Когда солнце встанет завтра

Что-то шершавое бьëт меня по лицу, когда Ленор Дав кричит на меня. Обычно еë слова другие, мягкие, даже успокаивающие. В менее тяжëлые дни они шепчут мне, чтобы я нашел еë, утешают, говоря, что это не моя вина. В плохие же дни… что ж, большинство дней — плохие дни, и, я полагаю, она просто говорит мне правду. Однако сейчас моя любимая певчая птичка звучит скорее как одна из еë гусынь, которая кричит мне: “Хеймитч! Проснись! Хеймитч!” Мир дрожит вокруг нас. Меня и бестелесного голоса моей любви. *** — Хеймитч Эбернети, если ты сейчас же не встанешь, я прикажу убрать всë спиртное из этого поезда, и даже не думай, что я этого не сделаю! Приоткрываю один глаз и вижу, что на меня кричит не моя Ленор Дав, а пара нелепых фиолетовых туфель. "Ммм?" — приглушенно бурчу я, обнаружив, что за ночь уткнулся лицом в ковер. И почему всë вокруг плывëт?.. — Я собираю трибутов через десять минут, и в твоих интересах уже дожидаться их, когда они придут. Я заставляю себя запрокинуть голову, несмотря на неудобный угол, и это не просто пара уродливых туфель, а пара, принадлежащая пронзительному голосу Эффи Тринкет. Я бы назвал ее своим другом, но само это слово кажется слишком детским для нас, слишком невинным. Как вы назовëте человека, с которым ежегодно отправляете двоих детей на верную смерть? Она желает добра и, возможно, является единственным человеком на свете, который знает, каким я был раньше. К сожалению, она также знает ту версию меня, которая просыпается в засохшей луже собственной рвоты и даже не может вспомнить события предыдущего дня. Какой сегодня день? Приближался день жатвы, так что, может быть, второе? Третье? Земля снова уплывает, и я приподнимаюсь, укладываясь на свой ещë застеленный, но ужасно смятый матрас. Эффи стоит в изножье кровати и еë рука протянута ко мне, как будто она может одним прикосновением определить, что со мной не так. Возможно, это так, но именно близость со мной убила людей, которых я любил. Она бросает на меня взгляд, в котором читается то ли сочувствие, то ли жалость, то ли смесь и того и того: — Я знаю, что ты тяжело переносишь свой день рождения, поэтому я забуду о вчерашнем, но через полчаса в вагоне-ресторане будут двое испуганных трибутов, и мы оба знаем, что им нужен ментор. Я бы никогда не попросила тебя сделать это для меня, но, пожалуйста, Хеймитч, сделай это для них? Мой день рождения был вчера? Я крепко зажмуриваю глаза и позволяю пустоте заполнить мой измученный мозг. Этот сон снился мне уже тысячи раз, обычно меня будил Сид, но иногда это была Эффи, или Мэйсили, или, в особо необычные ночи, президент Сноу. Других различий нет. Отобраны двое детей, мы все садимся в поезд, и в мгновение ока я остаюсь наедине с двумя деревянными ящиками, и их последние крики и пушечные выстрелы эхом разносятся по вагону. Я крепче сжимаю веки. Может быть, если я буду стараться изо всех сил, я проснусь перед этой бесконечной поездкой домой. Из оцепенения меня выводит участливое прикосновение холодной руки к колену. — Если тебе нужно, я могу их занять на время, но их ментор ты, а не я. Ох, Эффи, насколько лучше было бы, если бы за них отвечала ты со своей организованностью? Я не протестую, но и не соглашаюсь открыто. Мы уже ездили на этом поезде раньше, мы оба знаем, куда он ведëт. Несмотря на это, я выполняю ее распоряжения, как послушная капитолийская марионетка: принимаю душ, переодеваюсь в чистую одежду и параллельно стараюсь не покончить с собой. Почему я снова здесь? Неужели прошел уже год? И сколько прошло с тех пор, как это стало моей жизнью? С тех пор, как я пообещал моей милой Ленор Дав, что покончу с этим навсегда, как я пообещал Мэйсилли и Амперту? О, как я подвел их всех. Алкоголь обжигает мне горло, и хотя я слышу мольбы Эффи о менторстве, я не смогу смотреть на этих детей, думая о призраках других. *** Мальчик уже сидит в вагоне-ресторане к тому времени, как я одеваюсь и достигаю нужной степени помутнения рассудка. Со спины я вижу, что он крупнее большинства парней, которых я готовил к смерти, у него широкие плечи и копна аккуратных медовых кудрей. Я не могу вспомнить, где именно, но я видел этого мальчика раньше. Он определенно не похож на шахтера, довольно крепкий, но не костлявый и на шахтера не похож. Я стараюсь не бывать в городе, поэтому сомневаюсь, что наши пути пересеклись именно там, и шансы на то, что я когда-нибудь заставлю свой мозг вспомнить хоть один из моих прошлых дней рождения, не слишком велики, так что любое взаимодействие между нами вчера исключено. Как бы то ни было, это не имеет значения. В любом случае, меньше чем через месяц этот мальчик будет мертв, и я вернусь в этот поезд с его кровью на руках. — Кого ждëм? — спрашиваю я, предупреждая его о своëм приближении. Он вздрагивает и откидывается на спинку стула. Нам определëнно нужно поработать над его бдительностью. — К столу! Нам обоим подают тарелки с фирменным капитолийским изобилием — чудовищным количеством еды и фруктовых соков в чашках. Мальчик тут же принимается за еду, вылизывая одну тарелку и принимаясь за другую. Мне наливают кружку горячего кофе, и я даю ему остыть, наблюдая, как пар свивается в слова и образы людей, которых я не могу вспомнить в данный момент. Я добавляю немного лекарства в свой сок и опрокидываю его в горло. Копна ярко-розовых волос впрыгивает в вагон, не утруждая себя тем, чтобы присесть, потягивая из кружки отвратительную чëрную жидкость. Как бы я ни убивал свои вкусовые рецепторы на протяжении десятилетий, я так и не научился терпеть эту дрянь. Я знаю, что большинство людей глотают еë, чтобы проснуться, стать более осознанными, и это тоже звучит отвратительно. Мы еще некоторое время позволяем мальчику поесть в тишине, прежде чем Эффи, облокотившись на барную стойку, начинает рассказывать о вчерашних событиях, как будто нас на них не было, и, справедливости ради, я действительно мысленно не присутствовал, так что я понимаю, что это для меня. Парня зовут Пит, и, хотя я никогда не слышал этого имени, я все больше убеждаюсь, что видел его раньше. Должно быть, на меня начинает действовать алкоголь, потому что, когда он рассказывает мне что-то о девчонке, я выпаливаю: — О! Ты сын Отто! При упоминании имени его отца мальчик заливается краской, становясь еще больше похожим на мальчишку, с которым мы с Бердоком иногда разговаривали. Мы нечасто общались с ровесниками не из Шлака, но как только Бердок заметил Астерид Марч, все изменилось. Бердок по большей части охотился и сбывал добычу сам, но по воскресеньям он брал нас с Блэром с собой и показывал нам лес, в который нам было запрещено заходить. В самые солнечные дни к нам присоединялась Ленор Дав, но она никогда не выходила в город, когда мы распродавали добычу. Ее дяди не хотели, чтобы ее застигли. Отто Мелларк, сын пекаря, широкоплечий, с такими же добрыми глазами, что смотрят на меня сейчас. У них с Бердоком были странные отношения, с недоверчивыми напряжëнными взглядами через прилавок пекарни, пока Отто принимал от Бердока разделанных белок. Однажды, когда Бердок учил меня ставить силки, я спросил его: “Кому вообще захочется есть такую маленькую белочку?” Я знаю, если бы я умирал с голоду, как многие другие, то был уверен, что мясо есть мясо, но тем, кто может позволить себе свежую добычу, можно быть разборчивым в том, что оказывается у тебя на тарелке. Бердок признался, что белок покупал только Отто, что, казалось, только добавляло путаницы к их дружбе? Соперничеству? Полагаю, теперь это всë равно не имеет значения. Как будто призраки могут меня услышать, в вагон входит мой старый дорогой друг. Серые глаза Бердока смотрят на меня обвиняюще, что, полагаю, справедливо, я никогда не ожидал, что он простит меня, и сделал единственное, что смог придумать, чтобы заставить его принять решение спасти себя. Астерид тоже присутствует здесь, в замысловатой косе, заплетенной на голове девушки, в мягкости еë черт. Еë зовут Китнисс, я помню, как однажды Бердок забыл свой гнев на меня, чтобы показать еë. Думаю, на тот момент любовь к ней перевесила его ненависть ко мне. Я уже давно не видел еë, да и то, если видел, то урывками, ловя мелькание старой охотничьей куртки моего друга у тускло освещенного Котла, но, зная меня, эти проблески с таким же успехом могли быть и его призраком. — Садись, садись! — подзываю я еë, и вспышка того меня, которого знал еë отец, вырывается наружу, прежде чем я успеваю подавить еë. Я позволяю ей поесть без разговоров, она намного меньше сына Отто, но не выглядит слабой, как большинство других детей — выходцев Шлака. С другой стороны, я не ожидал меньшего от дочери охотника. Выпивка затуманивает мой разум, и на мгновение мне кажется, что сейчас самое время рассказать этой девушке, что я знал еë отца. Я вовремя закрываю рот, когда реальность больно бьëт меня по лицу. Она умрëт. Еще один ребенок на моих руках, мëртвый. И к тому же дочь моего последнего друга. Сын милого любителя белок Отто Мелларка. Мëртвые. И это моя вина. Моя вина. Я обещал вам, всем вам, и я подвёл вас. Солнце встало снова. — Итак, — говорит Китнисс в соответствии с призраками прошлого, — ты должен давать нам советы. Это не вопрос, поэтому я не рассматриваю его как таковой. — Вот тебе совет, — я смотрю на этих детей и понимаю, что я ничего не смогу сделать, чтобы спасти их, — постарайтесь выжить. Это не шутка, скорее мольба, но чистое варварство происходящего и то, что я убиваю последнее, что любил Бердок, поражает меня, как пуля, и я не могу удержаться от смеха. — Очень смешно, — огрызается Пит, выхватывая у меня из рук сок. — Только не для нас. Стекло разбивается вдребезги, на ковре остается пятнышко моей крови. Я смотрю, как жидкость бежит с инерцией поезда, и задаюсь вопросом, увижу ли я это в новых кошмарах. Прямо перед тем, как меня втолкнут в вагон поезда, в котором будут две деревянные коробки с детьми моих друзей внутри. При этой мысли меня наполняет злость, на этих детей за то, что они родились и оказались со мной в этом поезде, на Бердока за то, что он не внял моим предупреждениям и заставил меня возненавидеть его, и в порыве гнева мой кулак врезается в челюсть Пита. Он падает со стула, и я не хотел причинять ему боль, точно так же, как я не хотел причинять боль Астерид, но, опять же, я это сделал. Ладно, пора принять еще лекарства. Я тянусь за бутылкой, но нож для стейка останавливает меня, воткнувшись в деревянный стол в дюйме от моих пальцев и стакана. У Китнисс суровое выражение лица, и на мгновение она становится похожа на еще одного из моих призраков, мисс Мэйсили Доннер собственной персоной. Я почти ожидаю услышать какую-нибудь реплику по поводу моей апатии или одежды, но вместо этого ее лицо смягчается, снова напоминая Китнисс. Что-то блестящее привлекает моë внимание. Золотой кулон, приколотый к еë наряду. Я откидываюсь назад и рассматриваю его. Это маленькая птичка с распростëртыми крыльями, заключëнная в золотое кольцо. Этого не может быть. Но это так. Я знаю, что это так. Мастерство Тэма Эмбера невозможно забыть, и после многих лет жалоб Ленор Дав на то, что Мэйсили Доннер не ценит золотую птицу, я бы просто не смог еë пропустить. Как он попал к ней? Кроме близняшек, только Ленор Дав знала о кулоне, и после Игр о его местонахождении могла знать только Меррили. Какое-то время я подумывал о том, чтобы украсть его или, возможно, купить у Доннеров, но я не хотел, чтобы Сноу принял наше общение за доброту и наказал ещë больше невинных людей. Или, что ещë хуже, снова увидеть Меррили и призрак еë сестры, попавший в ловушку еë отражения. Как бы то ни было, эта девчонка носит значок моей девочки. Значок обеих моих девочек. Тот, который я считал потерянным. Словно знак от тех, кому я обещал много лет назад. Мизинец с мизинцем. Нарисованные плакаты. И эта девчонка, с глазами моего лучшего друга, может ли это быть так? У мальчика не так много шансов, но, если он хоть немного похож на своего отца, то будет достаточно симпатичным. Кажется наивным игнорировать страх после стольких лет, после стольких смертей, но если я преодолею пьяный дурман, то смогу вспомнить гораздо более молодого и менее отвратительного Плутарха Хевенсби, который говорил мне, что всë, что нам нужно, — это время. И это всë, что у нас появилось. — Что это? — я позволяю себе проявить наивность. — Неужели в этом году я действительно заполучил пару бойцов? Пит начинает обрабатывать синяк, и я определëнно ударил его слишком сильно, но это может сработать нам на пользу. — Нет, — указываю я на лед, — пусть синяк будет виден. Зрители подумают, что ты сцепился с другим трибутом ещë до того, как выйдешь на арену. — Это против правил, — поправляет он, и я сдерживаю смех. Этот бедный мальчик понятия не имеет об игре, жертвой которой он стал, но уже готов соблюдать правила по прихоти игроков, которых даже нет на доске. Моя собственная нарушительница правил, Мэйсили, смотрит на меня поверх плеча Пита, и на еë щеке появляется отметина в форме руки нашего эскорта. Она носила эту отметину на арене вместе со своими жетонами. — Только если тебя поймают. Этот синяк будет означать, что ты дрался, но тебя не поймали. Ещë лучше. Да, я могу поработать с ним, заставить зрителей думать, что он крутой, как они это сделали со мной, только на этот раз я не допущу ошибок. Девушка — это совсем другое дело, но если она хоть немного похожа на Бердока, то через неделю весь Капитолий будет плясать под еë дудку. И это не считая того опыта, который, я уверен, дал ей отец, как и нам с Блэр. Эта девочка была его гордостью и отрадой, я уверен, что она также является его наследием. — Ты можешь попасть этим ножом по чему-нибудь, кроме стола? Она прищуривается, и я сразу понимаю, в чëм проблема: она мне не доверяет. Что так же справедливо, как и раздражающе. Она смеривает меня взглядом, а затем метает нож со стола прямо между двух балок в стене. О, Берди, как я мог тебя недооценивать. — Встаньте сюда. Вы оба. Я встаю и веду детей за собой. Я проверяю их тела на наличие мышц, каких-либо неизлечимых травм, явного недоедания и не нахожу ничего плохого. Они оба достаточно привлекательны, так что реклама их не будет пустой тратой времени. В моей груди, прямо над сердцем, вспыхивает что-то новое. Это чем-то похоже на то, что я чувствовал, когда взорвал последнюю бомбу на своей арене, но на этот раз всë более контролируемо. Мне нужен призрачный голос Ленор Дав, чтобы понять, что это за мерцание. Надежда. Мой последний акт искупления, а может быть, и первый. Я спасу хотя бы одного из этих детей. Возможно, завтра снова взойдет солнце, но я увижу это не один.