Воспоминания из будущего

40 градусов жары. Июль добивает последней тепловой волной сезона, и чтобы разбавить ее мы проводим долгие часы на пляже. Расстояние от воды до дома составляло ровно 468 шагов шестилетней девочки, которой была я. В такую погоду мы с большой семьей, дядей, тетей и их детьми часто жарили шашлыки и объедались холодным арбузом прямо на берегу. Я раскинула ноги наподобие звезды на белом пластиковом лежаке. На мне любимый желтый купальник, который берегла на самые страшно жаркие дни, чтобы смело смотреть солнцу в глаза, не боясь, что оно расплавит меня за считанные секунды, подберись я к нему ближе. Взглядом на горизонт воображаю, а не вижу как вода испаряется вверх к небу, создавая облака, пока в воде плескаются два моих кузена и тетя. Их отец не фанатеющий от купания в сорокоградусную жару что-то активно обсуждает с мамой в мнимой безопасности от жары. От прямых лучей солнца все осторожные посетители пляжа скрываются под круглым зонтиком, так грубо воткнутым в песок. Под ним, на катушке из под проводов, которую использовали как импровизированный стол сейчас помимо двух взрослых находиться коляска без ножек, скорее напоминающая коробку с несколькими карманами. В ней подозрительно беззвучно посапывает какое-то почти инопланетное существо. Азиза родилась 4 месяца назад в середине марта и как положено третьим детям своровала все внимание и родительское участие. Пока мама покачивает люльку с новорожденной, дядя уже в который раз переворачивает угли в жестяном мангале. Скоро мы будем обедать. Мое воображение слишком занято созерцанием горизонта, чтобы подслушать чужой диалог, но иногда какие-то кусочки долетают без остального контекста. Вроде бы сейчас дядя сказал: — Слушай, Афа — так зовут маму — может тебе податься в дизайнеры после такого креативного прорыва? — это должно быть сарказм, раз сказано с такой нескрываемой насмешкой, и поэтому я отрываюсь от воды, но тут же цепляюсь за новую, смешно движущуюся материю: мама стоит ближе ко мне, чем дядя, и ее платье цвета фуксии резко контрастирует на фоне песочного окружения. Ткань окрашена в причудливые нежно розовые спирали и видимо от воздействия солнца на зрение начинает казаться, что они синхронно кружатся от плеч до резко обрывающихся улиток на коленях. Где-то в коробке тоже плещется несколько незаконченных узоров, кажется мама оборвала сарафан ради схожей пеленки для девочки, чье имя с азербайджанского языка переводиться как Любимая. Мое переводиться как Верная, и это многое говорит о ситуации. Мама в это время лишь смеется с комментария дяди, но ничего не отвечает. Она такая мудрая, такая сдержанная. Этот замерзший с незначительными движениями кинематографичный ракурс снизу вверх с белого лежака был последним из тех, что запомнились мне в тот день: искорки углей из мангала падают и угасают в песке, воронки-улитки на мамином платье кружатся, вода вдалеке теряет гладкость, когда один из братьев зовет отца посмотреть на свое отличное плаванье. Глаза постепенно тяжелеют, заставляют картинку перед глазами останавливаться и все реже возвращаться. Когда голова падает на бок перед тем как уснуть большая часть улиток начинает суетливо ходить из стороны в сторону, кажется ищет что-то в карманах коляски, а потом выходит за пределы зонтика и полностью покидает мой ракурс. К тому времени танец под веками бесконечного множества спиралей и искорок, песка и огоньков пламени поглощает меня под счет: раз, два, три, четыре… пять, шесть, семь, восемь. Тогда мне вообще нравилось считать все подряд, знала сколько шагов от дома до пляжа, сколько вдохов от класса до выхода со школы, сколько минут или секунд кого-то не было дома. Хоть я ничего и не видела, но точно знала, что мама отошла от зонтика на 304 секунды, когда вода на берегу разбушевалась волнами, взбудораженными тяжелыми шагами выходящих из нее людей. Спустя еще несколько циклов танца и счета, в ушах начало звенеть от шума, и я наконец нашла в себе силы разлепить глаза, тут же увидев перед собой ошалелые, почти сумасшедшие глаза тети, кажется они осматривали меня на предмет повреждений. Потирая лицо в попытке полностью проснуться под аккомпанемент звона голова сама оборачивается к столу-катушке, на котором больше не видно коляски-коробки, как и жестяного мангала, от которого остались догорать на песке несколько крупных угольков. Пришлось повернуться всем корпусом, чтобы заметить большущую белую машину с красными полосами цифр 113, скорая помощь стоит на песке. Звон в ушах смешался с криками разных голосов чужих людей с соседнего участка. Видимо машина приехала с общественного пляжа неподалеку. Долго смотреть мне на нее не пришлось, тетя сразу развернула меня обратно и стала тараторить что-то, но из-за звона и собственного громкого дыхания слов было не различить. Удушливое спокойствие заполонило тетины легкие, когда она нервно вздохнула, и без дальнейшего разговора укутала меня в полотенце, собираясь увести в сторону дома, но этого не случилось. Раздавшийся крик, слишком родной, чтобы не узнать, прервал звон и все остальные звуки и голоса затихли. Кажется тетя забыла о моем присутствии, словно под гипнозом поплелась к толпе у машины. Я побеждала вперед нее, прорываясь между кучки незнакомых женщин в поисках одной. Мама кричит и нужно ей помочь. Маме больно. Маме грустно. Может быть Мама упала и может Мама не может прийти ко мне. Но мама выглядит здоровой. Только глаза красные а дыхание прерывистое. Рядом лежит что-то. Кто-то? Шестилетняя Амина смотрит на остатки креативной пеленки из полиэстера и что-то продолговатое, завернутое в черный чехол. Кто-то. С криками увели от машины и с каждым шагом в сторону дома внутри натягивалась серебряная струна. На ней играли рыдания мамы, что будто снова проснулась после того как увидела шестилетнюю дочь. Нить тянется и тянется пока не захлопывается жестяной дверью участка. То ли от хлопка, то ли от прекратившего бить по затылку звона вместе с Азизой умерла так похожая на нее другая девочка, чье имя тоже начиналось и заканчивалось на букву А, но только одну уложили в черный чехол. Тогда я пожелала, чтобы никто не скучал по ней, ведь она была с нами лишь 4 месяца. У нее не было дней рождений, не было выпуска с детского сада, она не сказала ни слова, и только плакала большую часть времени. Но спустя неделю родители начали делали вид, что ее никогда не существовало, и это испугало меня еще сильнее. Может быть это я схожу с ума, когда вижу ребенка в люльке каждым утром в отражении зеркала? Может быть это Амины никогда не было, а имя на камне просто перепутали? Я была готова в это поверить. В шесть лет Амине не известна ни единая деталь события 22 июля 2012 года. Спустя 15 лет она уже знает, что температура плавления синтетического материала составляет от двухсот пятидесяти до двухсот шестидесяти градусов, а для воспламенения хватает четырехсот тридцати. Полиэстер не горит как бумага: он плавиться и капает расплавом, как я под лучами июльского солнца в разгар дня.