявила она, врываясь в квартиру Фадиме в первый же вечер. — Все! Как он оказался у тебя? Почему на три дня? Вы спите вместе? Ты его любишь? — Берен, — Фадиме подняла руку. — По одному вопросу за раз. — Хорошо. Первый: он у тебя был? — Был. — Три дня? — Три дня. — Вы спите вместе? — Нет! — Жаль, — Берен плюхнулась на диван, который все еще хранил следы пребывания Исмаила — Фадиме не успела постирать плед. — Я думала, у вас тут бурный роман. — У нас не роман. Мы просто... разговаривали. Гуляли. Он поссорился с отцом, ему нужно было где-то переночевать. — И он пришел к тебе? Не к Демиру, не в отель, а к тебе? В Бебек? Пешком в снегопад? — Да. — Фадиме, — Берен села прямо и посмотрела на подругу с выражением глубочайшей серьезности. — Ты понимаешь, что это значит? — Что он сумасшедший? — Что он в тебя влюблен. По уши. Без вариантов.       Фадиме отвернулась к окну. Босфор сегодня был спокойным, почти ласковым. Чайки кружили над водой, высматривая рыбу. — Я знаю, — тихо сказала она. — И? Ты его любишь? — Я не знаю. Я никогда... — она запнулась. — Я никогда никого не любила. Я не знаю, как это. Берен встала с дивана, подошла к подруге и обняла ее за плечи: — Это когда думаешь о нем постоянно. Когда скучаешь, даже если он только что вышел из комнаты. Когда его голос — лучшее, что ты слышала за день. Это не похоже на учебник. Это просто чувствуется.       Фадиме молчала. Она думала об Исмаиле. О том, как он смотрел на нее, когда она готовила ужин. О том, как он читал ей свой сценарий, и его голос дрожал на грустных моментах. О том, как он поцеловал ее в кофейне — легко, нежно, будто спрашивая разрешения. — Мне страшно, — призналась она. — Я привыкла рассчитывать только на себя. А теперь... теперь есть он. И это пугает. — Любовь всегда пугает, — Берен улыбнулась. — Но оно того стоит.       На следующее утро слухи достигли апогея. Кто-то создал анонимный аккаунт в студенческом чате и опубликовал пост: «Фадиме Кочари — предательница архитекторов. Она сливает стратегию команды своему любовнику Фуртуне. Доказательства: фотографии из кофейни, где она передает ему какие-то документы». К посту прилагалось фото. Зернистое, снятое издалека, но достаточно четкое, чтобы узнать обоих. Та самая встреча в кофейне, когда Фадиме рассказала Исмаилу о компромате на Серхата. Публикация взорвалась за час. Студенческий чат гудел, как растревоженный улей. «Я всегда знал, что она продажная!», «Она опозорила факультет!», «Фуртуна купил ее, как и все остальное!», «Архитекторам нужен новый капитан!».       Фадиме прочитала пост, сидя на лекции по истории градостроительства. Телефон вибрировал без остановки — уведомления, сообщения, комментарии. Она открыла чат, пролистала комментарии и почувствовала, как внутри все холодеет. Это было не просто оскорбление. Это был приговор. — Фадиме, — Берен тронула ее за плечо. — Не читай это. — Уже прочитала. — Это неправда. Ты знаешь, что это неправда. — Они не знают.       Она встала и вышла из аудитории. Профессор что-то крикнул ей вслед, но она не слышала. В коридоре она прислонилась к стене и закрыла глаза. Три дня. У нее было три дня счастья. А теперь — вот это. Телефон завибрировал снова. На этот раз — сообщение от Исмаила: «Я все видел. Мы можем встретиться? Срочно». Она ответила не сразу. Пальцы дрожали: «Парк. Та же скамейка. Через час».       Исмаил узнал о публикации от Демира. Тот ворвался в аудиторию, где Исмаил пытался сосредоточиться на лекции по гражданскому праву, и сунул ему телефон под нос. — Читай. Исмаил прочитал. Потом еще раз. Потом выругался сквозь зубы — громко, так, что профессор прервал лекцию. — Прошу прощения, — сказал Исмаил, вставая. — Срочное дело. Они вышли из аудитории под изумленными взглядами однокурсников. — Кто это сделал? — спросил он Демира в коридоре. — Не знаю. Аккаунт анонимный. Но я могу попробовать отследить. — Отследи. — Уже занимаюсь. Но, Исо... — Демир замялся. — Ты должен знать. В команде... не все довольны. — Чем? — Тобой. Ею. Вами. Они считают, что ты потерял фокус. Что ты думаешь больше о Кочари, чем о финале. И этот пост... он подлил масла в огонь. — Кто именно? — Серхат. И еще пара человек. Они говорят, что ты «ослеп». Что ты не можешь быть объективным, когда на кону стоит девушка.       Исмаил сжал кулаки. Серхат. Тот самый, чью репутацию Фадиме пощадила, не использовав компромат. Теперь он же плюет ей в спину. — Собери команду, — сказал Исмаил. — У нас будет разговор. — Когда? — Сегодня. После встречи с Фадиме.       Они встретились на той же скамейке у платана. Мартовский ветер трепал голые ветви, солнце то пряталось за облаками, то выглядывало снова, будто передразнивая. Фадиме пришла первой. Она сидела, закутавшись в пальто, и смотрела на Босфор. Когда Исмаил сел рядом, она не обернулась. — Кто это сделал? — спросила она. — Я не знаю. Демир отслеживает. — Это мог быть твой отец. — Мог. Или кто-то из команды. Или просто анонимный завистник. Вариантов много. — Но результат один. Меня хотят уничтожить.       Он взял ее за руку. Пальцы у нее были ледяные. — Я не позволю, — сказал он. — Я поговорю с командой. Я выпущу опровержение. Я... — Что ты? — она повернулась к нему, и он увидел в ее глазах то, чего не видел раньше. Страх. Не перед слухами, не перед дисквалификацией. Страх перед ним. — Что ты можешь сделать, Исмаил? Ты — Фуртуна. Твоя фамилия — твой щит. А у меня нет щита. — Я — твой щит. — Этого недостаточно. Ты не можешь быть везде. Ты не можешь заткнуть все рты. К тому же, — она отняла руку, — они правы. — В чем? — В том, что мы стали слишком близки. Что это влияет на подготовку. Что я думаю о тебе больше, чем о дебатах. Это непрофессионально. — Это по-человечески. — Но турнир — не про человечность. Турнир — про победу. И если я хочу выиграть, я не могу позволить себе... отвлекаться.       Исмаил почувствовал, как внутри что-то обрывается: — Ты хочешь взять паузу? — Я хочу расставить приоритеты. Финал через месяц. Это самый важный месяц в моей жизни. От него зависит мое будущее. Если я проиграю, Милана не будет. Стипендии не будет. Ничего не будет. — Я не прошу тебя жертвовать будущим. — Но ты просишь меня доверять тебе. А каждый раз, когда я тебе доверяю, случается что-то такое, — она кивнула на телефон. — Твой отец пытался меня дисквалифицировать. Твоя команда называет меня предательницей. А ты... ты просто стоишь рядом и говоришь, что все будет хорошо. Он замолчал. Ее слова били точно в цель. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он тихо. — Я хочу, чтобы ты выиграл. Он удивленно поднял брови: — Что? — Я хочу, чтобы ты выиграл финал. Честно. Без компромиссов. Без поддавков. Потому что если ты поддашься мне, это будет оскорблением. Я не хочу победы из жалости. Я хочу знать, что я боролась с лучшим. И если я проиграю — то проиграю лучшему. — А если выиграю я? — Тогда я поздравлю тебя. Искренне. — А что будет с нами? Фадиме посмотрела на Босфор. Солнце как раз вышло из-за облаков, и вода засверкала серебром. — Я не знаю, — сказала она. — Но я знаю, что не могу быть с тобой и одновременно — против тебя. Это разрывает меня на части. Мне нужно пространство. Время. Возможность сосредоточиться. — Это прощание? — Это пауза. — На сколько? — До финала. Апрель. Мы встретимся на сцене и решим все там.       Исмаил долго молчал. Потом кивнул: — Хорошо. Пауза до финала. Но знай: я не перестану думать о тебе. И я не перестану бороться за тебя. Даже если ты сама этого не хочешь.       Он встал и, не оборачиваясь, пошел прочь. Фадиме смотрела ему вслед, и внутри все сжималось в тугой узел. Она сделала то, что считала правильным. Но почему-то правильное ощущалось как самое неправильное в ее жизни.       Вечером того же дня Исмаил собрал команду. Они встретились в аудитории, которую юристы использовали как штаб — большой комнате с видом на Босфор, заставленной книгами, ноутбуками и пустыми стаканчиками из-под кофе. Пришли все: Демир, Серхат, Элиф (второй номер команды), Мерт (аналитик) и еще несколько человек. Исмаил стоял у окна, когда они рассаживались. Он ждал, пока стихнут разговоры. Потом повернулся. — Я знаю о посте, — сказал он без предисловий. — И я хочу знать, кто это сделал. Тишина. — Никто не хочет признаться? Хорошо. Тогда я скажу то, что думаю, — он обвел взглядом команду. — Этот пост — грязная игра. Лживая и трусливая. Фадиме Кочари не сливала мне информацию. Наоборот — она нашла компромат на одного из нас и не использовала его. — На кого? — спросил Мерт. — На меня, — сказал Серхат, не поднимая глаз.       Все обернулись к нему. Он сидел в углу, сгорбившись, и выглядел как человек, который ждал этого момента очень давно. — Что? — Элиф прищурилась. — Какой компромат? — Давняя история, — Серхат махнул рукой. — Я был дураком на первом курсе. Купил экзаменационные вопросы. Меня чуть не отчислили. Отец замял. Но документы остались. Кочари нашла их в архиве. — И не использовала? — недоверчиво переспросила Элиф. — Нет. Она пришла к Исмаилу и рассказала. Дала ему возможность убрать меня из команды до полуфинала. Но он не убрал.       В аудитории повисла тяжелая тишина. Все смотрели на Серхата, потом на Исмаила. — Это правда? — спросил Мерт. — Правда, — подтвердил Исмаил. — Фадиме держала в руках наше поражение. И отпустила. Потому что она хочет честной игры. А теперь ее называют предательницей. Кто-то из вас или кто-то, кто имеет доступ к нашему кругу, выложил этот пост. И я хочу знать, кто. Тишина затянулась. Потом заговорил Серхат: — Это не мы. — Откуда ты знаешь? — Потому что я проверил. Аккаунт зарегистрирован с IP-адреса, который не принадлежит никому из команды. Это кто-то извне. — Извне — это кто? Серхат поднял глаза на Исмаила: — Ты знаешь, кто. Внутри у Исмаила похолодело. Отец. — Он пытается разлучить нас, — продолжил Серхат. — И команду, и тебя с Кочари. Это его стиль. Разделяй и властвуй. — Зачем ему это? — Потому что ты вышел из-под контроля. Ты принимаешь собственные решения. Ты влюбился в девушку, которую он ненавидит. И теперь он хочет вернуть тебя любой ценой. Даже если для этого придется разрушить твою жизнь.       Исмаил сел на край стола. Он чувствовал себя так, будто из него выкачали весь воздух. — Что будем делать? — спросил Демир. — Готовиться к финалу, — ответил Исмаил. — Это единственное, что мы можем сделать. Мы выиграем. Честно. Без грязных игр. И докажем всем — отцу, архитекторам, всему университету, — что мы лучшие. — А Кочари? — спросила Элиф. Исмаил помолчал: — Кочари — наш соперник. До финала. А после... после посмотрим.       Март тянулся бесконечно. Фадиме и Исмаил не виделись. Они существовали в параллельных вселенных — он в Аквариуме права, она в Аквариуме архитектуры. Они готовились к одному и тому же финалу, но делали это порознь. Это было невыносимо. Исмаил ловил себя на том, что смотрит в окно и думает не о прецедентах и аргументах, а о ней. О том, как она смеялась над его шутками. О том, как она морщила нос, когда пробовала его стряпню. О том, как она спала в трех метрах от него, и он лежал без сна, слушая ее дыхание.       Фадиме тоже скучала. Но она не позволяла себе думать об этом. Она работала. Она готовилась. Она оттачивала аргументы, как клинок. Берен однажды спросила: — Ты уверена, что поступаешь правильно? — Нет, — честно ответила Фадиме. — Но я не знаю, как по-другому. — А ты не думала, что можно по-другому? Что можно быть вместе и при этом соревноваться? — Не в нашем случае. Мы оба слишком... конкурентные. Слишком упрямые. Слишком гордые. Кто-то должен уступить. А мы не умеем. — Вы оба боитесь, — сказала Берен. — Ты — что он предаст тебя, как его отец. Он — что ты не примешь его таким, какой он есть. И вы оба делаете вид, что проблема в дебатах. Но проблема не в дебатах. Проблема в доверии. Фадиме не ответила. Но она знала: Берен права.       В последнюю неделю марта ударили морозы. Неожиданные, жестокие — какие бывают в Стамбуле раз в десять лет. Босфор покрылся тонкой коркой льда у берегов, чайки улетели, и город затих, будто перед бурей. Исмаил впервые за долгое время позвонил сам: — Завтра апрель, — сказал он. — До финала две недели. — Я знаю. — Ты готова? — Да. А ты? — Тоже. Я хотел сказать... я согласен. На паузу. На условия. Мы встретимся на сцене и решим все там. Но я хочу, чтобы ты знала: я все еще верю в нас. И я ни о чем не жалею. Фадиме закрыла глаза: — Я тоже ни о чем не жалею. — Тогда до финала, Фадиме Кочари. — До финала, Исмаил Фуртуна.       Она повесила трубку и долго смотрела на телефон. На заставке все еще стояла фотография Галатской башни — той самой, макет которой стоял у нее на подоконнике. Апрель приближался. А с ним — день, который решит все.