---

Получить письмо с военным штампом в начале войны — новый главный ужас, перекрывавший все беспокойства о скором закрытии спикизи. Неизбежность того, что кто-то, кого ты знаешь, или с кем ходил вместе в школу, а может тот, кого ты когда-то любил, может оказаться среди обезличенных строчек сухого военного письма о том, как «храбро выполняя свой долг» оборвалась чья-то жизнь — именно она сковывала страхом всю Цару. Но Стефана смотрела на это отвратительное письмо и дрожала. Мелкой противной дрожью, которая заставляла её кота виться вокруг с обеспокоенными мяуканьями вокруг. Она сглотнула, прежде чем посмотрела невидящим взглядом на рыжую бестолочь. — Думаешь, мне надо его открыть? Самое начало войны. Когда ещё веришь, что она может быть недолгой. Или не такой кровавой, как предыдущая. — Мне надо выпить, — решила она, бросив необыкновенно тяжелое письмо на стол. Она налила себе стакан джина, сбрызнула его лаймом для скрытия привычного вкуса нелегально сваренного пойла и рухнула за письменный стол. Отчаяние в её глазах не исчезло даже после трех крупных глотков и взятия маленького ножичка в руки. Вскрыв письмо, Стефана неизбежно порезалась и даже не вздрогнула от неприятного ощущения. Её руки продолжили свою неудержимую дрожь, когда она развернула затёртую бумагу плохого качества и уставилась на добрых шесть листов, начинающихся с удивительно... Милой строчки? «Дорогая Стефана! Интересно, могу ли я называть тебя дорогой? Или лучше милой?» — прочитала она бегло глазами и рассмеялась истерично, громко, пугающе для бедного кота, который мявкнул в очередной раз. До этой строчки она крутила в голове самое худшее. Что с её семьёй что-то случилось. Или что её мать, имеющую медсестринское образование решили призвать, не смотря на её почтенный возраст. Мысли о страхе и смерти отступили, просто потому что это письмо не было ни сухим, ни военным, кроме того, что оно было от «рядового Вагнера». Стеф втянула носом воздух, шумно выдохнула и отпила ещё один глоток, окончательно успокоившись. Ей предстояло долгое ночное чтиво, и она поправила настольную лампу, наклонившись над столом и продолжив читать. «Все пишут письма своим любимым, и я подумал: а чем я хуже? Надеюсь, ты не будешь против того, что я выберу тебя в качестве любимого человека. Выбор у меня не очень большой, как ты знаешь. Кто знает, может я даже когда-нибудь отправлю это письмо тебе? Вдруг ты его даже получишь и посмеешься над тем, какой я трусливый идиот, который не может отправить одного жалкого письма.» Питер почесал задумчиво стриженную машинкой голову. Он не очень скучал по своим кудрям, но выбритые виски начинали отсвечивать сединой, что заставляло его дольше рассматривать себя в зеркало, когда у него вообще было время посмотреть на себя, да ещё и найти зеркальную поверхность. Когда у них были перерывы — если у них были перерывы — он всегда садился в самый уголок сырого окопа и доставал ручку с листочками из-за пазухи. Он начал писать это проклятое письмо ещё в тот день, когда чудом выжил после разгромного наступления и больше не мог остановиться, даже если знал, что никогда не отправит этих строк никому. Он адресовал их Стефане, но в глубине души знал, что это письмо предназначалось ему самому. Ему нужно было держаться хоть за что-то в бесконечном красно-сером полотне, отнимавшем жизни внезапно, резко, и если повезет, даже безболезненно одним пулевым ранением. «Говорят это полезно, выговориться кому-то о всех ужасах, тебя постигших. Я никогда не мог говорить о тех ужасах, что застал раньше, и всех смертях, которые косвенно или прямо были вызваны мною, но здесь эта грань так цинично стёрлась. Меня вчера похвалили за то, что, когда у меня кончились пули, я бросился защищать свою жизнь чёртовым и таким родным ножом. Я хочу жить. Представляешь, милая? Я хочу выжить и вернуться. И понял я это, когда всадил нож-бабочку в глаз какого-то пацана, который оказался напротив меня в неподходящий момент перезарядки его оружия. И за это меня похвалили? Никогда ещё в жизни я не чувствовал себя настолько тошно.» В этот раз они заняли бывшую школу и Питер ходил задумчиво между кабинетами, изучая усталым взглядом цитаты и портреты каких-то великих мыслителей. Он задержался взглядом на выставленной баррикаде из парт и проскользил взглядом по вырезанной ножичком фразе «Дэвид лох!» и едва ли заметно улыбнулся. У него никогда не было шансов на образование, а теперь он смотрел на мальчишек, едва ли закончивших школу, рвущихся в бой ради героических побед. Умирающих ради чужих идеалов. — Когда ты собираешься отправить это письмо? Я видел, ты там листа три нашкрябал уже, не боишься испугать своего получателя? Вагнер лениво прислонился спиной к выкрашенной в зеленый стене. Скрестил руки и вздохнул, глядя на подошедшего сослуживца. — Не знаю. Мне ещё есть, что написать. — Не затягивай, мафиози. Они ждут твоего письма. — Я не итальянец. И она не ждет. — Неважно, гангстер, просто отправь его. Питер оторвался резко от стены и ушёл патрулировать в другое место. «Я думал моё прошлое вызовет очередные проблемы. Оно всегда вызывает проблемы, ведь проблемным оказался не я, а вся моя жизнь, каждый её мерзкий кусочек, но ты представляешь? Они называют меня «мафиози» и просят научить обращаться с ножом. Лейтенант, узнав о том, за что я отсидел, сказал, что хоть кто-то поможет ему убирать за юнцами рвоту первых убийств. Когда они шли в военные академии, никто не мог подумать, что они будут теми, на чью долю выпадет война. А сейчас я смотрю, как эти мальчишки с погонами и вымуштрованной закалкой плачут от того, что сегодня снова выжили они, а их друзья нет. Я потерял такое умение плакать ещё после первой чистки от смены главенствующей группировки. Будет ли меня кто-то оплакивать? Меня ведь если даже прибьют, то оповестить будет некого. Ты не сильно обидишься, если я укажу тебя в качестве лица, оповещаемого о смерти? Кажется, так тебе даже сделают какую-то выплату. Бесполезный в жизни и полезный в смерти, правда, смешно?». — Не смешно, — поджала губы Стефана, на несколько минут упёршись локтями в стол и закрыв лицо руками. Слёзы прорывались наружу от искренности каждого его слова, но она попыталась их заглушить. Проглотить. Отдышаться в свои ладони, выпить ещё и продолжить читать. Продолжить изучать изнанки такой израненной питеровой души. «Я скучаю по Букови. Я скучаю по «Полуночникам», я скучаю по Рудигеру. Я отдал его в другую семью и даже не знаю, как с ним обращаются? Его любят? Ему позволяют есть его любимый крыжовник? Он обожает ягоды, как самый настоящий медведь. Я ведь даже вас не успел познакомить, но ты бы ему понравилась. Ему все люди, которые мне нравятся, тоже нравятся. Я стараюсь не думать, что скучаю по тебе.» Вагнер зачеркнул строчку, вздохнул, и отложил написание письма до следующей передышки. Он лучше пойдёт почистит автомат. Или нож. Или ботинки. Или полежит на полу, завернувшись в плащ. Или выйдет покурить и снова обманет себя в том, что по Стефане он не скучал. «Не скучаю не думаю не помню нет нет не. Не люблю нелюблюнелюблю. Не вспоминаю о той ночи, когда ты сказала, что не готова на отношения с преступником, и так обманчиво разрешила остаться до утра.» Она допила стакан залпом, поморщившись от внезапной горечи нелегального алкоголя. Стеф тоже помнила эту ночь. Восхитительную и разочаровывающую. «Я предпочёл думать о том, что тебе просто не понравилось. Можем мы решить, что это была пьяная ошибка? И я ничего не говорил такого беспощадно глупого о своих чувствах, когда ты так сладко простонала моё имя.» Она старалась не возвращаться мыслями к той ночи. Когда он заявился к ней с выпивкой, и вовсе не постучался в окно, а прилично зашёл через дверь. Через дверь, которую он взломал, но это ведь были мелочи? Сначала они поругались, потом Стефана залепила ему пощёчину за то, что он так её напугал, а потом она просто притянула его к себе за галстук и не выпустила из спальни. Джин они распробовали только утром. И больше он в её квартире не появлялся. «Я прочитал письмо лейтенанта его девушке. Совершенно случайно, потому что он уснул за столом! Боюсь, если я начну перечислять все пошлости, которые он там описал, то начну снова думать о тебе. Не то чтобы я не думал о тебе. Зато я выяснил, что он такой же разгорячённый дурак, как и я, он мечтает увидеть её грудь, а я начал вспоминать твою задницу. Россыпь родинок на правой ягодице. Ещё парочка на левом бедре. Ах. Блядь. Нет, я не думаю о тебе перед сном.» — Кто тебя ждёт дома? — Цыц, — буркнул недовольно Вагнер на лейтенанта и вздохнул, ведь тот не сдался с вопросами. Они сидели в полевом лагере, охраняли вдвоём припасы и Питер не хотел отвечать. — Никто. — А кому ты тогда этот роман пишешь? — Никому. — Как этого никого зовут хотя бы? — Моё сожаление. Хм, второе сожаление? Нет, моё главное сожаление, — он присел на ящик и прикурил самокрутку. Самый дрянной табак в его жизни, но всё ещё никотин. — И ты не хочешь написать и показать, что с тобой всё в порядке? — Надеюсь, она верит в то, что я сбежал из страны, как полагается нормальному мужику, а не записался первым же поездом на свою смерть. — Она даже не знает, что ты здесь? — шёпот лейтенанта можно было признать криком в их ситуации. Питер повёл плечом. — Я не говорил. Я обсуждал с ней то, что отзовусь на любой призыв, потому что терять мне нечего и жить мне незачем... — Для человека, которому незачем жить, ты цепляешься за свою жизнь хуже клеща, мафиози. Питер выдохнул тяжело дым в тишину ночи. И надеялся, что ночь останется тихой. «Если я вернусь в Букови, нет, никаких если. "Если" слишком опасное слово для меня, у нас его никто не произносит. Когда я вернусь в Букови, я уже не буду преступником. Точнее, буду, но как думаешь, то, что я стану ветераном войны спишет хотя бы парочку моих грехов? Когда я стану ветераном, ты согласишься дать моим чувствам новый шанс? Забудь. Ты должна быть счастливой, чтобы я вернулся, увидел, что у тебя всё хорошо и мог больше не появляться в твоей жизни. Я умею любить на расстоянии соседней аллеи, тут ничего нового, ты меня даже не заметишь, обещаю. Так что живи без этих ужасных сожалений и найди себе кого-нибудь замечательного. Обещаешь?» Стефана молча налила себе полный стакан. Она не знала, ей смеяться над этими словами, поражаться питеровому пониманию любви или взяться за бумагу и ручку и написать в ответ, что она нашла себе милую секретаршу в агентстве Елены и вполне неплохо чувствовала себя в новых отношениях. Правда, сожаления от этого никуда не делись. «Мы потеряли половину отряда, пока добирались к нужной точке. Я после этого две недели помогал снайперу выслеживать дятла. Громкий подонок начал клевать нашу установку связи и мог не только выдать позицию, но и съесть провода. И вот мы вдвоём со снайпером вели наблюдение и записывали каждую минуту в самое сука утро, когда эта тварь прилетала стучать нам по мозгам. Иногда я надеюсь, что меня если убьёт, то лучше всего снайпер. Двести метров через деревья, а он воткнул пулю ровно в красную черепушку. Он сказал, что я слишком встревоженный, чтобы стать снайпером, хотя хорошо умею выжидать. Кто знал, что мои умения следить исподтишка за милыми бартендерами могут так пригодиться?» — Ставлю весь вечерний паёк на то, что сегодня мафиози допишет четвёртую страницу своего сочинения. — А какой смысл спорить, смотри, ему всего половина осталась! Вагнер поднял ленивый взгляд на сослуживцев. Лучше бы они принесли ему новую ручку, потому что эта подло заканчивалась. Но ещё держалась, на последнем издыхании, совсем как он. — Почему вы называете его мафиози? — отозвался из угла парень, чью фамилию Питер так и не удосужился запомнить. Они всё равно будут перегруппированы. Муресян? Мунтяну? — Он был преступником. — Что значит был, — ухмыльнулся Вагнер, — я и сейчас успешно ворую все ваши письменные принадлежности. — Да мы в курсе, почему у всего отряда пропадают карандаши и ручки, — отмахнулся лейтенант, отбросив Питеру его паёк. — Я думаю вся дивизия знает, у кого сейчас можно позаимствовать ручку. У тебя их должно быть штук пять. — Три. Одна протекла, одна сломалась, — он поймал паёк и со вздохом начал аккуратно складывать свои листочки обратно в потаённый карман. — Расскажи хоть о ней, — раздав ужин, лейтенант рухнул на пол рядом с ним, но Питер сунул в рот безвкусную еду. — О, ты узнал, что это «она»? — отозвался другой сослуживец, которому уже приходилось делить казённые захваченные комнаты с Питером. Никто не смог за ночь выпытать тогда ничего интересного, а стоило одному из парней попытаться залезть во внутренний карман, так Вагнер чуть не откромсал ему руку тупым карандашом. — Да что вам всем от меня нужно, — проворчал Питер, запивая водой из металлической фляги свой отвратительный ужин. — Да что угодно про твою романтическую жизнь! Ты исписал четыре листа с двух сторон подозрительно мелким почерком, а мы должны верить, что ей ты это не отправишь? — воскликнул лейтенант с набитой хлебом щекой. — Ты хоть кому-нибудь сказал, на какой адрес отправлять письмо, если с тобой что-то случится? — Вас это вообще ебать не должно, — после показательно долгого молчания Вагнер пробормотал еле слышно и уткнулся взглядом в импровизированную стенку палатки. — Её зовут Стефана. — Ну наконец-то! «Прости, милая, но я рассказал им о тебе всё. Какие у тебя красивые глаза и замечательная улыбка. Какая у тебя дурная привычка кусать губы, когда ты о чём-то долго думаешь, так, что остаётся след зубов на нижней губе. Какой у тебя колкий язык и потрясающая задница. Богиня, я даже признался в том, какая ты заметно властная в постели, даже если и даёшь себя втопить в матрас. Я не стал рассказывать о твоей профессии, потому что даже не знаю, ты приняла решение работать у Эрнест и помогать Голубенькому, или всё-таки осталась разливать напитки? Тебе нравилось быть бартендером, но твои глаза всегда горели ярче, когда ты разрешала очередную загадку и искала в нас ответы. Будь только осторожна, ладно? Я не смогу тебя уберечь сейчас, так что подожди влезать в глупости, пока я не вернусь, ладно? Мертенс не способен тебя защитить, и судя по его амбициям и неумению адаптироваться, себя он тоже не защитит. Тебе не нужно ждать меня, но дождись меня, хорошо?» Второй бокал кончился ещё быстрее, чем первый. Стефана поняла, что пьянеет тоже быстрее, чем могла об это задуматься, но оторваться от письма она уже не могла. Думать о том, что сейчас где-то там, неизвестно где по линии фронта перемешался Вагнер, которого сослуживцы безобидно называли «мафиози» и наверняка подшучивали над тем, как вспыхивали его уши на одно напоминание о ней, было невыносимо. Третий бокал она не налила, побоявшись спиться. Поставила чайник и решила заварить крепкий чёрный чай с сахаром. Кофеин и сладкое растормошат её растревоженный мозг. «Меня впервые никто не боится. Мне не дают задания хуже, а оружие старее. Меня кормят, как и всех остальных. Иногда даже лучше, мне перепадает из общей доставки табака на десятку самокруток. Знаешь, почему? Я волонтёр. Я не был призван, как эти детишки в погонах, я не требовался им сейчас, но я вызвался сам и это почему-то для них похвально. Я всегда думал, что "туман войны" — это выдумка слабаков, неспособных признать, что они творили ужасные вещи. А это оказалась правда. Оказалось, быть порядочным человеком в военном положении в несколько раз сложнее, чем быть преступником с хоть каким-то более серым кодексом, чем чёрным. Я снова начал думать о тебе всякий раз, когда у меня возникают проблемы с выбором правильного варианта. И да, я знаю, ты бы сейчас возразила мне "Питер, на войне нет правильных вариантов! Есть только те, в которых ты умрёшь и в которых ты выживешь". Разве я не прав? Как глубоко ты залезла в мою голову, чтобы вытащить оттуда совершенно ужасающую мысль о том, что я предпочту бросить своих новых товарищей, если это гарантирует мою жизнь. Давай надеяться, что меня никогда не возьмут в плен. Мне снилось, что я выжил один. Один из всей дивизии, но проснулся я в холодном поту от того, что вернулся к тебе и ты закрыла передо мной дверь, бросив в меня чёрствое "дезертир".» Она закрыла лицо руками, снова, чтобы вздохнуть, чтобы выдохнуть и отодвинулась, чтобы слёзы не залили и так грязно-серую бумагу с едва различимыми строчками. Она никогда не видела почерка Питера до этого, а теперь он выглядел таким родным. Пляшущим в разные стороны и скорее печатным, чем курсивом. С явным желанием, чтобы она разобралась в его спутанных крепким клубком мыслях. — Я бы никогда не винила тебя за то, что ты выжил, — проглотила очередные слёзы Стефана. — И кто ещё из нас кому в голову залез. «Меня опять допрашивали о тебе. Оказывается, почти у всех, у кого есть кто-то, кто их ждёт, есть медальоны. Они вчера хвастались друг другу фотографиями, а у меня для воспоминаний о тебе есть только эти письма. Мне кажется, я начал забывать твой голос.» Знала ли она хоть одного фотографа, который бы смог сделать её фотографию и учесть то, что при распечатывании эта фотография должна будет влезть в медальон? В голову влезла идея попросить Киллиана сфотографировать её, и Стефана её даже не отмела. «Последние две недели мы отступаем. Без больших потерь, спасибо лейтенанту. Я всегда подозревал, что мне повезло с отрядом, и не представлял насколько. Он оказался из этих потомственных вояк, которые каждого мальчика в семье отправляют в военную академию. Я не удивлюсь, если его научили стрелять раньше, чем писать своё имя. Но ты не представляешь, насколько он оказывается глупый, когда дело доходит до чувств, он восемь лет встречается и только после войны собирается жениться! О чём там можно думать восемь лет? Почему именно люди, которым никогда не знать проблем о том, как удержать отношения, тянут их так долго в непонятную сторону? Если бы я познакомился с тобой ещё сопливым курсантом и начал бы встречаться только после нескольких лет с окончания академии, я бы начал копить на кольцо месяца через два.» Когда их база сдвинулась на соседнюю улицу, Питер с удивлением обнаружил себя притянутым к книжному магазинчику в глубине аллеи. Он расстроился, когда пробрался через разбитое окно внутрь и понял, что это не была «Либрария», у этого магазина не было такой богатой истории и чудесного подвала, где могли бы раствориться все его проблемы. Он отлучился от патруля всего на пару минут, когда прошерстил полупустые полки магазина, предположив, что при продолжительном отступлении у него не будет время почитать. Он схватил первую попавшуюся книгу из отдела поэзии. И прочитал с десяток книг, пока они сидели в одном районе. «На днях мне всучили медальон, он теперь пустой, я ношу его в кармане с этими письмами. Ты рассмеешься, но я написал твоё имя и всунул вместо фотографии. И не беспокойся! Владелец медальона отдал мне его сам, ему пришло письмо о том, что его жених уехал с кем-то другим из страны. Мы несколько недель оттаскивали беднягу от суицидальных попыток броситься под огонь. Я, кажется, подлил масла в огонь, когда он спросил, что бы я сделал, если бы ты с кем-то сбежала. Если ты сбежишь, ты же напишешь мне хотя бы один раз, чтобы я не беспокоился о тебе, правда? Ты тоже думаешь, со мной что-то не так, если я согласен смириться с твоим отсутствием в моей жизни, лишь бы ты была жива и счастлива? Я забыл, каково быть жадным, но ради тебя я бы научился заново. Нет, нет, не отвечай. Ты всё равно не ответишь, я ведь не отправлю тебе ничего, но правда, я в порядке. Я не мечтаю о недостижимом.» Питер распахнул глаза в грязном военном госпитале. В голове гудело, трещало и саднило от любых звуков, но он тщательно ощупал себя в вечерних сумерках руками. Все части тела на месте. Он поднялся торсом, присел, даже сквозь гудящую голову в попытке осознать, что произошло. Последнее, что он помнил — взрыв. Оглушающий и прошедший через всё его тело. Он похлопал рукой по тряпке, раньше явно напоминавшей его тренчкот. Но шуршания листов не обнаружил. Вагнер вскочил на ноги с отчаянием, ринувшись пальцами раздирать аккуратно сложенную одежду, но письма не было. Ни единого листочка. Он наткнулся на ручку, вторую, на три карандаша и злостно откинул их в разные стороны, в этот момент ни единого звука от него нельзя было назвать человеческим, но он резко повернул голову на направившегося к нему мужчину. Питер опознал в нём лейтенанта только после того, как схватил беднягу за лацканы грязной формы и дёрнул на себя так сильно, что послышался треск ткани. — Где моё письмо?! — взревел он на ухо лейтенанту, куда оглушающее последнего взрыва. — Я его отправил. — Что значит ты его отправил?! Кому?! — У тебя в сумке был спрятан конверт, — лейтенант не пытался сопротивляться вагнеровской хватке: он знал, что не выберется. — Пока тебя лихорадило всю неделю, я выбил с тебя улицу и дом. Питер сжал руки сильнее, и секунду спустя отпустил мужчину. Ему впервые было страшно. Страшно, что он вылил в это письмо всю свою душу, рассказал про каждую проблему и про каждый хороший день. — Сука. — И это твоя благодарность? Вагнер бросил на него угрюмый взгляд. — Мне не за что тебя благодарить. — По крайней мере, теперь я знаю адрес, на который отправить твой следующий роман, — лейтенант положил сверху смятой одежды несколько листков бумаги. Плотной и хорошей, такой, что полагалась вышестоящему звену. Питер рухнул на кровать боком и закрыл лицо руками. Заполнять новые листы он принялся, как только перестала кружиться голова. «Я вызвался поучаствовать в освобождении заложников. Им нужен был кто-то, кто мог убивать скрытно, и я не перестану смеяться над тем, как пугаются мои сослуживцы, когда я подхожу к ним со слепых зон. Они говорят, что с моим ростом невозможно быть настолько бесшумным и незаметным, но что они вообще знают о том, как выживать без единого писка в тени? Среди заложников оказалась одна умилительная девчонка. Лет четырнадцать максимум, а ведёт себя с остальными детьми так, будто не боится. Будто их старшая сестра, которая всегда защитит, она так мне её напоминает. Сандра в порядке? Наши пути с ней расходятся всё сильнее, а я всё так же цепляюсь за то, каким нескладным подростком она была. Ещё сегодня я не влез в драку. Девчонка предлагала себя каждому солдату и один согласился. Никто не полез разнимать то, как его избил второй лейтенант. Думаешь, все эти дети когда-нибудь будут в порядке? Даже моё детство не было таким страшным.» Каждый раз, когда по отряду разносили почту, Вагнер делал вид, что не следит за раздачей писем. Он не ждал ответа и не надеялся, но всё равно следил. Всё равно смотрел, крайним уголком сердца надеясь, что он получит ответ. Но ответа ему не было. — Ты уверен, что хочешь поучаствовать в этом наступлении? — лейтенант поймал его с сигаретой за врачебной палаткой. — Ты ещё не восстановился. — Я восстановился достаточно, чтобы держать автомат. Что ещё тебе надо? — Она тебе ответит, — вздохнул мужчина, — подумай, как долго отсюда письмо идти будет. И как долго сюда. — Дело не в корреспонденции, — угрюмо плюнул Питер. — Так я поверил. Я знаю, что ты теперь отбитый, и я благодарен тебе, что ты закрыл меня, но ты никогда не лез в такие задания. — Суицидальные? — усмехнулся Вагнер, на что лейтенант качнул головой. — За которые могут повысить или даже наградить посмертно. Ты не ищешь ни славы, ни наград, Вагнер, для чего ещё тебе к нам присоединяться? — Мне просто надо отвлечься, — Питер отмахнулся, затоптав окурок в траве. — А отбитым я был всегда. Ждать ответа можно было и в обычном патруле, но Вагнер уже не мог выкинуть из своих мыслей всё то, что он успел себе надумать. Единственное, чего он точно не собирался — это погибать в атаке. Дожить до ответа — вот его новая жадная мечта. «Дорогой Питер! Ты прав, подобное обращение выглядит очень странно, но, пожалуй, я остановлюсь именно на нём. Прости, что так долго не отвечала, всё это время я пыталась выловить Киллиана и уговорить его меня сфотографировать перед тем, как он тоже уйдёт на войну.» — Это... Письмо Питеру, — неверующе прошептал один из сослуживцев, когда настала очередная пора разгребать пришедшие письма. С каждым разом их было всё меньше, но теперь та половина отряда, что осталась в патруле, смотрели на письмо, адресованное Вагнеру, и не знали, что с ним делать. Прошло три недели, как он самовольно выписался из лечения и ушёл участвовать в очередной атаке, чей план был скорее самоубийственный, чем адекватный. Все их атаки содержали в себе долю риска, но здесь она была стопроцентной. — Что мы с ним сделаем, если он не вернется? Заветное письмо пролежало неделю на столе второго лейтенанта. Никто не слышал до их пор, что случилось с заданием лейтенанта, и месяц на его выполнение был слишком долгим. Для признания отряда погибшим требовалось всего ещё две недели. «Ты задал так много вопросов, на которые я вряд ли найду ответы. И давай я сначала расскажу немного о том, что произошло в Букови. А потом только спрошу, что заставило тебя передумать и отправить мне письмо, потому что на протяжении всех его листов ты ни разу не передумал. Но может быть, его отправили за тебя? В любом случае, я буду рада получать от тебя письма в дальнейшем, правда, тебе стоит отправлять их на другое отделение почты и "до востребования", я вложила пару конвертов для примера и несколько марок.» Питер, шатаясь, шёл обратно к лагерю, не надеясь уже ни на что. Кровь заливала глаза, в ушах после громкого звона исчезли все звуки, но он упорно тащил лейтенанта и даже не был уверен, что не тащит на себе труп. Впрочем, даже тело стоило бы вытащить оттуда. Позади, жадно сжимая автомат, шёл третий выживший. Третий и последний. Питер скосил на него взгляд, но уже не мог разглядеть его лица за смесью грязи, крови и ранений. Он не ждал наград. Он не надеялся на лучшее, но когда его довели под руки до госпиталя, стоило его голове коснуться подушки, а врачу приняться за самого нестабильного пациента без сознания, он услышал через шум в ушах негромкое: — Питер, тебе письмо. Отключился он со слезами на глазах. «Я приняла предложение Елены и не совсем уверена, что это не из-за того, что "Полуночники" закрылись. У меня сносно получается. Это не так легко, как работать над зацепками в баре, мне приходится искать возможность встретиться с нужными людьми "случайно", но мне нравится. Я начала встречаться с секретаршей, хотя Эрнест меня отругала за отношения на рабочем месте. Но я не смогла устоять перед её улыбкой и перед её чудесными тёмными глазами.» Вагнер открыл глаза и осмотрел потолок барака, что заменял им больничное здание. Воняло кровью, антисептиками и смертью. Он вздрогнул от звука отрезаемой кости под нескрываемые крики, тяжело вдохнул, медленно выдохнул и повернул голову вбок. На табуретке вместе с его одеждой лежало письмо. Увесистое, судя по толщине. Он моргнул ещё раз, но белизна конверта не исчезла. Были бы у него силы — он бы резко вскочил, но в итоге Питер только протянул руку, схватил конверт и посмотрел, от кого же оно было. Слёзы снова навернулись ему на глаза, как только он прочитал имя отправителя. Жадно разорвав конверт, Вагнер осмотрел выпавшие оттуда, внезапно, конверты, заполненные аккуратным стефаниным почерком с графой куда и кому направить, марки рассыпались по его груди — достать их на фронте было непростым делом, и он шмыгнул носом, улыбнувшись заботе о том, чтобы его возможности ответить ничего не помешало. Между конвертов он поймал яркий отблеск и удивлённо полез изучать пальцами глянцевую текстуру. Пока не понял. Это была фотография. Он пригладил её пальцами, внимательно изучая прищурившись, пока до него не дошло. Пришлось снова залезть рукой в одежду и выудить оттуда медальон. Пришлось посмеяться над тем, как идеально вмещалось туда её лицо. Читать письмо Питер принялся залпом, каждую строчку по несколько раз, совершенно позабыв о том, чтобы подозвать к себе кого-нибудь и узнать о состоянии лейтенанта. Он хотел узнать всё. О её жизни, о новой карьере, о новых отношениях и закрытии спикизи. О бомбардировках города, в которые он не хотел верить. Ради чего он выбрасывал свою жизнь? Чтобы не знать, выживет ли в столице единственный человек, ради которого он продолжал упорно цепляться за жизнь наперекор судьбе? — Знаешь, это довольно обидно, ты спасаешь меня уже второй раз, мафиози, а потом даже не приходишь узнать, в порядке ли я, — пробормотал лейтенант с соседней койки, но Питер его не слышал, поглощённый стефаниным рассказом, знакомым почерком и её попыткам ответить на все его вопросы. Нормальный человек постарался бы проигнорировать то, что получил настолько личное письмо и совершенно случайно, а она отвечала так, будто знала, что он ей напишет. — Ох. Она тебе ответила. Вагнер только спустя часа два скосил взгляд на соседнюю койку. Просто, потому что вид второго лейтенанта ему мешался. — Мы признали вас всех погибшими во время операции. Я думаю, письма уже разошлись по адресатам, так что... Питер подскочил с койки, игнорируя резкое головокружение. Все листы разлетелись по его подушке, когда он подскочил к мужчине, схватил его за рубашку и зарычал: — Отправь ей, что я жив! — он сгорбился, не в силах продолжить стоять прямо без звона в голове, — отправь! Письмо слишком долго, телеграмму! Отправь телеграмму, она должна знать, что я жив, мне без разницы, сколько это будет стоить, можешь забрать все мое жалование за месяц, два, год, только отправь сейчас! — Лейтенант... — неуверенно начал мужчина, на что лейтенант с койки громко вздохнул и запрокинул здоровую руку себе через голову. — Отправь телеграмму, скажи, что это от меня. Его девушка не знает что такое «пропал без вести во время военных действий», она явно будет думать, что этот идиот погиб. Стой, — внезапно посреди команды остановился мужчина. — Ты сказал, нас признали погибшими? — Учитывая вашу последнюю миссию... — Бляди! Питер вырубился снова, едва ли коснувшись кровати. «Я думала уехать из столицы, но родители пишут, что у них ещё хуже. Прибрежные территории атакуют ещё сильнее, и я иногда, когда начинаю сходить с ума от беспокойства сразу вспоминаю тебя. Как много времени у меня ушло на то, чтобы отделить твоё злое лицо от обеспокоенного. Работа идёт туго, потому что кому вообще нужен частный детектив, когда с неба падают бомбы? Но я не сдаюсь. Когда я ощущаю, что ещё чуть-чуть и мне не хватит сил вдохнуть воздуха, я вспоминаю, что ты сейчас где-то на самой линии фронта делаешь всё возможное, чтобы они не прошли дальше. Если у тебя хватает сил совершать подвиги, и да, Питер, я знаю, что ты отправился туда не за блестящими медалями и дополнительными полосками ранга, то у меня хватит сил провести половину недели в убежище и помогать соседям.» Так быстро пришёл новый ответ? Стефана удивлённо осмотрела новое военное письмо, когда забирала свою почту из отделения. — Мне уже стоит переживать, что твой военный муженёк так часто тебе пишет? — улыбнулась Коринна, когда они рука под руку дошли до стефаниной квартиры. Пока что её району везло. — Ты же знаешь, что мы не... — Ты отправила ему свою фотографию, и я видела эти разводы слёз над его письмом, — игриво пожурила девушка, но в её словах Стеф не различила упрёка. Даже если не позволила ей прочесть питерово письмо. — Ринни, я не меньше тебя удивлена, как он так быстро ответил, мы ведь когда заходили отправить письма? Три недели назад? Коринна пожала плечами, поставив свою сумочку на комод в прихожей. — Ладно, я потискаю пока Виски, раз тебя ждёт очередное чтение. Стеф поймала её за плечо, чмокнула в щёку и добралась поспешно до своего рабочего стола. Она аккуратно вскрыла письмо ножичком. Вопль застрял в её горле, не выйдя наружу даже со слезами. «С сожалением сообщаем Вам, что Рядовой Питер Вагнер был признан погибшим.» Сухой тон письма, говорящий, что эта жертва не была напрасной, а что надо гордиться тем, как подобает настоящему защитнику, он умер героем... Но Стефане было плевать на геройства, медали, и даже на министерство обороны. И даже прорыдав всю ночь в комфорте заботливых рук, она не нашла утешения. «Сандру не дают навещать, но предполагаю, ей немного проще сейчас, находясь в государственной опеке. Хьюго отстранился в последний год, сказав, что у него есть шанс на очень громкое разоблачение. Я боюсь, что он влез в непоправимую историю. Мне только немного жаль, что тебя сейчас нет рядом, чтобы мы вдвоём могли уговорить его не делать глупостей. И знаешь, я тоже не помню больше твой голос. Но, по крайней мере, я всё ещё помню твой любимый коктейль.» — Мне телеграмма? — пробормотала Стефана, глядя на операционистку. — Военная телеграмма, мисс. Если вы готовы прослушать её сейчас, просьба пройти в кабинет слева. — Можешь пойти со мной? — она сжала руку Коринны, на что девушка уверенно кивнула. То, что военные телеграммы в рамках обеспечения безопасности прослушивались в отдельном кабинете её уже, даже не беспокоило. Телеграфист коротко прокашлялся, чтобы набрать голос. Солдат, обеспечивающий безопасность послушно прислушался. — Рядовой Питер Вагнер пятнадцатого батальона восточного фронта жив. Стеф ждала долгую минуту продолжения этой фразы, так и не поняв её сути. — Это всё? — спросила она, сжав коринину руку. — Это всё, мисс. — Очень радостные новости, да? — лучезарно улыбнулся ей солдат и только тогда смысл добрался до её мозга, прокрутившись там лишний оборот. Она расплакалась уже за пределами почтового отделения второй раз, и не смогла остановиться, даже когда они неспешно добрались до её квартиры. — Я так не могу, Штеффи, — Коринна с виноватой улыбкой перехватила её руку. — Прости, но я не могу встречаться с тобой, пока твоё сердце занято кем-то другим. — Я... Я понимаю. — Ты простишь меня за то, что я разойдусь с тобой в такой хороший день? — Только если ты задержишься до утра. Это была далеко не первая ночь, в которую Стефана плакала до тех пор, пока не уснёт. «Лейтенант попросил меня объяснить тебе важную разницу между "признан погибшим" и "признан пропавшим во время военных действий". Эти размытые формулировки существуют из-за того, что чаще всего мы не можем опознать трупы. И если я из-за миссии буду отсутствовать больше месяца, то меня признают пропавшим. Только вот наша последняя была... Суицидальной. Я не могу рассказать тебе о подробностях, из полсотни человек выжило трое и то, потому что я дотащил лейтенанта на себе. Я хотел отвлечься от мыслей о том, как ты воспримешь моё письмо, но больше я в такие передряги не полезу. Я думал дезертировать, когда узнал от тебя про разруху в городе, но ты ведь справишься и без меня. Уверен, ты знаешь всех своих соседей и новых коллег, и они тебе готовы всегда помочь. Тебе даже этот павлин помог и сделал идеальную для моего медальона фотографию! В общем, если всё-таки ты получишь ещё раз новость о моей кончине, подожди минимум полгода. Если за полгода не придёт опровержения, то это правда. Если я буду признан пропавшим, жди ещё дольше. Я не боюсь обещать тебе вернуться, но я сделаю всё, чтобы вернуться.» Питер больше не писал письма себе. У него был адресат, у него были марки, у него была фотография и у него замелькала надежда. Он боялся, он каждый раз хотел написать Стефане больше о нём не беспокоиться и больше ей не писать. Но она так стабильно отвечала на его письма, что он уже не представлял, как её оттолкнуть. Он не мог заставить себя отстраниться в тот момент, когда каждый его день мог стать последним. И больше ни в одну провальную миссию лейтенант его затащить не смог. Внутреннее вагнеровское чутьё, безболезненно протащившее его через все криминальные разборки, безотказно работало и на войне. Пускай откреститься от дальнейшей помощи лейтенанту он не смог. «Прости, что задержалась с ответом. Это был сложный период, мой район задело в последней бомбардировке и нас временно расселили. Виски сбежал во время эвакуации и я искала его всё это время. Так глупо я себя давно не чувствовала. Остальные теряют любимых и родных, а я плакала из-за кота. Я нашла его совершенно случайно в одном из подвалов. Он истощал, но цел. Теперь он у меня ходит только на шлейке везде или в переноске. Я не могу позволить себе потерять и его.» Спать по ночам было тяжело, даже вернувшись домой. Каждый раз, когда от глухих ударов в глубине района трещали окна — она просыпалась, забирала себе письмо со стола и забивалась в угол комнаты, подальше от окон, включала светильник и перечитывала одно из питеровых писем. Они не были оптимистичными или простыми, каждый его вопрос или маленькая история о том, чем занимался его отряд в это время, отзывались тянущей болью на сердце. Стефана уже не могла различить, кто кому давал надежду на будущее. «До твоего первого письма я не следила за ходом войны. Мне было страшно разворачивать очередную газету и читать. А теперь я жду каждую новость про восточный фронт. И даже не думай, что я не заметила разницу в адресате писем! Сержант Вагнер, м? Полагаю, твой лейтенант уже стал капитаном, а ты ему активно помогаешь. Поздравляю! Правда, это здо́рово, что теперь по возвращению никто не посмеет тебя упрекнуть в криминальном прошлом. Я ненавидела тебя за то, что ты ушёл на фронт не попрощавшись, но эта ненависть давно погасла. Передай спасибо лейтенанту капитану за то, что он воспользовался ситуацией и отправил твоё письмо.» Больше ей не приходило ужасных писем от министерства. То письмо Стефана давно сожгла в камине, не в силах вспоминать этот месяц, когда её поглотили новости о смерти одна за другой. Она не хотела вспоминать, и не хранила у себя ни одной подобной новости. Но письма Питера лежали аккуратной стопкой, распределенные по времени и связанные в хронологическом порядке. Она стала забывать, как выглядит его лицо в целом. Только урывками вспоминала хмурый взгляд, тёмные глаза или довольную ухмылку. С каким выражением лица он писал ей эти письма? Напряженный? Уставший? Вымотанный? Или счастливый, что ему всё ещё есть кому писать? Стеф вскрыла очередное письмо, поставив горячую чашку чая на стол. Она всегда готовилась к очередной прочитке: сначала заваривала крепкий чай, даже если от листового чая там осталась одна пыль; потом садилась за стол, закутывалась покрепче в плед и включала настольную лампу. В дни, когда трещали окна, она забиралась на кровать, скомкано прижимала колени к груди и читала взахлёб, теряясь в эмоциях Вагнера так глубоко, что больше не слышала ужасающих звуков разрушенного кирпича. В прошлый раз ей пришло пять листов, а сейчас всего три. Питер писал немного меньше, но всё так же забирался в её голову. И давно занял всё сердце. Но вытащив сложенные неаккуратно листы Стефана поняла, что в конверте ещё что-то осталось. Она вытряхнула последнюю бумажку и улыбнулась, не успев подавить молчаливые слёзы. С фотографии отряда, с самого её центра, ей улыбался Питер, так привычно и так позабыто. «Я не просил повышения и совсем не рад тому, что капитан меня протолкнул. Меня посадили на время штабной крысой возле освобожденной нами из-под оккупации деревни. И с одной стороны это хорошо, что я могу не рисковать собой, пока занимаюсь бумагами, но эти бумаги меня прикончат быстрее. Есть вероятность, что меня скорее отсюда выкинут за подделку документов, но кого это волнует? Ко мне обратилась одна из жительниц деревни, чей муж был признан пропавшим чуть больше года назад, а она недавно родила дочку, очевидно не от него. Оказалось, что солдат был с ней даже любезен, а уходя положил шоколадку под подушку ребенку, но не может же она вписать оккупанта в качестве отца. Интересно, был бы её муж против записи этого ребёнка себе или все-таки устроил сцену? В любом случае его я уже не спрошу.» Когда она поняла, что с такой надеждой ждала следующего письма, Стефана решила об этом не задумываться. Ещё больше она старалась не думать о том, сколько лет назад в последний раз видела Питера. По большей части ей и некогда было об этом задумываться. Вся работа, оставшаяся в городе делилась либо на изготовление вещей на фронт, либо на помощь пострадавшим. Она быстро приспособилась к долгим утомительным сменам. Стеф знала, что её родители вернулись в госпиталь, и мама даже присылала ей часть своей зарплаты. Им, живущим на своей земле с огородом и даже небольшим общим хозяйством на городок, не очень требовались эти деньги, когда как ей, всё ещё не способной решиться уехать из столицы они требовались куда сильнее. Долгое отсутствие писем её настораживало. Стефана вчитывалась в каждую строчку новостей и слушала на невыносимо долгой смене обсуждения войны в разных её частях. Она не слышала нигде, чтобы батальон Питера был указан пропавшим или награждённым за что-то. И тишина начинала пугать её куда сильнее, чем могло напугать письмо о признании Вагнера пропавшим без вести. Иногда она любила садиться перечитывать то самое, первое письмо, которое таким нетривиальным способом попало ей в руки. Самым искренним она считала его второе письмо, но первое заставляло её обращаться к себе чаще. Там не было ни единого фильтра на его словах. Внезапный звонок в дверь вывел её из размышлений о перечитке. Стеф добралась до входной двери быстро, и приоткрыла её буквально на закрытую цепочку. Она слышала о районах, где процветал грабёж и установила эту цепочку уже давно. — Эм, — замялся мужчина на площадке, — привет? Его голос казался чужеродным. Его вид, возвышающийся над ней на целую голову в темноте последней рабочей лампочки, вызывал мурашки по коже. Но когда он помялся с ноги на ногу, сгорбился немного сильнее и по его правой щеке блеснул свет, скользнув по такому узнаваемому шраму, Стефана вздрогнула и распахнула дверь настежь. — Иди сюда, — она приподняла руки и развела их в стороны, не успев сделать даже шага навстречу — Питер шагнул вместо неё, своим привычно широким шагом сократив расстояние за секунду. Он обнял её поначалу осторожно, не совсем веря, что действительно стоял на пороге её квартиры столько лет и столько писем спустя. Вагнер не забыл захлопнуть за собой входную дверь и только спустя добрую минуту стиснул Стефану крепче, поддаваясь порыву ощутить, что она действительно стояла сейчас напротив него и обнимала в ответ. Он не верил, что она позволит себя обнять так просто, так сразу приняв его обратно. В её волосы он не успел зарыться носом, потому что она ухватила его голову с обеих сторон и заставила его остановиться напротив себя, внимательным взглядом осмотрев его лицо. Его глаза больше не блестели интересом и желанием надоедать. Он выглядел осунувшимся, резко постаревшим, как стареют только те, на чью долю выпали тяжёлые времена, но он был живым. Он не обещал ей вернуться, но он обещал ей приложить все усилия к возвращению. И теперь он стоял в её квартире. Живой. Здоровый? Стефана бросилась проверять, что его конечности все были на месте, вызвав у Питера знакомый слабый смешок. — Выглядишь ты просто отвратительно, — наконец, завершила она свои исследования. Вагнер не заметил, что расплылся в улыбке. — Я тоже рад тебя видеть. Она изменилась гораздо меньше него и Питер внутренне радовался этому факту. Да, больше морщин вокруг глаз, но её взгляд был всё тем же, живым, любопытным, пронзающим его даже сквозь письма. Седина затронула её такими же разбросанными по волосам полосами. Россыпь мимических морщин напоминала ему, что она всё ещё часто улыбалась. И стояла она всё так же прямо, гордо, и руки её всё ещё были приятно наглыми. Ей было сорок и для него она совсем не изменилась. — Проходи, — предложила она, немного задержавшись, пока тоже продолжала изучать его лицо заново. — Алкоголя у меня, правда, никакого нет. Вагнер протянул ей маленькую пачку довольно премиального чая. — Я тоже не нашёл, где теперь продают алкоголь. В корзине для белья он так привычно обнаружил рыжего зверя, что не смог не улыбнуться. Виски тоже был старым, но приподнял лениво морду, осмотрел посетителя, мурлыкнул и продолжил мирно спать. Десять лет назад он последний раз находился в этой спальне? Может, уже больше. И как мало здесь изменилось вещей. Удивила его только кровать — она стала шире. — Как тебя отпустили в Букови? — первым делом поинтересовалась Стефана, когда присела рядом с ним на кровать, протянув ему чашку чая. Питер вздохнул, показательно удержав чашку одной рукой. Его руки тряслись мелким тремором, но он сумел не пролить чай, а перехватил кружку второй рукой. То, что она продолжила обеспокоенно оглядывать его пальцы заставило его проглотить ком в горле. — Я не очень в порядке, — продолжил он, — бессонница, резкие вспышки гнева, быстрая раздражительность, реакция на громкие звуки... Я могу долго продолжать, и это только психологические проблемы. — Я заметила, что ты прихрамываешь, — добавила Стеф, некоторое время разглядывая отражение потолка в чашке чёрного чая. Как давно она не пила такой хороший чай. — Это осколок в ноге. Меня списали на реабилитацию. Правда я убил весь месяц на то, чтобы меня хотя бы поставили в очередь на рассмотрение, — горько усмехнулся он. — Ты месяц в городе? — возмутилась Стефана, отставив чай на тумбочку и ухватив его больно за коленку, на которую он не хромал. — Я не хотел приходить к тебе таким. Она стукнула его кулаком по ноге. — Ты считаешь, что я не встречу тебя любым? — Встретишь, — он выпил чай крупным глотком, — я просто не хотел, чтобы ты меня таким увидела. Ты и так отвечала на все мои письма и читала всю грязь, которой я не мог ни с кем поделиться. Но этого уже слишком много, понимаешь? Она отрицательно мотнула головой. Как не предлагать ему свою поддержку она не имела и малейшего понятия. Как именно Вагнер обнаружил себя в её кровати, он тоже не понял. Вроде бы они разговаривали, Стефана всё ещё пила чай, но в какой-то момент он моргнул: и её рука медленно перебирала волосы на его макушке, носом он уткнулся ей под рёбра, а лежал прямо между разведённых колен? И почему она так спокойно полусидела-полулежала у спинки кровати, позволив ему такие вольности? — Извини, — Питер пробормотал в её явно домашнюю рубашку, — я не хочу расстроить твою девушку... — Мы давно расстались, — перебила его Стефана, и Вагнер очень разочарованно глубоко вздохнул. — Причём, вообще-то, по твоей вине в том числе. — Ох? — он смог найти в себе силы повернуться и посмотреть на её лицо. Как давно ему никто так не позволял расслабиться. — Прости меня. Я, как мне станет получше, попробую тогда тебя с кем-нибудь познакомить. Какой тебе нужен типаж? — Мхм, мы, значит, так об этом говорим? Хорошо, — Стеф улыбнулась. — Думаю, я склоняюсь сейчас больше к мужчинам. Он должен быть на голову выше меня, — она с лёгким нажимом провела по его макушке, — у него должны быть приятно тёмные глаза, — она снова остановилась, чтобы начать свой путь ладонью от его волос к спине через шею. — он не сразу должен замечать, как я затягиваю его в кровать, и я не против, если он будет ветераном. Главное, чтобы всё это время он писал мне письма, позволяя залезть в его голову. Питер изогнулся, поднявшись и упёршись обеими руками в кровать. Он посмотрел Стефане в глаза буквально секунду, не выдержал и рухнул головой в её плечо. — Ты это сейчас серьёзно? — Да, — она приобняла его одной рукой, прижавшись лицом чуть выше его уха. — Я жалею о том, как резко отказала тебе тогда. Но я правда боялась. — Того, что я преступник? — жалко выдохнул усмешку он. — Того, что могу внезапно потерять тебя и даже не узнать об этом. Выдохнув шумно через нос, Вагнер упал обратно в её ноги и на этот раз устроился на боку. Так у него оставалась свободная рука, чтобы неверующе гладить ею стефанино бедро. — И я почти тебя потеряла, — она наклонилась ниже, чтобы обнять его обеими руками. — Сегодня можешь не прикидываться, что хочешь подремать полчаса, чтобы остаться. Он не подавил громкого смешка. — Ничего от тебя не скрыть, — Питер перевернулся ловко на спину, чтобы тоже протянуть руки для объятий. — Я скучал по тебе, милая. Какое-то время он не давал ей выпрямиться, ухватив обеими руками её лицо. Сколько раз ему снилось то, что как-нибудь между её отношениями он протиснется хотя бы разочек? — У тебя всё такие же руки, — улыбнулась Стефана, наклонившись в сторону одной из его ладоней. Всё та же огрубевшая от сложной жизни кожа и всё та же мягкость в прикосновении. Даже несмотря на то, что раньше эти руки не тряслись так сильно. — Расскажи мне лучше, что тебе сказали в больнице? Почему тебя только рассматривают, а не оказывают лечение? Вагнер снова посмеялся, на этот раз слабо погладив её щёку. — Потому что я не прибитый настолько, что не могу справиться сам, и не являюсь высокопоставленным офицером? — Это не значит, что тебе не нужна помощь. Ты не просил капитана тебе помочь? Уверена, что это он тебя списал, когда посмотрел на тебя дольше, чем две минуты. — Ты всё так же пугающе точна. Нет, я не спрашивал у него ничего, — отмахнулся Питер, убрав от неё свои подрагивающие руки подальше. — Я напишу родителям, чтобы узнать, на какие рычаги можно надавить, но и ты должен написать капитану, — поучительно начала она. — Если он, как ты говоришь, из потомственных военных, он наверняка должен иметь нужные связи в госпиталях. Такие семьи, как его, обычно активно вкладываются в медицину. — А зачем тебе писать родителям? — он смотрел на её лицо немного хмуро. — Моя мама проработала медсестрой в Букови лет двадцать. Она и сейчас работает в военном госпитале на юге... О! — Стеф опустила на него взгляд и погладила аккуратно по истощённой скуле. — Пожить у моря будет полезно для твоего психического здоровья. Не хочешь пожениться? Вагнер подавился слюной и закашлялся на её вопросе. Пока он, весь красный, пытался отдышаться, Стефана продолжила: — Для лечения, конечно, — прояснила она, но в уголках её глаз плясали чёртики. — Чтобы мне позволили вмешиваться в твою реабилитацию, мне надо быть твоей семьёй. — Ты подумала, что будешь делать, если я откажусь потом разводиться? — пробормотал он слегка недовольно. — Видимо, продолжу с тобой жить. Ты уже думал о том, чем займешься после войны? — Я не думал, что доживу до тридцати, а ты хочешь узнать, какие у меня планы на дальнейшую жизнь в почти пятьдесят? — он отвернулся обидчиво, но не примянул уткнуться носом в её бок и сопеть в него. — Всё это время я просто хотел не сдохнуть. — И у тебя это получилось. Так что может пора стать немного наглее в желаниях? Питер молча заполз пальцами под её рубашку, задрал самый край ткани, прежде чем укусил её за бок. Несильно и быстро, но Стеф всё равно вздрогнула. — Эй! — Ты просила стать меня наглее, — ухмыльнулся он, — но если ты правда хочешь, чтобы мы расписались ради того, чтобы лезть в моё восстановление, то я не против. Только твою фамилию я не возьму. — Я твою тоже нет. — Но, когда ты влюбишься в меня без памяти, я подумаю о том, чтобы развестись с тобой и предложить тебе пожениться по-нормальному. С чувствами. — Ты считаешь, что я писала тебе столько лет все эти письма и храню их на столе всегда под рукой, но чувств у меня нет? Ты видел, что за фотография там стоит? Питер недоверчиво поднялся с её колен, сел, наклонившись в сторону письменного стола и прищурился. Только тогда он понял, что в рамочке у неё стояла та фотография отряда, что прислал ей он, после того как капитан проел ему все уши. — Ладно, уговорила, я подумаю над твоей фамилией на досуге. Он остался лежать, убаюканный её мягкими поглаживаниями. Когда-то давно Вагнеру приходилось делать вид, что он уснул, чтобы задержаться утром на подольше. Он верил в то, что обманул её, а не то, что она разрешила ему остаться несмотря на то, что не приняла его чувств. Кажется, сейчас она их приняла в полном объёме. Совсем не глядя на то, что он больше не был тем Питером. И несмотря на то, что он был совершенно другим, его чувства остались неизменны. Но перед тем, как его поглотил такой мягкий и уютный сон, он успел прикусить язык, чтобы не спугнуть её снова. Чтобы не сказать «я люблю тебя» и быть выгнанным из кровати утром. Снова. Вагнер проснулся часа через два, когда на кровать запрыгнул кот. Он осмотрел внимательным взглядом неудобную стефанину позу и решил разобраться с этим после того, как разденется. Спать в рубашке и жилетке было всё-таки невыносимо. Темнота действовала на него ещё более невыносимо, так что, оставшись в майке и принявшись за брюки, он по пути включил ночник на тумбочке. И стоило ему обернуться на звук скрипящих пружин матраса, как стефанина рука уже поймала аккуратно цепочку на его шее. — Я увижу твой армейский жетон? — поинтересовалась она с игривой улыбкой и сразу же замерла. Под её пальцами оказался овальный медальон, а не питерова металлическая идентификация. — Понятия не имею, где он, — Вагнер усмехнулся, и просто продолжил стаскивать с себя брюки. — Мне не нравится, какой ты стал худой, — пробормотала Стеф с лёгким недовольством. Питер вытянулся рядом и подпёр рукой голову. — Извини, но на сухпайках не отъешься. Она медленно изучала его одной рукой, сразу прямо под майкой. Лишь бы старательно избежать касаний к медальону, который очевидно точно содержал в себе её фотографию. — В прошлый раз ты сразу реагировал, — Стефана провела кончиками пальцев до резинки его трусов и неожиданно для самой себя вздрогнула. — Я не помню, как он выглядит. — В прошлый раз я не вернулся с фронта, — вздохнул Вагнер, — он года два как перестал нормально работать. Даже на мысли о тебе. — А обо мне ты думал часто, — припомнила Стеф его письма и убрала с него руку. — Что ж, зато у меня будет официальная причина подачи на развод из-за неисполнения супружеских обязанностей. Питер бросил на неё очередной обидчивый взгляд, но стоило ей протянуть обе руки в его сторону, снова приглашая в объятия — он моментально поддался и сполз пониже, переплетя сначала ноги с её ногами, а потом пристроив голову на её груди. Её сердцебиение успокаивало куда сильнее, чем Вагнер готов был себе признаться. Он знал, что будет засыпать долго, муторно и сон его будет слишком чуткий, что проснётся он снова через час или два. Но по крайней мере, лежать в стефаниных объятиях было куда приятнее, чем смотреть в потолок своей квартиры. — Как ты вообще планировал на лечение попасть? — Я собирался продать квартиру, — Питер тяжело вздохнул в очередной раз, но стоило Стефане протянуть руку к ночнику, он мягко её остановил. — Не выключай? Я плохо сплю без света. Она оставила неяркий свет включённым. — Взятка, конечно, поможет быстрее всего, но где ты потом собирался жить? — Это был бы не первый мой опыт жить бездомным, — усмехнулся он и напрягся от того, как она стиснула его крепче. — Если ты ещё и попробуешь заикнуться о том, что побоишься жить со мной из-за твоих проблем с агрессией, я обязательно отниму у тебя всё при разводе. Вагнер рассмеялся напротив её груди, но потом выпрямился и поднялся выше, чтобы задержаться напротив её лица. — Зашёл, называется, к тебе на чай, — он провёл кончиками пальцев по её щеке, заводя выбившуюся прядь за ухо. — Обвиняй свои письма, — Стеф притянула его, кажется, ещё ближе к себе. Питер невольно задумался, что раньше он бы принял это как действие к сексуальной близости, как порыв забраться в его штаны. Но сейчас он понимал, что мог остаться рядом, когда от него требовалось ровным счётом ничего. — Из них я поняла, что ты не сможешь меня оттолкнуть, если я сделаю так. Он внимательно осмотрел расстояние между ними. Точнее его отсутствие и её наглые руки вокруг своей шеи. Он не предполагал, что среди всего ужаса его писем она обнаружит и его. И притянет так близко. — Завтра я ведь проснусь и это всё окажется выдумкой моего покалеченного мозга? — Не поверишь, но я ничего тебе в чай не подливала. Так что завтра ты проснёшься и моё предложение будет всё ещё в силе. — Ты говоришь о таком важном шаге так буднично и неромантично... — глубоко вздохнул он, в итоге решив примоститься на подушке так, чтобы уткнуться носом в её волосы. — Романтичного в том, что я хочу влезть тебе помогать, примерно ничего. Но тебе никто не мешает, зато, копить на кольца, сколько тебе вздумается, — Стефана погладила его медленно по спине. — Как я твоим родителям в глаза смотреть буду, если ты будешь без кольца и без истории о том, какой красивой была свадьба? — он заметил это угрюмо. — Может тебя получится отдать в больницу в окрестностях Букови и мы к ним не поедем, — она продолжала гладить его с какой-то поразительной методичностью. — И ты не забыл, что война ещё не закончилась? — Это не причина обойтись без церемонии, — буркнул он. — Это как раз-таки причина, — возразила Стеф со слабой улыбкой и потянулась слегка, чтобы чмокнуть его в край челюсти. — А ещё я думала ты будешь дольше сопротивляться. — Ммм-хм, — он протянул глубокое грудное хмыканье полусонно и поцеловал в ответ её макушку. — Я всё ещё против того, что ты говоришь только об обходе бюрократии, а не о том, как по мне скучала, что теперь не видишь жизни без меня. Но, пожалуй, я найду кольца достаточно быстро, если тот придурок всё ещё жив и принимает заказы. Может, я устал делать свою жизнь сложнее, — Вагнер вздохнул ещё протяжнее, чем до этого, и стиснул её крепче. — Я так по тебе скучала, Питер. Он приоткрыл глаза на мгновение, наклонился сразу же в её сторону и чрезвычайно аккуратно чмокнул её в губы. Он не хотел развращать этот поцелуй лишними действиями, хотя по привычке скользнул языком и тут же одёрнул самого себя. Ему хотелось проспать всю ночь рядом и поговорить серьёзно уже утром. Ведь её предложение будет в силе, а его желание отталкивать от себя дорогих сердцу людей наконец-то заткнулось. Возможно, Вагнер начинал немного жалеть о том, как много времени ему потребовалось на то, чтобы принять свою уязвимость. Но об этом он старался не думать, пока мог делить одно одеяло, одного кота и одни объятия со Стефаной. Даже если у него уйдут на реабилитацию не месяцы, а годы — проведёт он их не один. Что он будет делать после войны, Питер еще не придумал. Его шаги в нормальную жизнь всегда были какими-то неправильными, словно он тонул в болоте медленно и верно. По крайней мере, решил он про себя, когда кот устроился у него в ногах, на ближайший год у него появилось так много приятных планов, что он ни о чем другом и не задумался. Он уснул не сразу, пока полусонный мозг с удовольствием цеплялся за то, как уютно Стефана спала в его объятиях. Не подозревая, что до конца войны оставалось ещё долгих четыре года, часть из которых он снова проведёт в качестве офицера. Но на этот раз офицера полиции.