Устала... (экстра)

      Знаете как это? Почти каждый день выступать на потеху какойто кучки людей и пытаться рассмешить их. Хот крохотную улыбочку хочешь выдавить из них, а они все те же. Где-то не удивили? Плохое выступление. Слишком скучно отыграл? Ужасный клоун. Я получил не те эмоции? Виноват цирк. И так каждый день, не считая выходных. За последнюю пару недель список пропавших людей только рос. Люди все больше вымещали свою злость и негодование на цирке. На его актёрах. Тех кто каждый день придумывает для этих никчёмных существ новое развлечение. Но всего им мало.       Хоть для остальных циркачей это давно стало обыденностью, но иногда это все ужасно надоедает. На всех эта доля выпадает одинаково, но Мим... ей не тяжелее остальных, но когда нет голоса сложно придумать развлечения для посетителей. Пьеро отлично справляется, не спорю. Его танцы и метание кинжалов поражает многих. Но Мим... чем она может удивить? Поиграться на сцене с очередной букашкой да на невидимым стуле посидеть. Конечно, были и те кому нравились эти выступления, но это не тот объем как у зелёного или даже фиолетового циркача. Она не выгорела и не устала. Она просто... не находит прежней тяги к выступлениям. Возможно это тишина давит на неё. Её невысказанные слова. Предложения. Мысли. Все это всегда при ней. И даже жестов не хватает для полной картины.       Очередным днем она просто лежала в своей кровати и молчала. Как всегда. Как обычно. Пустота во рту давно перестала быть проблемой. Но последствия этой пустоты... она слишком много заплатила за свои поступки. За свое поведение. И ни один разговор с Билетером до конца её не убеждал, что она не виновата. Но это была лишь часть правды. Суровой и холодной. Пустой и безразличной. Иногда Мим задумывалась: «а если бы я говорила. Я бы осталась такой, какой сейчас являюсь? Или была бы слишком импульсивной. Или наоборот тихой и непреметной. Что бы изменилось?» Но тишина не отвечала на эти вопросы. Никогда. Она была как сестра Миму. Они обе молчат, и никто не делает первый шаг к разговору. Никогда. Никогда... это слово кажется слишком навязчивым. Слишком растяжимым. Никогда не делай то.. никогда не говори это... никогда... и никогда... а сколько это? И Мим хотела бы знать... Но её молчаливый монолог прервали. В дверцу фургончика постучали. Как бы она хотела сказать «войдите» или наоборот «ухожите». Но увы и ах... в щели двери появилась низкая фигура. Стоп... низкая? — Мим? Могу зайти? — это была никто иная как т/и. Но что она здесь делает? Мим только кивнула ей, надеясь что та увидит жест через щель. Девушка зашла внутрь, закрывая за собой дверь. — слушай... меня мучает один вопрос. — ?.. — не знаю, насколько вежливо будет его задавать... но почему ты не говоришь? Это врождённое? Просто Пьеро говорил что это не часть образа... а в голове была ещё одна дурная идея... Мим молча смотрела на неё. Ей что придётся сейчас свою биографию на листочке писать? Т/и ведь мало что поймёт из её жестов. Или может... нет, нельзя. Даже если она знает. Она не собирается травмировать ее психику. Мим отрицательно мотнула головой. — а? Ты не хочешь рассказывать? Но почему?.. ладно, прости.. я наверно слишком навязчивая... а ты не будешь против, если я спрошу об этом у кого-то другого? Пьеро или Арлекина? Мим задумалась. Она не знала как могут рассказать другие. И мошли ли они. Ведь тогда видел лишь он. И расскажут ли ей вообще? Доктор возможно промолчит или наоборот конкретно объяснит невозможность говорить. Джестер не расскажет. Пьеро просто не захочет говорить, даже если спросит его леди. Арлекин... кто его знает? Может и расскажет. А Билетер точно промолчит. Он слишком хорошо помнит то время и чисто из принципа и дружбы не расскажет. Но... раз она так хочет знать... пусть спрашивает у других. Мим это унесёт с собой в могилу. — "можно" – это т/и спокойно поняла из жестов и медленно открыла дверь на выход. — прости ещё раз, если помешала тебе отдыхать своими вопросами.       Она вышла и Мим снова осталась наедине с тишиной...

***

      Т/и первым делом направилась к Пьеро. Уже приближаясь к красному шатру, кто-то неожиданно обнял её со спины. И она не могла не узнать эти руки в чёрных перчатках. — Пьеро! А я как раз тебя ищу ,– он повернулся к ней лицом и вопросительно поднял бровь. — пойдём в шатёр. У меня к тебе важный вопрос. Они вместе зашли в шатёр и сели на ближайшую скамейку. Он повернул к ней голову и тихо спросил: — что вы хотели спросить, моя леди? — Пьеро, видишь ли... меня мучает вопрос немоты Мима. – он замер на этих словах и немного напрягся. — это у неё врождённое? Или есть... другие обстоятельства?.. – она ужасно не хотела думать о чем-то другом. — моя леди... я бы очень хотел ответить на ваш вопрос... но я не знаю как об этом рассказать... да и Мим... не любит это обсуждать... — она разрешила мне спросить у других. — оу... даже так... я мало что знаю сам... и рассказать вам ничего не смогу... — жаль... а к кому можно сходить и спросить? Кто точно знает? — я думаю... Доктор может знать... но, моя леди, неужели вы так хотите знать это? — да, Пьеро. Я уверена. – отговорить её он просто не был в силах, поэтому сказал, что пойдёт к Доктору с ней. Она не была против.

***

      Вмегда ли тишина была... такой? Такой тихой? Или ее от того и назвали тишиной... ведь тишина никогда не бывает одинаковой. Бывает атмосферная тишина, когда с кем-то вместе и все проблемы остаются за кулисами. А есть тишина давящая, когда один, и все не имеет смысла. Но у неё была другая. Совершенно другая тишина. Она будто накрывала одеялом. Или связывала крепкой верёвкой, мол, ты здесь навсегда. Эта тишина твой верный спутник и соратник. Она всегда будет с тобой, даже когда ты останешься один. Она заменит тебе все. Даже самое важное.

Тишина мой верный спутник, мой помощник.

И даже если дождик за окном.

И как хочу я, Тишина

Покой и без тебя...

***

      Т/и тем временем приближалась к бирюзовому шатру вместе с Пьеро. Он и вправду мало знал. Мим никогда не углублялась в эту историю. Его тогда не было. С ней был Билетер. На той сцене. В ту минуту. И в то мгновение. Он лишь знал что она больше никогда не заговорит. Никогда. Подойдя к бирюзовому шатру, они зашли внутрь. Атмосфера была уже привычной. Темнота и где-то вдалеке кресло с операционным(?) столом. По крайней мере так думала т/и. Доктор находился в небольшом кресле около стола, читая очередную энциклопедию. Видимо о строении человека. Интересный выбор. Вскоре он поднял на них голову, взгляд своей чумной маски. — хумхум, моя дорогая пациентка и Пьеро. Приветствую. Что привело вас ко мне? — Доктор, здравствуй. Я просто хотела задать один вопрос. Касательно немоты Мима. — ох... чтож... моя докторская часть обязана утолить этот вопрос ответом. Но точно ли ты хочешь его? — да (хотя, спустя это время, у меня закрадываются сомнения...) — хорошо ,– он встал с кресла и указал жестом на стулья рядом. И когда они там появились? – тогда присаживайся, дорогая пациентка. Я расскажу ,что знаю. — то есть ты тоже не все знаешь? — увы, но мне известен лишь диагноз, а не ситуация. – т/и заметно приуныла но села на стул. А следом и Пьеро. Доктор встал перед ними и начал свой короткий рассказ. — это было давно. Достаточно давно. Когда мы все ещё были молоды и неопытны. Её забрали. Вместе с Биллом. Этот день стал роковым. Мим всегда отличалась своим буйным и свободолюбивым характером. При любой возможности она с удовольствием причиняла вред ведущему. И конечно это не могло не рассердить его. Я не видел как это случилось. Я видел лишь последствия. Весьма... нелицеприятные. Их вдвоём вернули в наши подсобку, где мы "жили". Оба в клетках. Как и все мы. Билетер был бледнее обычного. И все время смотрел в одну точку. Он даже не повернулся в сторону Мима. А она же... это было ужасно. Вся её морда была залита кровью. Она даже в ту секунду продолжали листья с подбородка на холодную землю. Мы были голодны, но при виде её крови не озверели. И не... сделали то, что могли. Мы преисполнились ненавистью ко всем в цирке. К зрителям и остальным. Уже позже, когда то произошло, я осмотрел всю тяжесть ранения. Под корень. — что под корень?.. – т/и уже чуть ли не сжимала руку Пьеро своими двумя от ужаса. — её язык. Его вырвали, моя дорогая пациентка. И даже с нашими особенностями по восстановоению кожных покровов и прочего она уже не могла вернуть его. С тех пор она поменялась. Молчаливая улыбка на лице и вечное молчание окружали её. Это все. В шатре повисло долгое молчание...       Т/и вышла с Пьеро из бирюзового шатра молча. Ей было нечего сказать.но что-то не укладывалось в ее голове. Кто был настолько жестоким, чтобы вырвать ей язык? Она услышала упоминание некого ведущего. Мог ли это быть он? Из истории Арлекино она помнила, что позже они его того. Убили. Значит голод были не единсвенным фактором. «Надо было лучше слушать». Упрёкала она себя в голове. И ещё... Доктор сказал что тогда с ней был Билетер. Есть ли нужда спрашивать его? Наверно нет. Вряд ли он бы хотел говорить то, от чего «побледнел сильнее обычного» и «осмотрел в одну точку». Они же хорошо ладят вроде...

***

      Поздний вечер в цирке. Все посетители ушли. Все выступления сыграны. И только Билетер сидел в своем кабинете, перепроверяя очередные документы. Вдруг скрип двери без стука. Он знал кто это. Он не поднял глаза он бумаг. Он ждал. Он чувствовал что она пришла не просто так. Ведь за весь день она не заглянула к нему ни разу. Только перо остановилось над строчкой текста. Тишина. Не та которая душит, и не та которая лечит. И даже не та которая всегда рядом. Просто тихо. Ни звука. Она медленно подошла к нему сбоку. Он не понял глаз. Она опустилась рядом на колени. Он не поднял глаз. Она положила голову ему на колени. Он посмотрел на неё. Её глаза прикрыты, вид усталый и серый. Или скорее смиренный. Он отложил перо и бумаги в сторону, медленно опуская руку на её голову. На ней не было берета. Её небольшой рог чёрного цвета загибался назад к макушке, а рядом был кривой обрубок. Видимо там тоже когда-то был рог. Но не об этом. Он осторожно погладил оставшийся рог, потом пригладил её волосы и наконец коснулся щеки. Она открыла глаза и посмотрела на него. Они не говорили. Но он знал, о чем она думает. О чем хотела бы сказать, но не могла. Все её чувства и переживания. Он знал их на зубок. Он знал этот взгляд. Такой меланхоличный и... настольгирующий? Да. Она смотрела так и раньше. Когда все только случилось. Когда они ушли. Она оставалась с ним по вечерам и взглядом пыталась сказать: «ну как? Все ужасно?» В такие вечера он вместо Доктора осматривал её рот и говорил всего одну фразу: «Темно. Так темно, что я вижу там звезды. Как в ночном небе.»       И сейчас она приоткрыла ему свой рот. Там были острые зубы, как у каждого из монстров, и пустота. Не было того бордового язычка, который она очень часто показывала ведущему, будучи очень недовольной. И сейчас он со всей внимательностью осматривать её ротовую полость, будто видел что‐то. — пусто. И темно. Так темно, что я вижу там звезды и луну. Луну, которая светит и живёт, как сердце. Так темно, но боюсь не так темно, как в моей душе. Ведь... Он замолчал. Она медленно закрыла рот и посмотрела на него другим взглядом. Взглядом, который требовал продолжения. Который был дерзким и упрямый. Прямо как тогда. — ведь... я совсем не смотрел на тебя. Я не мог. Тогда я не мог. А сейчас я смотрю и понимаю, что не могу оторваться. Может мне сходить к Доктору? Боюсь это не лечится... – на его губах появилась небольшая улыбка. Совсем крохотная. Но от этой улыбки глаза Мима заблестели. Она смотрела на него, как на больного. Но любимого больного. Больного тем, что она не хотела лечить. Она не знала можно ли точнее выразить всю свою симпатию другу. Нет... они не друзья. Они семья. Да. Она знала это. Они знали это. Мим подняла руки и обняла его за талию, а головой уткнулась в живот. Она искренне благодарна его. Что он смотрел. И видел. А Билетер же ответно прижал её к себе и нежно гладил по голове. Маска его лежала на столе, но он был здесь.

— Спасибо, Билл...

— не за что, Мим.