Разрешаю

      — Разрешите, товарищ подполковник?       — Разрешаю, товарищ подполковник, — в тон визитёру, взметнув на него взгляд, удивлённо бросает Швецова.       Хотя, казалось бы, куда ещё сильнее удивляться? После-то того, как в дверь её кабинета постучали, и через миг, едва только умолкло разрешение войти, на пороге появился Лёня. На своих двоих, без бинтовой повязки, по которой можно бы было травму головы предположить, без признаков применения чего-то, душу наизнанку выворачивающего…       Словом — Кораблёв как Кораблёв.       Но где это, скажите, видано, чтобы Кораблёв к ней в кабинет стучался? Такого ни в первые встречи не было, ни в моменты ссор крупных расхождений во мнениях по очередному делу, ни даже в те дни, пока Маша у Ковина в кабинете располагалась, замещая Виктора Ивановича на время командировки и повинуясь его приказу: «Привыкать нужно, твоё это место».       И пока Маша пытается проморгаться, уличить какой-то подвох или хотя бы во внешнем облике опера разглядеть минимальную подсказку к раскрытию тайны, Кораблёв по-свойски решительными широкими шагами преодолевает расстояние до её стола. После вытягивается по стойке смирно как на каком-то местечковом параде, предварительно показушно ударив пятками друг об друга и с театральной экспрессией вздёрнув подбородок.       — Всё хорошо? — всё же находится, что вставить Швецова. Хоть и делает это в полной мере нерешительно.       Когда это было, чтобы она не знала, как реагировать на его выходки? Впрочем… Регулярно такое случается, да. Тут удивляться не приходится. Даже напротив, если Маша всегда и сразу будет знать, как отреагировать на слова или действа Кораблёва — вот тут уже можно будет начинать призадумываться.       Вот только люди ведь говорят, что с кем поведёшься… того и будешь понимать с полуслова и принимать с полудуростью.       Не имея необходимости делать пусть даже крохотный шаг, Лёня наклоняется и победоносно выкладывает непонятный свёрток на следовательский стол. И уж явно не случайно — прямёхонько на папку с делом. Спасибо хоть не на экспертизу из столичной лаборатории, результатов которой Швецова не могла дотребоваться без малого полтора месяца.       — Получите и распишитесь, — выпрямившись, отрапортовывает Кораблёв. Насмешливо сверкнув взглядом и на какие-то считанные мгновения растянув губы в обаятельной улыбке.       Приглядевшись, а главное — принюхавшись, Швецова наконец складывает два и два. А в добавок — вспоминает вчерашний вечерний — а скорее даже ночной — разговор, едва не переросший с несогласные возмущения в адрес друг друга.       Свёрток оказывается не первой свежести. Нет, не так. Мешок, в который упаковано нечто, зияет парой дыр, венчается кривым узлом с торчащим по сторонам хвостом и в целом выглядит так, будто нашёл его для упаковывания Лёня где-то в куче мусора. А вот то нечто, что в этом мешке — свежести трёхдневной. Нет, четырёхдневной — убийство ведь уже четыре дня как произошло в очередном непримечательном доме.       Покосившись на нечто «благоухающее» и призванное, на самом-то деле, стать неоспоримым доказательством по уголовному делу, Маша морщит нос, слегка одёргивается — как собака воду, пытаясь навязчивые ароматы с себя сбросить — и спешно вспархивает на Кораблёва не так чтобы осчастливленный взгляд.       — Лёнь, обязательно было это на стол класть?       — Маш, а обязательно было меня отправлять по помойкам лазить? — перенимая её возмущённый тон, разводит руками опер. В добавок ещё и глаз со Швецовой не сводит — чтобы следователь уж точно вину свою прочувствовала. — Мне что, двадцать лет? У меня дух авантюризма в одном месте играет? У тебя никого молодее и зеленее не нашлось?       Кепка от продолжающегося негодования летит на ближайший стул, забиваясь в угол, а Кораблёв, кажется, небольшим чайничком закипает. Нет, ну это слыхано, чтобы начальник оперов мусорные контейнеры квартала осматривал?! В одиночку вдобавок! Швецова возомнила о себе, конечно. Ой, возомнила!       Легендарная следователь если не всего Петербурга, так уж Заневского района — точно, неприлично сколько лет знает как лучше всего бороться с Кораблёвскими бурчаниями и недовольствами.       Маша улыбается как-то почти по-лисьи, поднимается на ноги и, огибая по дуге свой заваленный бумагами стол, без лишней спешки, но с полнейшей решительностью оказывается вскоре в непосредственной близости от своего вечного одновременно возмутителя спокойствия и умиротворителя волнения. Проходится ладошкой по его плечу и, заглядывая в лицо, заискивающе щебечет:       — А мне молодее и зеленее не нужно никого.       Её пальчики вышагивают по его груди, уже не в первомиллионный раз тепло разливая по его телу, и чтобы хотя бы сразу же не пасть под её чарами, Кораблёв сквозь силу отмахивается, попытки увернуться предпринимая.       — Не подлизывайся, — буркает он, старательно пытаясь спрятать улыбку. В полной мере довольную, говорящую куда больше слов, так и рвущуюся наружа. --      Если возмущения вознаграждаются ароматным чаем с нежнейшим зефиром в компании с уважаемым и чертовски обожаемым следователем, Кораблёв готов выискивать новые и новые поводы недовольства её распоряжениями. Вот только… чаем Маша и так напоит, зефира и другой вкусняшки и без этого не утаит, а не попросту задобрить желая предложит. Да и компания… не так чтобы Лёне хоть когда-то приходилось выпрашивать её общества — разве что у своих бывших начальников, не желавших браться за новые расследования или в уже имеющиеся «втаскивать» прокуратуру. А уж в последние-то годы… компания со Швецовой полноправно стала для него всесуточной.       Маша совсем забывает о необходимости до конца дня разобраться с отчётами. Что она, не человек, что ли? Не может минуточек двадцать на чай и сторонние мысли выкоротать? Не только же трупами, подозреваемыми да вновь засветившимися в городе крупными бандитами должны быть заняты её мысли.       Тем более — когда напротив сидит Кораблёв, что-то высмотреть пытающийся в порах яблочного зефира, через распахнутое окно доносится пение птиц, радующихся ярким солнечным лучам, а в груди растекается тепло и умиротворение.       — А теперь это, — она кивает на свёрток, запакованный в плотный прозрачный пакет на застёжке и лежащий теперь не на папке с делом, а на краю стола, — ещё в лабораторию нужно доставить.       Даже и не отнекиваясь, Кораблёв на миг закатывает глаза, одновременно прицокнув языком и красноречиво вздохнув, отставляет чашку на край стола и, взгляд Машин перехватив, выдаёт наполненным серьёзностью тоном:       — Слушай, ты не расплатишься.       — Ничего, я что-нибудь придумаю, — пожимает плечами следователь, слишком уж хорошо зная своего опера — он ведь готов уже как и пару десятков лет назад мчаться по её указанию. Всё так же делано бурча себе под нос, утверждая, что это в последний раз и рассказывая, что он вообще-то не последний в системе оперативник, а не мальчишка на побегушках.       И будто бы только что так удачно припомнив, Швецова вставляет, не тая хитрой и между тем совершенно дружелюбной улыбки:       — Ты ведь как-то расплатился за то, что гонял меня по автомастерским.       — Просто надо было убедиться, что та — это действительно та самая, — с привычной непоколебимостью прилетает Швецовой в ответ. Это ведь ей объясняться нужно — он всегда прав. Разве может что-то поменяться с их первой встречи? — А не просто все они работают по одной схеме. Да и вообще чего ты тоже? Зато машину твою от и до проверили. И можешь наведаться к ним, ежели что — непосаженные помогут, чем смогут, тебя там все запомнили.       — Полной дурой они меня там запомнили, — напоминает Швецова, отходя к окну.       Хохотнув, Лёня разводит руками:       — Ну, это уже не ко мне вопросы.       И так же поднявшись на ноги, уже в каких-то считанных шагах от избранницы Кораблёв получает обращённое к нему:       — Ты невыносимый.       — Как ты странно говоришь «неповторимый», — на его губах — добродушная усмешка, на её талии — его пробивающие разрядом нежности руки. На их улице долгожданное счастье, наполненное гармонией, любовью и взаимопониманием.       — Кораблё-ё-в, — выдыхая, Маша театрально закатывает глаза и растворяется в его объятиях. Почти что машинально проходится ладонями по Лёниной груди, словно бы отглаживая лацканы его пиджака, и заглядывает в неотводимые от неё улыбающиеся глаза. — Эта твоя скромность… ты неисправим!       — Так я и не двойка в дневнике, чтобы меня исправлять, — только и выдаёт неоспоримое Лёня, прежде чем потянуться к Швецовой за поцелуем. Кажется, они слишком давно не касались губ друг друга. Часа четыре, наверное…