Часть 1

Случилось это в те благословенные времена, когда каменные кружева соборов еще не потемнели от копоти грядущих веков, а пути Господни были столь же неисповедимы, сколь извилисты улочки старого Парижа. В лето от Рождества Христова 1482-е, когда августовское солнце раскалило свинцовые крыши Дворца Правосудия и загнало в тень даже самых крикливых торговок с набережной, король Людовик XI, снедаемый ипохондрией и политическими заботами, возжелал посетить берега Нормандии, дабы взглянуть на военные корабли, что строились для войны с англичанами. И по странной прихоти судьбы, напоминающей скорее перо сочинителя, нежели строгую хронику, в его свите, помимо советников, медиков и звездочетов, оказались те, о ком пойдет наш рассказ. Итак, представьте себе море у скалистых берегов Этрета, где меловые утесы вздымаются из пучины, подобно башням неведомого замка. Волны с мерным гулом разбивались о каменные иглы, рассыпаясь мириадами брызг, и в этом гуле чудилось дыхание вечности. На прибрежной гальке, среди водорослей и деревянных обломков, расположилась пестрая процессия парижан. Архидьякон Клод Фролло стоял поодаль от всех, у самого края пены. Он был облачен в свою неизменную черную сутану, и резкий морской ветер трепал ее подол. Взгляд его, устремленный к линии горизонта, был спокоен и отстранен. Море для него было страницей великой книги Природы, и он читал ее с тем холодным любопытством, с каким алхимик разглядывает колбы с веществами. Однако его уединение длилось недолго. По мокрой гальке, насвистывая какой-то легкомысленный мотив, к нему приближался Пьер Гренгуар. Поэт выглядел на удивление довольным. Морской воздух разрумянил его обычно бледные щеки, а в глазах плясали веселые искорки. Он успел сбросить свой дырявый плащ и остался в одной рубахе с закатанными до колен штанами. Босые ноги его приятно холодила набегающая волна. — Мэтр Фролло! — окликнул он архидьякона жизнерадостно. — Вы пропускаете самое интересное! Там, за скалами, капитан Феб учит солдат метать ножи в бочку. Представьте себе, он промахнулся трижды из пяти! Солдаты делают вид, что не замечают. Клод не обернулся. Он продолжал смотреть на горизонт, где свинцовое небо сливалось с водой. — Меня не интересуют метательные таланты капитана Феба, — произнес он ровно. — Ни его промахи, ни его попадания. — Ну разумеется! — Гренгуар подошёл ближе и встал рядом, щурясь от солнца. — Вас интересуют исключительно высокие материи. Например, вот эта чайка. Посмотрите, какое изящество! "Она парит, точно мысль философа над бездной незнания. Или вот эта волна — она набегает на берег, точно строфа в хорошо сложенном рондо". Клод медленно перевел взгляд на поэта. Лицо его осталось бесстрастным, но в глубине глаз промелькнуло нечто похожее на "помогите". — Ты сегодня в приподнятом настроении, — заметил он. — А как же иначе? — Гренгуар широко улыбнулся. — Море, солнце, никаких заседаний во Дворце Правосудия, никаких кредиторов. Я только что искупался, и, доложу вам, вода изумительная! Холодная, правда, но бодрит. Вам бы тоже не помешало, мэтр. Вы вечно сидите над своими книгами, а тут такой простор! — Я не купаюсь, — сухо ответил Клод. — Знаю, знаю. Священный сан не позволяет. Но хотя бы ноги помочить? Снимите башмаки, здесь совершенно мелко. Обещаю не рассказывать епископу. Клод закатил глаза. Жест этот был едва заметен, но Гренгуар, привыкший за время их знакомства читать самые мимолетные выражения на лице архидьякона, заметил его и усмехнулся про себя. — Ты предлагаешь мне, архидьякону Собора Парижской Богоматери, шлепать босиком по воде, точно деревенскому мальчишке? — спросил Клод. — Именно! — просиял Гренгуар. — И поверьте, это чудесное ощущение. Вода смывает не только пыль, но и, осмелюсь сказать, заботы. По крайней мере, мои заботы она смыла. Правда, у меня их было немного. В основном — где раздобыть ужин. — Твои заботы всегда сводятся к ужину, — заметил Клод. — Это делает тебя удивительно простым существом. — И благодаря этому я счастлив! — Гренгуар подставил лицо солнцу и блаженно зажмурился. — Вот вы, мэтр, знаете все на свете. Вы прочли тысячи книг, вы понимаете язык звезд и свойства металлов. Но счастливы ли вы? Осмелюсь предположить, что нет. А я, бедный поэт, которому платят медяками, сейчас стою босиком в море и чувствую себя королем. Клод ничего не ответил. Он смотрел на поэта с тем же выражением, с каким смотрел на возню муравьев в траве. Что-то похожее на любопытство, смешанное с полным безразличием к судьбе конкретного муравья. — Ты закончил? — спросил он после паузы. — С чем? С купанием или с философствованием? — И с тем, и с другим. — Пожалуй, да. Но я могу продолжить, если вам интересно. — Мне не интересно. — Вот и славно! — Гренгуар, казалось, нисколько не обиделся. — Тогда я, пожалуй, еще раз окунусь. А вы стойте тут, размышляйте о вечном. Только смотрите, чтобы волна не намочила вашу сутану. Она у вас, кажется, единственная. И, насвистывая все тот же легкомысленный мотив, поэт зашагал по мелководью туда, где волны разбивались о песчаную косу. Клод проводил его взглядом. "Вот ведь человек, — подумал он без особого интереса. — Без гроша в кармане, без положения, без будущего. И при этом счастлив, как дитя. Удивительно". Он перевел взгляд на море. Волна набежала на камни и отступила, оставив на гальке мокрый след. Тем временем Гренгуар достиг песчаной косы и с разбегу бросился в воду. Брызги взметнулись фонтаном, и поэт, вынырнув, издал восторженный вопль, который эхом разнёсся над пляжем. Сидевший неподалеку Квазимодо поднял голову и улыбнулся своей странной улыбкой. Звонарь не слышал крика, но видел брызги и радовался вместе с поэтом. Он сидел на плоском валуне, опустив огромные ладони в воду, и волны перекатывались через его пальцы. Море было ему понятнее людей. — Квазимодо! — крикнул Гренгуар, выходя из воды и отжимая волосы. — Ты даже не представляешь, как это прекрасно! Вода теплая! Идем купаться! Квазимодо замотал головой и издал гортанный звук, означавший, вероятно, что ему и так хорошо. — Как знаешь! — поэт махнул рукой и направился к перевернутой лодке, где расположился капитан Феб. Тот, как выяснилось, уже оставил метание ножей и теперь был занят беседой с нормандской молочницей. — А, Гренгуар! — приветствовал его капитан. — Ты похож на мокрую крысу. — Зато на счастливую мокрую крысу, — парировал поэт. — У вас не осталось того анжуйского? После купания меня мучает жажда. — Жажда мучает тебя всегда, — хохотнул Феб. — Но вино найдется. Держи. Гренгуар принял оловянную кружку и сделал глоток. — Благодать, — выдохнул он. — Солнце, море, вино. И никаких забот. — Кроме одной, — заметил Феб, кивая в сторону скал, где чернела фигура Клода. — Твой архидьякон, кажется, не в духе. — Он никогда не в духе, — отмахнулся Гренгуар. — Это его обычное состояние. На самом деле он гораздо добрее, чем хочет казаться. — Добрее? — Феб усмехнулся. — Он смотрит на меня так, будто прикидывает, сколько дров понадобится для костра. — Он на всех так смотрит, — успокоил его поэт. — Просто у него такое лицо. Я думаю, он родился с этим выражением. Младенец Клод, вероятно, и на молоко кормилицы взирал с холодным любопытством. Феб рассмеялся, и молочница, воспользовавшись паузой, наполнила его кружку. В этот момент на берегу появилась Эсмеральда. Она спустилась по тропинке, держа в руке бубен, а другой придерживая подол белого платья. Рядом скакала Джали. Девушка остановилась у кромки воды, глядя, как волны лижут песок. Клод, заметив ее, на мгновение замер. Его лицо, как всегда, осталось бесстрастным, но пальцы, сжимавшие сутану, чуть заметно дрогнули. Он перевел взгляд на море и более не оборачивался. Эсмеральда увидела Феба и ее лицо осветилось улыбкой. Она направилась к лодке. — Какая компания! — воскликнула она. — Для полноты картины не хватает только священника. — Он там, — Гренгуар махнул рукой в сторону скал. — Размышляет о бренности бытия. — В такой чудесный день? — удивилась Эсмеральда. — Джали, посмотри! Море! Козочка, услышав свое имя, подбежала к воде и осторожно потрогала волну копытцем. Потом отпрыгнула и чихнула, вызвав всеобщий смех. — Она никогда не видела столько воды, — пояснила Эсмеральда. — Честно говоря, я тоже. В Париже только Сена, и та грязная. — А здесь, — Гренгуар сделал глоток и блаженно откинулся на песок, — здесь чистота и покой. Я решил остаться тут навсегда. Буду жить в пещере, питаться устрицами и сочинять поэмы о море. — Ты и недели не протянешь без парижской суеты, — усмехнулся Феб. — Возможно, — согласился поэт. — Но эту неделю я проживу как король. Солнце, вода, песок. Что еще нужно человеку? — Ему нужна еда, — раздался позади сухой голос. Все обернулись. Клод, неслышно подошедший со стороны скал, стоял в нескольких шагах от компании. — Человеку нужна еда, — повторил он. — И кров над головой. И книги. И тишина. Всего этого в пещере не будет. — О, мэтр! — Гренгуар приподнялся на локте. — Вы все-таки решили присоединиться к нам? Вот и славно! Садитесь, тут еще осталось вино. — Я не пью, — напомнил Клод. — Я помню. Но посидеть-то вы можете? Вот камень, вполне удобный. Архидьякон помедлил, потом, к всеобщему удивлению, опустился на камень. Он не взял кружку, но и не ушел. Просто сидел, глядя на заходящее солнце, которое золотило волны. — Море, — произнес он после долгой паузы, — это единственное, что не разочаровывает. Оно не меняется. Оно было здесь до нас и будет после. — Ну вот, — шепнул Гренгуар Фебу, — сейчас начнется лекция о вечности. Но вы не пугайтесь, это быстро. Клод сегодня в хорошем настроении. — С чего ты взял? — также шепотом спросил Феб. — Он сидит с нами, а не проклинает нас. Значит, день удался. Клод, делавший вид, что не слышит, едва заметно покачал головой и снова закатил глаза. Но на этот раз в этом жесте не было раздражения. Скорее усталая покорность человека, который давно понял, что с этими людьми спорить бессмысленно. Они все равно ничего не поймут. Но сегодня, у моря, это его почти не тревожило. Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Волны продолжали свой вечный бег, и в их мирном шуме растворялись и заботы, и радости, и сама память о суетном Париже, оставшемся где-то далеко, за холмами и лесами.